Запятнанный

      Его тело испещрено столькими именами, обладателей которых он никогда не видел, что, кажется, мог назвать самый длинный список имен. Они сплетались, вырисовывали на коже завораживающий рисунок, плели черную, некрасивую и неравномерную паутину, и Питер путался в ней, словно в ловушке, хотя, хей, кто из них здесь Человек-Паук?       Он рассматривал свое тело так внимательно каждое утро, каждый грёбанный раз, когда видел собственное отражение в зеркале без одежды и, в самом деле, Питеру пора было бы прекратить это всё. Забыть соулмейта, забыть про свои надуманные проблемы и жить своей жизнью, простой жизнью подростка, веселиться и развлекаться. Но, вместо этого, будто насмехаясь над самим собой, он помогает людям в ужасном костюме, который точно не хуже того, что творится под ним. Иногда Питер благодарит бога за то, что костюм надежно скрывает всё тело. Его позор. Его наказание. Плевать на нормальную жизнь подростков. Разве у подростков такие тела? Нет. Именно поэтому Питер делал то, что делал.       Не в силах помочь себе — помогал другим.       В глазах уже жгло от этого всего, хотелось просто опустить веки и больше никогда не видеть, ослепнуть.       Но он снова возвращался взглядом к некрасивым комкам букв, буквально въедался, заучивал наизусть все имена, пересчитывал их, а сердце билось сильнее, громче, больнее, когда он читал новое. Иногда он видел его среди вороха букв, но не мог прочесть. Не потому что не хватало силы воли или не хотелось причинять еще больше боли, просто не мог. Потому что другие имена заслоняли его, втягивали в надёжный переплет чернильных нитей, упрочняя ловушку, в которую когда-нибудь упадёт Питер.       Ему страшно. Действительно страшно думать, что когда-нибудь имя появится на лице или руке, ведь, хей, до этого момента совсем недалеко и он совсем не знает, что будет делать в тот момент. Горько и страшно одновременно.        Обидно.       Сколько раз он слышал, что родная душа, соулмейт, твоя половинка — самое прекрасное, что может произойти с тобой в жизни. Паркер тоже восхищался этими парами, тела которых были чисты и прекрасны своей пустотой. Чьи лица светились от счастья, когда они видели свою пару, когда говорили о ней, когда у них в жизни появлялось что угодно, связанное с соулмейтом. Иногда Питер пугался их: боже, такая зависимость от одного лишь человека. Как они живут вообще? Когда смотришь на другого и мир вокруг пропадает, а все вокруг чувствуют себя неуютно — слишком интимная сцена. Ну, а если не смотрят, то касаются друг друга. Руками, кончиками пальцев, коленями, плечами. Касаются чем угодно, лишь бы быть ближе.       Когда на теле появилось первое имя, он засомневался, но не пал духом — видимо, его соулмейт действительно уже взрослый, и не стоит придавать этому большого значения. Всё ещё образуется, это ведь его родственная душа, не может же он пытаться причинить ему боль непонятно за что? Не будет же создавать в его теле черную дыру из надписей? Не хочет же заставить возненавидеть себя?       Когда на коже появилось, буквально расцвело на глазах второе, пятое имя, то осознание навалилось неподъемной нишей. Да, может. Будет. Хочет.        И Питер возненавидел.Распахнутой, раскуроченной душой, болящим сердцем и грязным телом. Всем, что имел. И остался ни с чем.       Иногда ему казалось, будто его тело с детства было таким: грязным, с чернильными разводами, некрасивым, неправильным. Питер чувствовал себя грязным, запятнанным, заклейменным, из-за чего к горлу подкатывать ком, а пальцы сжимались в кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. Он в очередной раз подавил вздох и надел одежду с длинными рукавами.       Ему казалось, что это болезнь, какая-нибудь странная фобия, но он ничего не делал, чтобы спастись. Он всегда носил толстовки, свитера под горло, никогда не переодевался с парнями вместе, всегда проверял дверь, когда заходит в ванную, и спал в пижаме. Имена распространялись по нему, словно какая-та зараза, заполняли все пространство на коже. Иногда казалось, будто они измазали его даже изнутри, змеились под кожей, вызывая дрожь неприятия.       Каждое появление имени сопровождается яркой, острой болью, и Питеру стоило бы уже привыкнуть к ней, но когда он ощущал её снова, всё равно вздрагивал, будто в первый раз, путая душевную боль с физической, смешивая это всё в безумный коктейль и выпивая всё огромным глотком, чувствуя горечь на языке.       