Твои, мои, наши демоны

      Габи умная девочка. Она умеет только глазами сказать о том, насколько ты идиот, и одним движением тонкой руки отбить все желание пить.       Большевик закидывается коньяком, будто водкой, и будто тот родной и давно уже струится по венам. Соло старается даже не коситься в его сторону — согласно методе взглядов-жестов Габи будет только хуже.       — С победой, — поздравляет Уэверли, а у Наполеона кошки в душе скребутся.       И гадят. От всей своей кошачьей души. Потому что, знаете, он масштабно так подставился.       Габи красуется синяком и рядами царапин-кровоподтеков на плече, и Наполеон пытается погладить рану взглядом. Ему нужно сейчас проявить заботу, нужно сделать хоть что-то — просто чтобы не зацикливаться.       На том, что произошло. Наверное, он повел себя не до конца правильно.       Соло касается рукавов рубашки, начинает закатывать их так остервенело, что напарники дергаются и странно косятся. Уэверли пожимает плечами — и отчаливает. Хорошо, если надолго. Наполеон очень надеется, что он даст им передышку и попросту свалит в далекую Британию, где ровно в пять вечера чай, а в десять можно сворачивать на боковую.       Слишком педантски.       — Ты в порядке? — Габи облокачивается на резные перила, трогает вначале белоснежную ткань платья, а после касается пальчиками волос, приподнимает солнечные очки за дужку. — Ну, внутри. Потому что внешне уж точно не.       Наполеон хмыкает. Он точно "не". "Не" — не в порядке. "Не" — недостаточно.       А еще "не" — не знает, во сколько в СССР принято закидываться баранками и кипятком под мерное тарахтение радиоприемника. Или там пьют сугубо и строго — только водку?       А еще дышат всегда хрипло и так, будто все происходящее вокруг — сплошное недоразумение, и как вообще эта земля американцев носит, а?       Интересно.       — Скорее всего, — максимально расплывчато, тихо и не совсем ярко. Рукава рубашки давят на кожу, впиваются, и галстук удавкой крутится на шее. — Мне кажется, что нет.       — Тебе не кажется. У тебя даже на висках жилки стучат, — у Габи в ушах дрожат сережки, а еще чуть подрагивают пальцы, когда она осторожно накрывает его руку своей. — Не щурься против солнца, тебе не идет.       Соло много чего не идет. Например, быть таким потерянным. Или разбитым. Или честным с самим собой.       Или все вместе.       — Я поцеловал его. После того, как отдал часы.       — Я поняла. — Теллер улыбается так, словно рождается в небе новая звездочка, а потом удивительно чутко молчит, выдерживая паузу: — По крайней мере, катастрофы не случилось.       Вообще-то, случилось. У Соло все под ребрами вниз ухнуло, об пятки стукнулось и комом к горлу поднялось. И стало похоже на Хиросиму после сорок пятого. Если это не катастрофа, то Наполеон не знает, что еще этим словом называть.       — Дай ему привыкнуть. Внимание со стороны мужчины... вообще внимание — оно Илье в новинку.       Габриэлла старается, подыскивает фразы и формулировки, но, вот честно, Соло бы никогда не обратился к ней за сеансом подобной психотерапии. Потому что такая Габи — не та, к которой он привык и привязался. Можно не обращать внимания на наличие копоти в прическе и гаечного ключа в руке, но такая речь, эти предложения — они сразу в глаза бросаются, режут слух. Ощущаются как нечто инородное в ее облике.       Но, хорошо, Соло действительно благодарен за старания. Прозвучит, наверняка, внезапно сентиментально, но он ценит заботу. И помощь. И тех людей, что рядом появились.       Неожиданно и откровенно, да? А еще очень на него непохоже.       — Мое внимание. Оно не в новинку, он просто его отторгает, Габи. Оно ему не нужно, не важно, не...       Наполеон обрывает себя. Курякин замирает на пороге, делает пару нечетких шагов с бутылкой и бокалом в ладонях. У него расслабленные плечи, блики скачут на очках, и солнце путается в светлых прядях. А еще рукава куртки подняты так, чтобы было видно часы. Чтобы особенно сильно было заметно — они снова там, где надо. Греют кожу, нервы под ней и мерно бьющееся сердце.       — Мда, — констатирует Габи, перехватывая его взгляд. — Возможно, насчет катастрофы я ошибалась.       Соло хочет кивнуть, потому что определенно, ошибалась и крупно, но его опережают:       — На все сто, — сухо и ровно говорит Илья, роняет бутылку на столешницу и пальцами скользит по горлышку.       — Прости?       — Я все слышал, ты все поняла, Ковбой во всем спалился. Еще пояснения?       Большевик жмет плечами под смешок Теллер, а у Соло, кажется, дыхание встает поперек горла. И грудину распирает, будто вот-вот рванет, к чертям разнеся кости, разворотив мясо, и жилы, и вены. Святой Боже, ты там... ты вообще это слышал?!       — И? — давит Габи, и, серьезно, ей так сильно хочется дойти до конца? — Мне не нужны пояснения, мне нужна реакция.       — Может, не будем доводить до апогея? — просит Наполеон, и в другой ситуации он бы не простил себе такого малодушия на личном фронте, но здесь все по-другому.       Здесь можно. Он не хочет услышать того, с чем не сможет смириться.       — Так ты уже довел.       Илья цедит слова практически спокойно, и только лихорадочный бег пальцев по стеклу выдает его истинные эмоции. Под безоблачным небом, под жарким солнцем становится до невозможности сложно дышать и жить. Наполеон, вероятно, не совсем ко всему этому готов.       — Мог бы дать мне в морду, Угроза, — чужое деланное безразличие заражает злостью, обидой, горечью, и Соло встает на дыбы. — Твой кулак и мою скулу разделяли миллиметры.       — Не счел нужным. Делай выводы.       Большевик уходит с балкона под восторженно-пораженный возглас Габи, а Соло, вот это новость, заново учится дышать. И жить.