Твои, мои, наши демоны

      — Мы... мы, кажется, соседи по комнате, верно?       Наполеон поднимает глаза от томика Франсуазы Саган и, должно быть, ловит сердечный приступ. Из-за чего? Да вот из-за этой пары внимательных, пристальных голубых глаз.       — Соло, да? — улыбается высоченный блондин, расположившийся на пороге его комнаты, и покачивает спортивной сумкой. — Наполеон?       — Да, — вопросы как-то обезоруживающе просты, и потому Леон не может сразу собраться.       Он тянет и молчит, даже не начиная флиртовать. Ему бы прямо сейчас с обрыва вниз — как обычно-привычно, — но что-то не получается. Ему бы хитро прищуриться и многообещающе окинуть этого незнакомца заинтересованным взглядом, а не... а не вот это вот все. Спертое дыхание и ошалевшее сердцебиение, красота.       Дорогой боже, если ты действительно есть, объясни, за что мне это!       — Отличненько, — блондин плюхается на кровать напротив, не спросив разрешения. — Я Олег, приятно познакомиться.       — Oleg? — Соло смакует имя на языке, словно привыкая, и, видимо, начинает просекать фишку. — Русский?       — Ага, — радостно возвещает Олег. — Я и брат мой. Он, кстати, будет жить с нами.       Вот так просто — "будет жить с нами". Не удосужившись узнать чужое мнение, не попросив разрешения. Олегу оно, наверное, вообще ни к чему. Его даже не заботит то, что в узкой комнатке университетской общаги всего две кровати. Восхитительной наглости мужик.       — Брат? — уточняет Наполеон, удивленно приподняв бровь. — И где же он будет спать? На полу?       Соло закидывает ногу на ногу: в нем потихоньку вскипает злость. Нет, он, конечно, не против двух парней — горячих парней, посмотрите на Олега! — но такое поведение переходит все границы.       — Ну-у-у, — Олег воюет с собачкой молнии на сумке и не сразу поднимает на него глаза. Потом сладко жмурится, лукаво косится на дверной проем. — Как тебе...       — Вот только пошути, — громогласно доносится со стороны коридора, — и я тебе все пальцы на руках сломаю!       В комнату протискивается такой же Олег, только волосы у него аккуратно зачесаны, а не торчат во все стороны. Он тащит на спине здоровый рюкзак, периодически бросает на брата испепеляющие взгляды, так что замечает Наполеона лишь некоторое время спустя.       — Илья Курякин, — здоровается коротко, по-мужски крепко жмет ладонь, — не обращай внимания на этого придурка.       Наполеон и не обращает — т е п е р ь. Он просто сжимает чужие холодные пальцы, цепляется глазами за красивые черты лица и напряженно молчит. Молится внутренне, чтобы эти двое не оказались с ним на одном факультете.       Милостивый боже, ты же слышишь? Впервые в жизни прошу: мне т а к о г о счастья не надо. Честное — как у них там раньше говорили? — пионерское!

***

      "Милостивый боже" оказывается тем еще противным старикашкой, так что близнецы Курякины преследуют Соло повсюду. На парах садятся через ряд, в столовой занимают соседние места, а стоит вернуться в общежитие, так они уже режутся в шахматы. Да так увлеченно, что Наполеон не раз и не два за вечер чувствует себя облапанным с головы до ног.       Наполеон! Тот самый, который раньше к старшекурсникам подкатывал так лихо, что у тех попросту не было сил "откатить".       И какого черта эти русские перевелись к ним в середине года? Жили бы себе спокойно на родной земле, Соло их приезжать не просил.       Вообще — боже, услышь! — не просил.

