Твои, мои, наши демоны

      Илья почти перестает дышать, когда Соло обхватывает губами горлышко бутылки. У него заканчивается кислород в легких – вот так просто, стремительно, неизбежно, – пока Наполеон скользит ртом по стеклу, задумывается, невольно втягивая щеки. Blya.       Это чертовски красиво. Весь Наполеон – его несносный сосед по комнате и одногруппник – чертовски красив. Обычно, в учебное время, у него идеальный костюм с иголочки, пара блестящих запонок и тонна геля на черных волосах, но по вечерам, за дверями их крохотной однушки, Наполеон расслабляется. Перестает быть ослепительным – и становится невероятным.       Есть в нем какие-то нотки нежности сейчас: встрепанные беспечно локоны, устремленный в стенку взгляд, ямочка на подбородке и короткие рукава футболки, что вовсе не делают сердцу Ильи легче. Напротив, лишь выгодно подчеркивают стать фигуры и делают акцент на широких плечах, которых так и хочется коснуться рукой.       Эх.       Наполеон насаживается. Ртом на бутылку, естественно. Откровенная скука в его понимании – ни одной вечеринки в округе в пятничную ночь, – выглядит в глазах Ильи как настоящее порно. Приходится срочно вспоминать методики для дыхания и поспешно сглатывать слюну.       – Курякин! – в колено прилетает карандаш, и Илья вздрагивает: всем телом, резко, больше от неожиданности, чем от боли.       Вспыхивает весь, как спичка, и поднимает глаза, едва не кипя. Напротив – Габи, староста, отличница (родители Ильи назвали бы ее еще и комсомолкой), сидит, улыбаясь во все тридцать два. Щурится слишком хитро, но капельку понимающе.       – Мы допишем проект или нет? Время за полночь, а Уэверли завтра спуску не даст.       Под кожей разливается жар, сводит челюсть, немеют пальцы. Илья предполагает, что со стороны выглядит как идиот: зависший, залипший, залюбовавшийся. Но как тут не любоваться, если Соло вытворяет такие, chert, вещи. Ему даже не стыдно.       – Конечно, – выдавливает через силу, старается не смотреть на Габи, что скептически поднимает бровь.       Не верит. Ну как же.       – Я серьезно.       – Конечно.       Он прекрасно понимает: стоит отвести глаза, вернуться к конспекту, потому что завтра им уже на защиту, углубиться в экономические сводки и политические таблицы, но… но Соло чуть наклоняет голову к дверному косяку, выпускает, наконец, злосчастную бутылку, и под приоткрывшимися губами мелькают кромка зубов и язык.       Илья выключается из реальности прежде, чем успевает что-либо предпринять.       Он кусает карандаш практически до хруста грифеля внутри, сцепляет ноги в коленях – лучший способ снять напряжение, ага, – сжимает кулаки. До побелевших костяшек, до выступивших вен.       Габи с соседнего кресла издает сдавленный, но весьма ехидный смешок. Потом затихает на мгновение и:       – Кажется, я тебя понимаю.       Соло облизывает губы. Не шустро, едва коснувшись, а с толком и расстановкой, черт бы его побрал. Опирается ладонью о дверной косяк, небрежно покачивает бутылку и одновременно с этим сводит Илью с ума. Доводит почти до грани.       Потому что видеть его губы – мокрые, покрытые блестящими капельками оставшейся шипучки – жарко. Душно, очень опасно.       Илья слышит, как в воцарившейся тишине гулко стучит его сердце. Тяжело ударяется о ребра, отбивает барабанную дробь и будто бы силится оторваться от удерживающих его вен, чтобы сорваться, упасть прямо в пятки и остаться там, бездыханным и тихим.       Наполеон сипло ругается, стирает остатки газировки с губ пальцами – и потягивается, полностью довольный жизнью. Илье плохеет за считанную секунду.       Он закрывает глаза, жмурится так, что под веками проступают красные пятна, начинают пульсировать и кружиться. Мысленно высчитывает мгновения, пытается выровнять дыхание. В голове – пустота, пустыня, сменяющаяся ураганом, штормом, и посмотреть на Соло снова физически страшно.       