Запятнанный

      Питер не совсем понимает, что происходило между Капитаном Америкой и Старком. Ведь даже то недолгое время, которое он видел их вживую и вместе, Питер запомнил надолго. Когда они перебрасывались многозначительными взглядами: с обещанием идти до конца, со скрытой под тонной масок просьбой остановиться, с бессильной яростью, с ослиным упрямством; когда они разговаривали: полунамеками, вопросами и ответами с двойным дном; когда они просто стояли друг напротив друга и смотрели-смотрели-смотрели, заглядывали в душу, пытаясь найти ответы на свои вопросы, Питер чувствовал себя не в своей тарелке. Потому что это было чем-то настолько личным, не для него — человека, почти что с улицы, что просто перехватывало дыхание. И даже если из их разговора он не понял и половины, то ему становилось стыдно просто за то, что он видел все это.       Дружба ли, любовь ли, но сейчас это неважно, ведь этого всё равно уже нет. Развалилось на его глазах и даже его руки в осколках, ведь он участвовал в этом всём, помогал рушить, ломать. Но ему всё равно на то, что там происходило между этими двумя, ведь сейчас он видит лишь обреченный, сломленный взгляд мистера Старка. Сочно-карие глаза словно выцвели, приобрели какой-то пустой коричневый цвет, который ни с чем не ассоциировался, хотя раньше они было словно отдельный мир — оттенков эмоций и несказанных слов.       Этот пугающий взгляд, принадлежащий не Старку.       И Паркеру очень сильно хочется это исправить. Хочется починить механизм, сшить лоскуты, достроить этот карточный домик, который наполовину развалился от недостающего звена. Хочется снова наполнить эти глаза жизнью.       Хочется снова увидеть того самого Старка.       И только потому что он глупый импульсивный подросток — это настоящее оправдание его действиям, совсем не разгорающаяся внутри влюбленность, — Питер обещает себе, что будет игнорировать стеснение и неуверенность в любом случае. Потому что, чёрт побери, о себе и о том, как он будет выглядеть, думать совсем не хочется.       О том, нахрена он вообще это делает и что, черт побери, с ним происходит — и подавно.        Он приходит. Первый раз, второй и еще много-много раз, находит Старка в мастерской, на кухне, на балконе. Говорит, говорит так много, что горло на следующий день болит. Говорит, рассказывает, смотрит так преданно и пытается быть как можно ближе, пытаясь хоть немного забрать ту боль, что хранится в морщинках у глаз, в седых прядках на висках, в болезненном изгибе бровей. Что хранится внутри самого Старка, разъедая его, словно коррозия — метал.       Потому что, если честно, ему плевать: используют его или нет, бросят потом или нет — всё это не важно. Неважно, что Тони, вместо того, чтобы смотреть на него, сидит подолгу на кухне и смотрит на старый телефон в руках. Неважно, что его не воспринимают всерьез, неважно, что после каждого взгляда Старка в душе что-то болезненно скребется.       Просто неважно, пожалуйста, дайте ему обмануть самого себя. Потому что после каждого этого «неважно» сердце ноет, а руки сжимаются в бессильной ярости.       Он готов опустошиться, потому что, черт побери, на что он способен, если не может помочь даже близкому человеку.       Близкому человеку, да. Питер устало вздыхает и пропускает пряди волос сквозь пальцы. Ладно, всё. Это конец. Это гребаный конец.       Тони для него - родной человек.       И смех и грех.       Но проходит время. Примерно полгода, но Питеру кажется, что это время пронеслось словно миг перед глазами, будто не было этого переполненного эмоциями времени. И вроде бы ничего не меняется, он всё ещё надоедает Старку, по-быстрому делает домашку на коленке, не заботясь о правильности, недосыпает, пытаясь побыть и Человеком-пауком, и обычным подростком. Хотя, считается ли подростковым проводить почти все свое время с тем, кто старше тебя втрое? Питер не знает, да и ему, если честно, совершенно наплевать.       Но теперь, когда он приходит к мистеру Старку, это уже не его монолог, которому невпопад поддакивают, а диалог, в котором мистер Старк даже может под настроение рассказать историю из своей жизни, а шутки, которые так часто отпускает Тони, не бьют по больным местам, становясь скорее ироничными и приятными, чем саркастичными и обидными.       Теперь окна у Тони всегда открыты, чтобы он мог в любой момент залезть туда, и это почему-то делает его настолько счастливым, что он просто прижимает ладони к лицу и пытается справиться с этим глупым счастьем, что переполняет его, выливаясь в глупые поступки. Когда он приходит, то Старк не удивляется, а наоборот будто бы ждет, встречая мягкой улыбкой и похлопывая по спине с постоянным вопросом: «Ты хоть домашку сделал, чувачок?» Паркер усмехается, положительно кивает головой, хотя, черт побери, у него ничего не сделано. Но видеть, как улыбка Старка со временем становится какой-то более открытой и настоящей, ему кажется намного более стоящим, чем оценки в школе. Более стоящим, чем что-либо.       