***

      — Ну что, лапочка, — еще никогда Соло не ставили в ступор его же любимыми словами, — кто тебе из нас больше нравится?       Олег напирает день за днем, и Наполеон просто теряет дар речи от его упрямства. Он всеобъемлющий, он таскается за ним везде: сторожит в библиотеке, загребущими лапищами ворует еду с прикроватной тумбочки. И ночью — нет, боже, ты прикинь! — когда Курякины укладываются на жалобно скрипящей кровати "валетом" мозолит спину Соло внимательным взором.       Наполеон, конечно, душка и ему нравится внимание, но Олег ходит по грани. Это лишнее.       — Olezhka, — он улыбается и треплет блондина по щеке, — ты слишком настырный. Убавь пыл, а то уйду к Il'ye.       Да-да, шуточки за шаг от фола — их чокнутой троице не привыкать.       — Попробуй, — фыркает Курякин, — Илья даром что старше на пару минут, но вот все красота, ум и говорливость у меня. Прогадаешь, Соло, милый.       Соло знает: у Ильи большие проблемы с гневом, поэтому половина мебели в их комнате обычно разгромлена вдрызг, но это "милый", сказанное фамильярным тоном, доводит его до предела.       Какого хрена он вообще намекнул Олегу на свои предпочтения? Жил бы спокойно.       Знаю-знаю, боже, сам виноват.

***

      — Да ладно?! — возмущается Габи, когда Наполеон заходит к ней в автомастерскую. — Можно было подумать, что что-то пойдет иначе!       Немка тихонько ругается себе под нос и яростно трясет гаечным ключом в сторону Соло, пока он сидит на капоте сломанной тачки и усердно пытается открыть энергетик.       — Убери эту гадость! — Теллер присаживается рядом и тут же затягивается сигаретой, тяжко вздыхает. — Мог бы давно бросить свой стриптиз-клуб и не пить эту дрянь!       У нее на очереди еще несколько автомобилей, нуждающихся в починке, и давняя головная боль в виде дяди Руди, что маячит под окнами и ждет ее обеденного перерыва. И да — именно она, Габриэлла Теллер — одна из двоих отличников их курса.       Второй — Соло, и работа вне учебы у него будет похлеще. Потому что оплачивать университет некому.       — И что думаешь делать? — Габи отбирает энергетик, кривится и отставляет на стол. — Тебе стоит выпутываться, братец Кролик, а то эти друганы из советских времен скрутят тебя в рогалик.       Соло нервно хмыкает: нет, он не против секса в принципе, но он против секса с Олегом. Он, безусловно, классный, но его приставания — которые, вообще-то, в духе Наполеона — доводят до колик и зубовного скрежета.       — Я бы Олегу даже за деньги не отсосал, — признается Соло и косится на подругу как-то очень виновато.       — А Илье, значит, отсосал бы? — улавливая настроение, подначивает Теллер. — Так твои слова толковать?       — Ну...       Наполеон вспоминает вчерашние сутки: сломанный телевизор, выбитая с размаху дверь, осколки вазы на полу. Все это — из-за потерянных братом часов. Илья был разъярен, как зверь, у него пылали глаза, и бежала кровь по рукам, а у Соло от его вида жалостливо щемило где-то под ложечкой.       — Не скажу, что меня заводит его гнев, — цедит он, пряча руки в карманы.       — Да кому ты рассказываешь? — смеется Габи. — Я что, тебя не знаю?       — Что?       — У тебя на лице большими буквами написано: заводит. Ой и лжец ты, Соло!       Докатились, боже.

