Твои, мои, наши демоны

Отлично, suka, его ведет. Кошмарно быстро, ужасно сильно и бесповоротно. Он видит лицо Наполеона: подрагивающие веки, вены, проступающие от напряжения на висках – и чувство такое, словно сам сидит в этом чертовом кресле, а не стоит за стеклом, разрабатывая короткий, но действенный план. Он видит и едва справляется с гневом, потому что до ужаса сильно хочется подойти и вырвать внутренности всем тем, кто позволил себе не только причинить боль, а даже просто притронуться. Чешутся костяшки, зудит между ребрами и, blyat', как же это, оказывается, больно. Сопереживать, видя страдания, трястись за чужую шкуру хлеще, чем свою, и страстно, необоснованно желать защитить. Так, что до одури, до набатного шума в барабанных перепонках. Илья тщательно старается удержать контроль. Сцепляет зубы, да так, что хрустят и, наверное, крошатся, сжимает кулаки. Рано ещё, рано – и грудью на амбразуру, и тенью туда, к электрическому свету. Но выжидать миг за мигом все сложнее. Он не знает, что испытывает Соло, лишь ловит взглядом, как бегут вниз по щекам крупные бисерины пота, как струйка крови касается приоткрытых губ. Он не понимает, но ощущает всем телом – огромную, чёрную волну сметающей все боли, яркие вспышки в несколько десятков вольт и одну четкую, ясную мысль, которая твёрдо вбита в голову каждому агенту. «Держись и молчи». Крепись – и ни слова. Ценой собственной жизни, ценой собственной свободы и не сломленной пока ещё воли. И его трясет от смешанных крепко, перепутанных эмоций. Илья хрустит пальцами, заходя по дуге, выверяя шаги и расстояние. Кроваво-красные ниточки понимания, осознания под слоем мышц вытягиваются в ровную струну, твердеют сталью, и это практически до крика, до сипа, до убитого стона. Он замечает, как Наполеон цепляется пальцами, ногтями впивается в подлокотники кресла. Он чувствует его – у себя, все там же, под кожей, и, наверное, это неправильно, но от всепоглощающего чувства связи никуда не деться. Илья шепчет – одними губами, что-то стандартно невразумительное, а в голове сплошняком грубый и жесткий мат. В данной ситуации только он и остаётся жестким: все остальное уже размякло в нем, обратилось глиной по вине ненужных, несуразных переживаний, окрасилось сочными оттенками ненависти. «Blya», – дышит Илья через слово. «Скорее», – судорожно дрожит в мыслях. «Paskuda, Napoleon, kuda polez?!», – злится он. «Не опоздай», – торопит сердце. «Vek tebya ne videt’ », – крадётся сквозь полумрак, трупами вымащивая себе путь. «Спасти и не отпускать», – не отводит от измученного лица глаз. И резко опускает тяжелые руки – вот вам, суки, справедливое возмездие. Получайте. Ударяет, раскидывая, прикладывает головой о ручник. Где-то впереди, как светлячок посреди этого мрака, яркий, белый, кричит Соло. Кричит отчаянно, но коротко, на один тон, вашу ж мать. У Ильи прибрежные волны в ушах обращаются штормом, и плывет перед глазами алой поволокой. Он рычит, и рык этот идёт из самых глубин – из души, замученной, запутанной и свитой кольцами. Оставляет на чужом горле драные, острые вмятины пальцев. Быстрее, быстрее, быстрее. «Не сдавайся». Наполеон выгибается дугой, он всклокоченный, взмыленный, глаза широко распахнуты, и Илье не надо гадать, расширены ли зрачки. Но зубы – зубы! – плотно сжаты, окрашены багряным, и в нем во всем читается неприступная стойкость. Он держится, разрывая поверхность сидения, выворачивая буквально наружу, упираясь носками туфель в подставку. Он терпит, дрожа всем телом. И Илья бежит к нему размашистыми шагами, срываясь окончательно, совершенно точно. Кого-то отшвыривает прямо по дороге, не глядя, не обращая внимания. Противно хлюпает вязкая жижа и с неправдоподобным звуком ломается позвоночник. Срать на это. Хотели злого агента КГБ – пожалуйста. Сами виноваты. Путы рвёт прямо на месте, предварительно вырубив дядюшку Руди и аппарат. Ёбаная адская машина. Ничего, многоуважаемый родственник Габи ещё успеет испытать все её прелести на себе. Обязательно, Илья слово дает. Честное, советское, нерушимое. Наполеон падает ему в руки, чуть скуля, но сразу же – сиюминутно – приходит в себя. Отстраняется, ведёт осмысленно взглядом по его лицу и, svoloch’, улыбается разбитыми губами. Чертов джентельмен, Чертов живучий ковбой. Ебучий Леон. – Соло? – Курякин. Сейчас как-то не до кличек. В глазах плывёт, идет рябью, и Илья в последний момент успевает подстраховать под руку. Но даже не касается – рамки приличий, собственной гордости, самостоятельности и много чего ещё, знаем, проходили. Соло старательно держит равновесие, демонстрируя всем своим видом, что он в норме. Да, конечно, принято. Они привязывают Руди – вместе, почти что дружно, и это ничего, что Наполеон путается пальцами и даже со второго раза не может завязать крепкий узел. Это ничего: потому что рядом Илья, потому что его руки в два раза более ловкие, и даже одним своим присутствием он вселяет уверенность. И хотя мышцы все еще сводит от недавних экспериментов, в Соло словно открывается второе дыхание. – Не думал, что придешь за мной, – хрипит он, и в горле ком, и шептать перебитыми губами все еще трудно. – Меньше думай, – сипло бросают в ответ и резко дергают рычаг. – Я никогда своих не бросаю. За спиной колышется пламя – но и черт с ними, с огнем и дядей Руди, они им не сдались. Сильная ладонь сжимает плечо, и Соло впервые за долгое время чувствует себя под защитой. А Илья ощущает, как от рассеянного, с ноткой скептицизма взгляда теплеет на душе, и замирает внутри него, стихает ярость, прирученным зверем опускает голову на лапы иссякнувший гнев. Suka. – Но это не значит, что мы теперь друзья, Ковбой. Ты все еще мне противен, – говорит он, и неясно, кого и в чем пытается убедить этими словами. Потому что довершает мысленно: «и дорог, мудила американская», потому что привязан, не оторвать, и внутри, между ребрами, пускают корни чувства, имя которым он не решается дать. А Соло, прозорливая скотина, наверняка это знает. Так что тянет ехидно, лукаво: – Спасибо, – и пожимает ледяную ладонь своей горячей рукой, – Илья.