Чаще всего это происходило ночью, и он, просыпаясь от боли, мучился до самого утра от невозможности заснуть из-за неприятных мыслей, наполнявших его голову. Иногда ему не везло, и она заставала его днем, в школе, каждый раз заставляя Питера замирать на пару минут, а после отмахиваться от беспокойства Неда, ведь это — его личный позор, его боль и его слишком личные проблемы, о которых не принято говорить посторонним. Не принято признаваться самому себе. Он — веселый сосед-паук с мальчишеской улыбкой, который, как все подростки, стеснялся показывать свое тело. Нет ничего, о чем стоило переживать, правда. Верьте ему, да.        Он помнил то, что не давало ему сорваться. То, что показывало, что он еще стоял на краю, он не в пропасти, блять, он стоял ногами на твердой земле, а не летел вниз головой, чтобы разбиться об острые скалы.       Паркер патрулировал город. После того, как появилось новое имя, он снова не смог уснуть, бездумно пялясь в потолок, пока глаза не начали болеть. Он носился в ночном небе, надеясь, что ветер поможет вытрясти из головы навязчивые мысли, смотрел на бесчисленные звезды и почему-то ему казалось, что собственное тело когда-нибудь тоже будет таким: черным, с маленькими звездочками чистой кожи. Он вздрогнул, захотелось обнять себя руками, чтобы согреться от внезапно набежавшего холода, неприятно спустившегося по хребту, от шеи до копчика.       Его нещадно трясло, колотило, но он лишь шел дальше, потому что, хей, когда Питер придавал значение своим проблемам? Когда не раздирал свои раны еще больше, словно маленький ребенок, постоянно сдирая кровавую запекшуюся корочку? Наконец он решил, что пора возвращаться домой, потому что от мыслей кружилась голова, а может, виной тому был недосып — Паркер не знал наверняка. Питер понимал, что носиться по городу с таким настроением — не самая лучшая идея. Хотя, в последнее время все его идеи — полнейшее дерьмо. Начиная с желания рассказать обо всем Неду и заканчивая самоубийством.       Но внезапно сработало его паучье чутье, и он, забыв обо всем, понесся на полу-всхлип чьей-то жертвы, приглушенные звуки ударов и дерзкий смех, который затрагивал что-то внутри, заставляя ускоряться все больше и больше, буквально рвать жилы для того, чтобы успеть.       Увидев, как какого-то парня зажали у стены несколько других парней, в Питере заклокотало чувство несправедливости. Он громко воскликнул, но не успел ничего сделать — парни быстро скрылись за углом, попутно выкрикивая ругательства и угрозы. Пару секунд Питер метался, решая, в какую сторону броситься, но увидев, как парень медленно сполз по стене, понял, что ему помощь нужна больше. Паркер подошел к подростку, который сидел, словно сломанная кукла, с нелепо расставленными по бокам руками и неестественно выпрямленными ногами прямо на грязной земле, возле мусорных баков, погруженный в себя, не обращая внимания ни на что. Взгляд пустой, какой-то обреченный, замкнутый, и Питер уже почти решился сбежать с этого места, подальше от странного парня, двора и ситуации, когда глаза жертвы вдруг устремились на него, поймав его взгляд. При этом парень повернул голову и даже в такой темноте, Питер увидел темное пятно на щеке подростка.       Чернее ночи.       Паркер с ужасом понял, что это пятно — имя, и тут же осознал, что когда-нибудь тоже будет таким: сломанная кукла с пустыми глазами и чужим именем на лице. Будет запятнанным.       — Мое тело — сплошное черное пятно. Занятно, правда? — он горько улыбнулся, а Питер не знал что делать, бегая глазами по расписанными граффити стенам, будто ища ответа в разноцветных бессмысленных словах.       Он мечется меж двух огней, словно мотылёк между двумя включенными фонарями: сбежать, скрыться от внимательного взгляда пустых глаз, или остаться. И даже если Паркер заранее знал, что именно выберет, он медлил. Потому что надеялся на свое благоразумие, надеялся, что передумает. Ведь это действительно безумие — показывать первому встречному свое испорченное именами тело. Безумие, но такое нужное после очередной метки на теле. После очередного разочарования. После боли и невеселых мыслей. Ему нужно лекарство.       — Противно, да? Считаешь, что зря спас? — Питер слышал громкий стук сердца, чувствовал, как оно ощутимо и беспорядочно билось где-то внутри, будто пытаясь на азбуке Морзе донести до него что-то. Паркер знал — если он останется, это ему аукнется. Знал, что из-за этого могут быть проблемы, а он будет корить себя. И поэтому…       Сделал шаг навстречу.       Слегка подрагивающими от волнения пальцами, схватился за края самодельной маски и, почувствовав на себе непонимающий взгляд, стянул ее, сразу же начинав нервно мять. И смотрел. Искал, чёрт побери.       Понимание. И нашел.       Ухмыльнулся — буквально отзеркалил горькую, потерянную улыбку напротив —и стянул костюм по плечи, проследив взглядом новое имя, появившееся этой ночью. Вокруг него краснела воспаленная кожа, словно цветами оплетающая красиво написанные буквы, и он снова чувствовал. Буквально сосредоточился на ощущении, потому что если перестанет — его просто затопит. Мыслями, эмоциями, противоречиями.       