Твои, мои, наши демоны

      С первого взгляда прошивает осознание — это он. Блондинистые волосы, голубые глаза. Улыбка, которая-не-до-конца на тонких губах.       Внутри лопается струна. Тугая такая, она вилась под кожей месяцами и годами, не давала вздохнуть и подумать здраво. Растревоженные жилы рвутся со скрежетом и распадаются на мелкие куски. Торчат в стороны, как взъерошенный веник, задевая органы, сердце, вены.       Это — от шока — почти не больно.       Соло столько искал его: и вот, он нашелся. Взгляд поднимает — и заглядывает прямиком в душу.       Совсем другой. Непохожий-похожий. Родной?       Запястье пульсирует коротким "простите?". Черные буковки высекаются вдоль и вверх по кисти, переплетаются дивным узором, незаметно, неощутимо. Соло замечает их только тогда, когда они складываются в фразу.       Он — тот, что сидит в аккуратном костюме, нога на ногу — озвучивает ее раньше него.       — Простите, мы знакомы?       Соло сглатывает. Слюна — вязкая, густая, липкая — застревает поперек горла, а воздух, теплый и душный, как перед грозой, забивает легкие до отказа.       Кажется, они вот-вот прекратят работать.       Он такой — чертовски — красивый. Сказочный. Нереальный.       Соло столько его искал: знал бы кто, боже.       Он думает в ответ — исступленно-рассерженно, чуть переминаясь с носка на пятку. Внутри бушует ураган, разметает кровь по полости, рисует красным узоры по коже с изнанки. Это, оказывается, иногда так волнительно-тревожно и трудно: посылать сигналы мысленно, просто очень-очень-очень сильно надеясь, что тебя услышат.       — Наполеон?       Да.       Он морщится — когда чертят незримо по предплечьям и ладоням слова, это всегда немного неприятно-щекотно — и неспешно расстегивает, задирает рукав. Под бежевой рубашкой чернильная вязь, расползшиеся, нанизанные на синеющие венки буквы. Его, Наполеона, имя.       Буквы нервные будто, разного размера — Соло слишком торопился, вклиниваясь в чужую голову ворохом безумных мыслей, шальным посылом. Он так по-идиотски сильно взволнован, что, ладно, даже не будет пытаться себя оправдать.       — Ты — Наполеон?       Словно не верит: щурится, прикусывает губу, пробирается под куртку взглядом пристальным и внимательным. Расчленяет на кусочки, выискивая сердце — сгусток энергии бурой-бурой. Проверяет.       Соло вздыхает — легкие судорожно сжимают в себе прохладный воздух, — открывает рот. Ему нужно, важно, жизненно необходимо произнести в ответ только одно.       То, что все ночи напролет с самого детства бьется в мозгах ошалевшей осой. То, что с десяти — верный спутник, вопрос №1 для своего соулмейта. То, что проело ему всю черепную коробку, выступало по коже не два и не три миллиона раз.       — Илья?       Короткое имя, четыре буквы, треклятый мягкий знак перед гласной. Теплое, теплее солнца по весне, ласковое, как мама поутру, и такое засидевшееся-под-ребрами, ложкой, ногтями, ножом не выскрести уже давно.       Наполеон терзал свое произношение полтора года, чтобы вышел чистый русский.       — Ты.       — Я.       Соло столько его искал: по толковым словарям, адресным спискам и отделам кадров.       Стирал в кровь подушечки пальцев, сидел за книгами до красных кругов под веками, тратил секунды-минуты-часы ради этого. Ради вот этого самого мига — когда он напротив, смотрит снизу вверх, с дорогущего дивана в приемной для журналистов, и прячет по уголкам губ усмешку.       Илья.       Все это должно быть не напрасно.       Кожа жжется коротким "я знал", и Наполеон не может глаз оторвать от каллиграфического почерка, от двух слов у собственного локтя. Он слышит их в голове голосом Ильи — слегка удивленным, но при этом мягким, уверенным — и старается не распасться на отдельные запчасти.       Струны невидимые, натыканные промеж ребер вздрагивают и расползаются кольцами с треском одна за другой. Весь его стержень — все то каменное, суровое, жесткое, чем он годы жил — тает стремительно-быстро. Это нормально?       — Еще скажи, что ждал.       Соло плюется этим, как ядом — а после поспешно выстраивает линию защиты. Наполеон больше не маленький мальчик, грезящий о второй половине единого целого, о долгой, счастливой, радужной жизни бок о бок.       Он попросту рад, что оказался не поломан. Ни больше, ни меньше.       Глупо ведь верить в розовые мечты. Правда?       — А ты хочешь это услышать?       У Ильи в глазах — как он и представлял — грозовое небо. Темные тучи, насыщенно-синий цвет с оттенками серого. Соло видит отблески сгущающихся облаков, заволакивающих радужку, свое отражение.       Сжатые губы, мощный подбородок и короткая футболка. А ниже — тексты-тексты-тексты черной скорописью, прямо по бледной коже, сильным рукам, рельефным мышцам. Сотни букв, одна к одной, рядами.       Объяснительные? Исповеди?       — Хочешь?       Соло столько его искал: и теперь отрицательно качает головой в ответ.       Он ни черта не ребенок, сказки не для него. А другого слышать не хочется.       Сердце замирает на половине кульбита, когда Илья поднимается и встает напротив. Он чуть выше него, не мощнее в плечах, но по силе точно не уступит. Талия, длинные крепкие ноги, красивые пальцы. Улыбка, что-почти-как-настоящая.       Наполеона таким не проведешь.       Наполеона таким не проведешь...       Наполеона таким не проведешь?       — Посмотри на руки.       Сердце отбивает чечетку об остатки ребер. Кости овивают осколки струн белесыми нитями, тонкими и мелкими. И в голове — пустота, ничего, ни мысли нет для ответа.       Соло собирает выдержку — всю, что была, всю, что не распалась. Вдыхает: в комнате тесно, и практически жарко, пахнет парфюмом и ландышем, близкой оттепелью.       Ему нужна миллисекунда — и песня про соулмейтов закончится. Как и любая другая детская сказка, что хороша только тогда, когда на улице вечер, а тебе нет восьми.       Он должен это сделать, должен пересилить себя.       Потом придется придумать, как жить дальше. Какую поставить цель, чтобы не загнуться после встречи с ним, таким своим.       Потому что он — Илья — его не выберет. Это просто немыслимо.       — Посмотри.       Соло опускает глаза так резко, будто прыгает в воду с разбега. И замирает.       "я ждал"       "я ждал я ждал я ждал"       "я ждал я ждал я ждал я ждал я ждал"       На коже — везде — бок к боку. Идеальным почерком, твердой, решительной рукой. И поверх каждой строчки — поперек, примостившееся — "Наполеон".       Господи... серьезно? Ты построил его мечты из гранита, чтобы было не разбить? Чтобы, хоть в чем-то, сделать капельку счастливым?       — Ты? Не может же..       — Не веришь? Я могу произнести.       Буквы плодятся, заползают под ткань, и Соло чувствует их над сердцем. Теплые, горькие, такие-глубоко-вовнутрь. Они греют и разгоняют мрак, заклеймляют.       "я ждал"       "я ждал я ждал"       — Я ждал. Я так давно ждал тебя, Наполеон.