Потому что еще одно такое касание – откровенно-провокационное, распутное, – и грянет срыв.       Илья чувствует на языке привкус дерева. Цепляет рукой подлокотник дивана. Молчит.       Сердце в груди колотится, как бешеное, и, наверное, его не получится остановить.       Zamorskaya suka.       Габи тычет в него пальцем, потом – ручкой, и колпачок щекотно путается в ткани его поло. Илья отмахивается, но продолжает прятать взгляд.       – Наполеон, ты очумел?! – вдруг шипит она рассерженно: – Что творишь?       – А?       Судя по голосу, Соло смеется. Засранец.       – Если Большевик двинет кони раньше защиты, я тебя лично сгною с лица Земли, слышишь?       Илья пунцовеет лицом – и, судя по ощущениям, дополнительно ушами и шеей, – сжимает зубы на кончике карандаша.       – Если у тебя тотальный недотрах, – змеей свистит Габриэлла, – то ты должен решать свои проблемы за пределами этой комнаты. Нас это не касается. Если ты домогаешься конкретно Ильи – делай это, пожалуйста, не настолько похабно. Курякина скоро удар хватит, что мы тогда делать будем?!       Краска сползает на косточки ключиц, растекается под воротником футболки, и Илье плохо, очень и очень плохо. Он готов провалиться под землю от стыда, позора – и возбуждения. Какие там к черту конспекты, проекты?       – А если оба? – мурчит Соло, и, черт, от звуков его голоса у Курякина кругом идет голова.       – Что?       – Оба варианта, тобою названные. Что, если… что, если они оба верны?       Удивление заставляет чуть ли не подпрыгнуть на месте и уставиться на Соло. Илья не контролирует этот процесс – его просто передергивает от макушки до пяток, а глаза распахиваются сами собой.       Наполеон, привалившись к косяку боком, показательно выпячивает задницу, стреляет в него наглым, абсолютно пошлым взглядом. Илья стонет – тоже против воли.       – Ух ты, блять…       Габриэлла подбирает ноги под себя, анализирует всю открывшуюся ей картину, а потом коротко хихикает в кулак. Разом сметает вещи в сумку и спархивает с кресла быстрее, чем Курякин успевает поймать ее за запястье.       – Габи, не бросай!       Последний рывок – всегда самый отчаянный. Но, как видно, и самый пропащий в данном случае.       – Это не я Соло глазами ела, – отрезает Теллер с порога: на ней уже, в мгновение ока, плащ и модный шарфик. – Справляйся теперь сам, девственничек!       – А проект?       – Сама допишу. Активней будет, – заминается, словно просчитывая слова наперед, а затем, не сдержавшись, заходится звонким хохотом, – вот оговорочка-то… к месту.       Жалобно хлопает входная дверь. Илья провожает захлопнувшуюся створку взглядом, пытается найти пути отступления. В крайний миг все, как обычно, становится до одури страшным.       – Умница, – в голосе Соло нет неприкрытой насмешки, только игривость и предвкушение. – Учеба подождет.       Он седлает колени Ильи – просто опускается сверху внезапно и мягко, елозит по джинсе джинсой, улыбается, прикрывая глаза. Застывает на секунду и, наконец, отставляет злосчастную бутылку. Снова лижет губы: свои – коротко, будто пересохли от ожидания, Ильи – широко и со старанием.       Курякин заходится вздохом. Тот просто встает ему поперек горла, потому что… потому что здесь слишком много всего. Пальцы на его щеках, чужая грудь, что прижимается к его собственной, мужские теплые бедра, приятно давящие на пах, упругая задница, которая ощущается даже под двумя слоями ткани. Весь Наполеон – от головы и до ног; льнущий, зовущий каждый движением, полностью открытый.       С пьяной поволокой в глазах и совершенно блядской улыбкой.       Nu zayebis'.       – Ты… серьезно?       Два слова звучат безнадежно, хрипло и взволнованно одновременно. Наполеон кивает, склоняется к самому уху… и вдруг толкается вперед, резко и рвано, упираясь стояком прямо в живот.       – А что, не похоже?       Tvoyu mat'.