Запятнанный

       Сегодня был действительно паршивый день. Нет, не то чтобы произошло что-то плохое, но его не отпускало какое-то странное беспокойство, которое острыми ногтями впивалось в загривок. День прошел сумбурно: разговоры, что пролетели мимо него, уроки, на протяжении которых он сверлил тяжелым взглядом парту, пытаясь разобраться в своих чувствах, будто его мозг перегрузился и отрубается, пытаясь показать обладателю, что, хей, ты доигрался с двойной, нет, тройной жизнью. В голове нещадно роились тяжелые мысли про имена, мистера Старка, костюм и школу.       Хотя про Тони он пытался не думать. Потому что любые мысли о нем вгоняли его в отчаяние, а сейчас явно не время. На носу у него куча контрольных и проверок, а уровень преступности после распада Мстителей неустанно рос и очень редко бывала ночь, когда он не видел преступлений.       Хотя то, что он их не видел, не значит, что они не происходили.       Во многом, конечно, же помогал костюм Старка с большим количеством полезных штучек, да и Карен, которая запросто могла отслеживать по новостям места, где происходили какие-то преступления, ускоряла процесс поимки преступников, но все равно он не мог спасти всех.       Хотя бы потому что он всего лишь один.       По новостям все равно показывали огромное количество жертв терактов, фотографии пропавших без вести детей с просьбой позвонить по какому-то номеру в случае их появления. В новостях говорили про опасность незарегистрированных супергероев, поэтому помогать людям стало намного сложнее - те перестали всецело доверять свои жизни странным парням в трико.       Но Питер все равно старался не сдаваться. Ведь он может помочь всем этим людям, кем он станет, если сдастся и пустит все на самотек? Поэтому он спасает-спасает-спасает, пытаясь закрыть ту зияющую дыру в груди, что образовалась при появлении имени на руке. Слова благодарности помогают ему хоть ненадолго забыть про своего кумира, но одновременно напоминают Питеру о нем все больше и больше и, серьезно, он так рад, что он в чертовой маске, что иногда так мешает нормально дышать. Потому что тогда люди не видят, как его лицо искривляется в болезненной гримасе, как от одной мысли, что он никогда не избавится от любви к Тони просто потому, что даже супергеройство напоминает ему о нем, весь его день портится и он себя чувствует как в поговорке: «Все дороги ведут в Рим». Только все намного хуже.       Все его мысли ведут к Тони.       И это вызывает в нем какое-то странное раздражение и злость, которые жгутся при любом удобном случае, заставляют избегать общества с кем бы то ни было чтобы не сорваться, и которые все больше и больше накапливаются в нем, расползаясь неизвестной доселе болезнью по горящим легким.       Одним симптомом этой болезни есть нежелание дышать.       Он уже давно должен был уже смириться с тем, что он Тони не нужен. Что Старк, как и предсказывал Питер, бросил его, даже учитывая все, через что они прошли вместе. Это конец всему.       И хоть он думал, что будет в порядке, если Старк его бросит, что ему будет достаточно того, что он получил, то теперь он понимает, что ошибался. Питер так сильно привязался, сильнее, чем раньше, потому что он узнал Тони как обычного человека, а не как человека с дерьмового монитора старого компьютера.       Питер теперь знает, что он любит удобную одежду, что не стесняет его в движениях, любит AC/DC и не очень - шампанское, которое кажется ему детским баловством в сравнении с крепким алкоголем. Любит во время фильмов комментировать все подряд и красть сладкий попкорн у Питера, так как свой он съедает слишком быстро. Домашний Железный Человек не любит спать, потому что тогда ему снятся бередящие душу кошмары и из-за этого крепкий кофе стал не любимым напитком, а необходимостью. Хорошо, что у Старка есть Пятница, которая подсчитывает количество кофеина в крови и сообщает, когда Тони подходит к крайнему значению.       