Он чувствовал облегчение.       Они молча шли по улице, усеянной бледно-желтыми пятнами от света фонарей. Иногда переглядываясь, они словно на секунду становились нормальными подростками, такими, какими должны быть: беспечными, веселыми, с детскими глазами.       И даже если каждый из них знал, что это неправда и они давно уже не дети.       Им все равно не хотелось прощаться с этим мгновением.       В конце они застыли посреди улицы, не зная как лучше попрощаться, и в конце концов, Питер не выдержал. Он сделал шаг вперед и, чтобы не передумать, крепко обнял парня, почувствовав неуверенное объятие в ответ. Он слышал, как бьется в спокойном, правильном ритме его сердце, посылая по телу волны умиротворения. Совсем не так, как до этого: словно птица, пытающаяся вырваться из ненадежной грудной клетки.       — Теперь все будет хорошо. Теперь мы не одни, — он лгал, нагло лгал, потому что, черт побери, уже ничто никогда не будет хорошо. Точно не с ними, не сейчас, не здесь. Но.       Он всё ещё лгал. Потому что так нужно. Им обоим.       — Не думал, что Человек-Паук такой сентиментальный, — глухо и насмешливо произнес голос, но Питер чувствовал, как ладони сжимали костюм под лопатками, как тело доверчиво прижималось к нему, а лоб упирался в его плечо, и он улыбался. Открыто и просто. Так, как не делал этого давно.       Просто улыбался. И восходящее солнце освещало его улыбку.

***

      Каждый вздох взрывался в груди сильной болью, зарождая внутри панику и страх задохнуться. Из последних сил Питер наполовину — на сколько хватило силы воли — стащил маску, наконец-то позволяя прохладному воздуху наполнить его лёгкие. Хоть и со жгучей болью, хоть и с неприятным свистом, но дышать. Воздуха не хватало, он дернул руками, будто пытаясь сделать хоть что-то, но руки не двигались. Он лежал, не в силах пошевелиться и чувствовал, как начинал по-настоящему задыхаться от поступающей паники. Перед глазами еще мелькали синие и красные цвета, а в мыслях были лишь вопросы: смог ли он помочь мистеру Старку?       В порядке ли он? Чёрт, Питер должен беспокоиться о себе, а в это время думал лишь о Старке. Но, вот честно.        Если это его последние минуты и он умрет от удушья потом.       Он ни о чем не жалел.       Что-то коснулось его плеча и он, резко перевернувшись, вяло дёрнул руками, а перед глазами снова появился образ падающего на него грузовика и красно-синего щита. Лёгкие горели от недостатка кислорода и он только хрипел, не в силах даже закричать.        — Эй, Паучок, спокойно, свои, — в голове предательским эхом повторялось «мой», и он совершал просто титанические усилия, чтобы заставить руки безвольно опасть на землю. Взгляд нехотя сфокусировался, и он увидел лицо Старка, хотя и до этого узнал его голос. Живой. В порядке. И внезапно, впервые, наверное, за все время их личного знакомства, Паркер пригляделся, понимая — ни хрена Старк не в порядке.       Глаза, чертовски притягательные раньше, сейчас запали, словно потерялись, уменьшились, утонули в синяках, выражая только что-то неуловимое и… всё. Глаза просто мертвые. Словно бесцветные. Не принадлежащие Старку. Кожа, сухая даже на вид, похожа на бумагу, а когда Питер увидел болезненный изгиб бровей, захотелось провести пальцем и расправить эти складки.       Пожалуйста, мистер Старк, остановитесь. Мистер Старк, вернитесь. Мистер Старк, перестаньте.       Из горла вырвался стон облегчения, когда мужчина склонился над ним и прикрыл головой солнце, страх с паникой быстро отступили на задний план. Он только сейчас понял, что дрожит, что его буквально трясет в руках Старка, а в лёгкие наконец-то ворвался спасительный воздух.       У него было какое-то странное ощущение, но он не хотел о нем думать. От присутствия Тони становилось легко-легко, будто с него сняли груз супергеройства, беспокойства и лжи. Все проблемы отошли на задний план и он впервые за долгое время почувствовал себя просто человеком. В голове было пусто, будто ему сделали перезагрузку, хотелось остаться в этом мгновении навсегда. Он не желал возвращаться в реальность, где его тело испещрено именами, где приходилось носить маску беззаботности и врать всем в глаза. Пожалуйста, мистер Старк, не уходите.       Но он ушел. Улетел в своем красно-золотом костюме, бросив напоследок короткое «отвоевался». Он пытался хоть что-то сделать, хоть немного помочь Старку, снять капельку груза с его плеч, но всё, что он мог — это лежать, пялясь в небо и чувствовать расползающуюся по всему телу боль.       Он действительно бесполезен.