И совершенно внезапно у него появляется любимая чашка, которую Тони никогда не трогает, любимое кресло, в котором он утопает, словно в туче, магнит непонятно откуда, который он повесил на холодильник и много других мелочей, которые заставляют его задыхаться от переполняющего его счастья и на пару минут прикрывать лицо ладонями потому что, Боже, он не справляется с этим огромным ворохом эмоций, помогите ему.       Питер действительно не знает, что делать со своей влюбленностью — он надеется, что это влюбленность, а не любовь. Глупая, но такая сильная и такая прочная, что Питер чувствует себя странно, не понимая, как раньше мог жить без этого ощущения в груди.       Эти полгода он все реже вспоминает о своем соулмейте. Потому что соулмейт далеко, Питеру даже иногда кажется, словно его не существует, а Старк — вот он, в паре метров от него, живой и теплый. Настоящий и не приносящий столько боли, тот, кто успокаивает его, помогает, а не меняет его на бесчисленное количество людей. И — скорее всего это просто совпадение — когда он со Старком, его никогда не беспокоит соулмейт.       Питер не совсем понимает почему так ненавидит своего соулмейта. Ведь он и сам не любит этого человека по ту сторону имен. Это просто… человек. Паркер наверняка в него влюбится, когда встретит, но сейчас, когда он понятия не имеет кто это — ну, скорее всего мужчина, потому что имена на его теле в основном женские — почему он обижается? Питер долго задается этим вопросом, прослеживает глазами новое имя, которое обвило его на запястье, бездумно водя взглядом по нему, даже не вчитываясь в буквы, разглядывая эти бесчисленные завитки и понимает — он чувствует себя ненужным. Даже соулмейт изменяет ему, показывая, что может обходиться без него. Это больно. От этого тошно и хочется вскрыть себе глотку, чтобы не думать, не анализировать, но он не может. В нем кипит ярость, она разливается по мышцам, заставляя его двигаться, заставляя руки трястись от сдерживаемых ненужных движений, а воздух вырывается короткими громкими шипящими звуками. Он зол. На себя за наивность, на соулмейта за его отношение к Питеру. Он злится даже на Тони Старка, но эта злость иррациональна и ему действительно хочется ударить себя, потому что, боже, успокойся, гребаная тряпка.       Он не может. Он хочет, но не может и его рвет на части от переполняющей его злобы. И… это была не лучшая его идея. Но Питер натягивает костюм и несется в город, прося Карен заблокировать любые оповещения снаружи. Сегодня никаких спасений. Он просто хочет проветрить свою голову, Господи. Питер не хочет поссориться со Старком и вывалить на него свое грязное белье, поэтому он не идет в Башню. Не сегодня.       Он чувствует ветер, бьющий в лицо, и это помогает. Он чувствует стихию, чувствует, как ветряные порывы подхватывают его тело и его, как обычно, одолевает восторг. Вот так, словно птица в небе, если он никому не нужен, то и ему — тоже. Наплевать. Просто на все наплевать. В эти короткие промежутки времени, пока он в небе, Питер чувствует, что он свободен.       Так проходит довольно много времени. Тело гудит от столь пренебрежительного отношения к нему, но он лишь забирается на один из небоскребов, стягивает маску и смотрит в звездное небо. Оно такое необъятное, что казалось, раствориться в нем легче легкого. И Питеру бы хотелось. Пропасть, раствориться в этом небе, стать чем-то прекрасным и навсегда забыть свои проблемы. Стать звездой в каком-то созвездии, чтобы быть значимым, наконец-то быть на своем месте. Дышать получается легко и он с удовольствием это делает. Набирает полную грудь холодного ночного воздуха, чувствуя, будто этот холод морозит что-то внутри него. И он позволяет: заморозить, забрать у него остаточные болезненные ощущения, позволяет воздуху прошивать его насквозь, позволяет голове опустеть, наполняясь свистом ветра.       Он ощущает одиночество и оно даже тяжелее, чем обычно. Оно давит на грудь, будто пытаясь раздавить его сердце, его легкие, его всего. Но сейчас Питер даже немного наслаждается им, потому что если хоть кто-то с ним свяжется, ему придется возвращаться в реальность, покинуть этот оплот пустоты. Придется оторвать взгляд от неба, придется избавиться от ощущения свободы, снова сковывая себя наручниками обязательств.       Он хочет остаться в этом мгновении.       А потом в его голову приходит безумная идея, которую он начинает ненавидеть. Питер знает, как остаться навсегда в этом месте.       И эта идея его настолько пугает и одновременно настолько прельщает, что он подрывается с места. И подходит к краю небоскреба, вглядываясь в огни живого даже ночью города.       