***

      Соло приходит домой после двух ночи и не стучится в дверь. Задумчиво разувается в темноте прихожей и проскальзывает к себе. Курякины в такое время обычно уже крепко спят и их способен разбудить только выстрел из любимо-родной Царь-пушки.       — Где ты был? — когда Соло скидывает пиджак, свет в комнате резко включается.       Тусклый, неровный — от настольной лампы — но все же слишком яркий для его уставших от неона глаз.       — В смысле "где"? — Илья сидит за столом, и по его внешнему виду можно легко сказать, что он не расположен к долгим разговорам. — Я работаю, Il'ya, ты же в курсе.       Наполеон обескуражен: вопросом, Ильей, что не спит и вообще находится один в этих четырех стенах, и потому отвечает без масок, лицемерия. Устало и открыто.       — Прекрасно в курсе. Перестань так растягивать мое имя — ты же можешь произносить его по-человечески, я же знаю.       Илья качает ногой, скрипит подлокотниками, и, честно, это не самая приятная атмосфера для задушевных ночных бесед. Наполеон кривит губы в усмешке.       — Растягиваю я кое-что другое, — так и рвется с языка, и он не в состоянии сейчас себя удержать: — А имя твое... в чем проблема? Может, мне просто нравится.       Илья моментально краснеет — это видно даже в полумраке. У него пунцовые щеки и чуть дрожит правая ладонь, сжатая в кулак.       — Слышать не хочу об этом! — он вскакивает с места, и можно догадаться: он за секунду от срыва.       Идет к Наполеону — весь подсвеченный неверными тенями, неожиданно большой и очень пугающий. Соло цепляет пальцами галстук, снимает его и вытягивает перед собой, будто бы защищаясь. Илья замирает, произносит:       — Ты... ты можешь туда больше не ходить? — как-то горько и очень проникновенно, и внутри Леона словно рвутся со скрипом и криком все душевные струны. — Тебе ведь... необязательно?       Боже, да ты издеваешься, правда? Соло ходил по лезвию бритвы и так надеялся не с о р в а т ь с я, так уповал на то, что не найдет о т в е т а... А сейчас, в эту ночь, в эту самую минуту вдруг оказывается, что все это было з р я.       Потому что Илья уже у п а л, потому что Илья уже с головой во всем э т о м. Потому что он просто м о л ч а л, а сам Наполеон не д о г а д а л с я.       Это крайне нечестно, боже!       — Илья, — выдыхает Соло, не ломая голос, не играя с буквами, нет.       Просто выдыхает это имя как самое важное для него на всем свете — и делает шаг навстречу.       — Илья, — Курякин жмурится, сжимает губы, впивается пальцами в собственные ладони. Держится из последних сил. — Ты... ты серьезно?       В горле сохнет и совершенно нечем дышать. Наполеон останавливается за миллиметр от чужого лица, взглядом проходится по дрожащим ресницам, по сведенным бровям, по встрепанным волосам.       Дорогой боже, ты ведь это специально, да? Испытываешь, и с к у ш а е ш ь?       Ты прекрасно осведомлен, что я ведусь на твои и с к у ш е н и я, правда?       — Кошмар, — констатирует в самые губы, легко касаясь. Приникает, вздрагивая. — Кош...       Галстук повисает убитой птицей и летит прочь из рук, когда Наполеона припирают к стене, распинают на ней. Такого взъерошенного, разворошенного изнутри, готового на любой шаг.       — Олег, Олежка, он не подвел, — бормочет Илья, разрывая на нем рубашку и метя ключицы, — он не подвел и не подведет больше. Он... Габи... они...       Наполеону плевать — половины слов он не слышит, не хочет слышать, не может попросту. У него кровь в ушах шумит и стучит гулко в венах, бурлит, как море, и волнуется от каждого прикосновения.       — Я запер дверь? — спрашивает машинально, стоит Илье вздернуть его на руки, прижать к себе крепко.       Спрашивает и сам же отвечает:       — Запер, запер, — словно в бреду, шепотом, глухо. — И чаще запирать буду. И... с работы уйду, наверное, — Курякин прикусывает плечо, жарко выдыхает в шею, — уйду!       — Уйдешь, — категорично заявляют прямо в ухо, носом чертят дорожки по коже. — А еще мы комнату отдельную у куратора выпросим. Иначе однажды Олежка меня нечаянно до смертоубийства доведет.       Наполеон силится кивнуть — но не справляется, лишь сильнее цепляется ногами за поясницу, виснет, выискивая теплые губы в уютных сумерках.       Находит — и тонет с головой.