Это же так просто — сделать шаг и больше никогда не вздохнуть. И Питер знает, что никогда так не поступит: потому что мистер Старк, потому что тётя Мей, потому что Нед и еще много-много других «потому что». Но смотреть же никто не запрещает, да? Поэтому он просто смотрит вниз, наблюдая за проезжающими там машинами. Его со всех сторон окружает ветер, который то толкает ближе к краю, то наоборот — подальше от него, и это самое прекрасное чувство, что посещало его.       Питер расставляет руки в стороны, ощущая, будто обнимает весь мир. Вот так просто, своими маленькими, подростковыми и слабыми руками, но обнимает. И на самом деле, ему, наверное, не стоило стоять так близко к краю. Потому что в следующую секунду он чувствует, как порыв ветра сталкивает его вниз и он падает, ощущая у себя под спиной бездну.       А потом его ловят железные руки.       Питера ставят на тот же небоскреб и он впервые в жизни трясется от страха. Его колотит такой крупной дрожью, что он еле сдерживается, чтобы не осесть на землю от подгибающихся ног. Что он только что пытался сделать? Он был готов так просто расстаться с жизнью? Что с ним творится?!        — Ты что, черт побери, творишь, Питер?! — даже из динамиков костюма голос Старка звучит…страшно. Растерянно и яростно. И даже имя, которое Старк произносил обычно только в периоды опьянения, сейчас режет не хуже ножа. Приносит боль не меньшую, чем когда на его теле появляется новое имя.       Внутри него зарождается истерика, разрушая все замороженные эмоции, разрушая его недавно обретенное спокойствие. Ему хочется сказать «прости», ему хочется сказать «спасибо», ему хочется попросить никогда не оставлять его и спасти из этого чертового омута. Не дать утонуть, не дать захлебнуться в стылой воде, позволить вдохнуть полной грудью. Но все, на что его хватает, это:        — Мистер Старк, — испуганно выдает Питер, просто открывает и закрывает рот, не издавая ни звука, его голос пропадает от сдерживаемой истерики, и он обхватывает себя руками, пытаясь защититься от реальности. От этого пронизывающего взгляда, наполненного разочарованием. — Мистер Старк, — его голос надломлен и дрожит, а с глаз срываются первые слезы, щекотно проходясь по щеке и скрываясь под костюмом. Его оглушает. В голове гремит сердце вперемешку с завываниями ветра, он может только судорожно, словно мантру, шепотом повторять его имя, пытаясь остаться в сознании, ухватиться за что-нибудь достаточно важное, чтобы не начать истерить прямо здесь.        — Питер? — голос звучит непонятно, Паркер не может разобрать эмоций, с которыми было сказано его имя, но когда он открывает глаза вновь, видит Тони слишком близко. Без костюма, прямо рядом, и даже ощущает тепло, исходящее от него, проникающее ему под кожу, обволакивающее его, словно защитный кокон. Такое родное лицо сейчас излучает лишь смертельное беспокойство и ужас и Питер тысячу раз ненавидит себя за то, что он — причина всему этому. Ему так страшно, что у него появились мысли о самоубийстве, ему так невыносимо противно от самого себя, от того, насколько он слабый и бесхарактерный.       Насколько он ужасный.       У него вырывается всхлип, из него рвутся рыдания, но он пытается хоть как-то противостоять им, потому что он не ребенок, он не плачет. Не перед Старком. И почему-то от этого так больно, ему кажется, что за его грудной клеткой скребутся черти, сжигая изнутри его всего.       А потом он чувствует одеколон Тони, он чувствует руки Тони, он чувствует всего Тони, что обнимает его так крепко, словно он — самая большая драгоценность в мире. Его самая большая драгоценность.       И он плачет. Захлебывается рыданиями, выплескивая всю свою боль, скопившуюся в нем, выплескивая все свои страдания и мысли. Просто плачет, как никогда не плакал — навзрыд, в голос, стискивая в своих объятьях самого дорогого человека в своей жизни.       И от этих объятий легче. От присутствия Старка, от его невесомых поглаживаний по спине и тихих успокаивающих, понимающих слов на ухо. Словно его ношу делят на двоих, помогая подняться со дна, на которое он упал.       Он перестает плакать, когда силы полностью иссякают, и устало заваливается на Тони, ощущая, как начинает засыпать.        — Так, малыш, — голос Старка звучит необычно нежно, что Питеру на секунду кажется, что ему показалось и он неверяще вскидывается, заглядывая Старку прямо в глаза. На их дне плескается какая-то мягкость и усталость и Питер видит, как в них отражаются тысячи звезд. В них отражается целая вселенная, и он на секунду задыхается, чувствуя, как все внутри него вибрирует от невероятной любви к Тони, — полетели домой.       Он лишь кивает, согласен на что угодно, лишь бы побыть подольше со Старком, подольше почувствовать это понимание и принятие, которого так не хватало всё это время.       Тони тоже смотрит ему в глаза и Питер чувствует: он нужен. Любым. Искореженным именами, стоящим на краю, рыдающим в плечо. Он нужен надоедающим смсками, приходящим в любое время дня, со сверхчеловеческими возможностями.       Он просто нужен.