Кажется, что Тони немного страдает гигантоманией со всеми этими огромными зданиями, мебелью и странными подарками, но потом ты видишь, как он сосредоточенно работает над мельчайшими микросхемами, немного хмуря брови, и всё забывается. Его пальцы будто творят магию, двигаются так четко и аккуратно, что завораживает, а если ты понимаешь, что он делает, то ты готов продать душу, просто чтобы наблюдать за ним. И дело в том, что Тони позволяет ему не только смотреть, но и участвовать в этом всем и в такие моменты Питер чувствует себя чем-то большим, чем просто надоедающим-супергероем-малолеткой.       Чувствовал. Когда всё это ещё было.       Как же Питер заебался. От этой постоянной нервной скачки его мыслей, от того, что его кидает от любви к ненависти по отношению к Тони, от школы, от того, что соулмейты существуют и причиняют боль своим партнерам. Он устал от того, что каждый его шаг порождает что-то, что еще больше рушит его собственную жизнь.       Он достал даже сам себя, понимаете?       Единственное, что его спасает - это время, которое он проводит в костюме Человека-Паука. Потому что тогда он не Питер Паркер - подросток, воспитываемый лишь тетей, человек, у которого на теле собрано самое большое, казалось бы, количество имен, школьник, что влюблен в своего наставника, который игнорирует его. Он тот, кто может сделать хоть что-то полезное. Он тот, кто нужен.       Однажды, патрулируя бесчисленные улицы вечернего города, он чувствует не свою тревогу. Каким-то глубинным чутьем, когда под кожей разливается животный адреналин, а сердце бьется быстрее и все мысли вылетают из головы как по щелчку. Он несется, чувствуя как в спину его гонит паучье чутье, а голова наконец-то пустая, продутая встречным ветром. Он впервые за эту неделю чувствует себя немного легче. И сразу появляется ощущение, как будто не было этого периода - с разлома Мстителей до этого момента. Не было совместных вечеров с Тони, патрулирований в технологическом костюме, не было этой любви и всего вот этого дерьма.       Сразу же он видит воров. Они грабят какой-то круглосуточный магазин, в котором яркими пятнами блестят разные упаковки от снэков, а на полу от грязной обуви остались отвратительные огромные коричневые следы. У них в руках странные пистолеты, что вызывают у Паркера странное узнавание, а за их спинами… о боже.       Там ребенок.       Он переводит взгляд чуть вбок, замечая его мать. Под ней расплывается лужица крови и его дыхание сбивается, а глаза невольно расширяются, когда Питер понимает, что это может означать. Действовать нужно быстро и спасти хотя бы беззащитно плачущего от страха ребенка. Питер без слов заклеивает пистолет первому, быстро выхватывая тот из его потных рук и отбрасывая подальше, потому что убивать он не хочет, хоть этих ублюдков и кажется мало убить, еле уворачивается от пули и обезвреживает второго, надежно пеленая того липкой паутиной, еле удерживаясь от того, чтобы не залепить тому рот и нос, перекрывая дыхательные пути. Потому что, боже, это же всего лишь ребенок, как они могли убить его мать?!       Он смотрит в глаза ребенка, стоящего неподалеку, и видит в них столько надежды и восхищения, что просто захлебывается в собственной желчи и разочаровании. Он не успел, опоздал, и поэтому его мать умерла. Питер не думает, что этот ребенок будет ему благодарен, будет смотреть такими глазами, когда узнает, что его мама больше никогда не очнется. Не откроет глаз, не поцелует его, не обнимет, не будет рядом, когда он закончит школу и университет, найдет работу и женится. Когда узнает, что она будет вечно гнить под землей.       А потом Паркер слышит странный шум за спиной и до его мозга очень долго доходит, что это звук зарядки пистолета и оборачивается, понимая какой же он всё-таки кретин. За спиной - первый грабитель, что по-тихому достал отброшенный им пистолет, на котором уже не было паутины. Наверняка это то оружие, что все еще ходит по миру после нападения читаури, поэтому он так быстро избавился от паутины, и…       Подрагивающее дуло наставлено на ребенка.  — Руки! — кричит он, словно его режут по живому, нервно тряся опасно поблескивающим пистолетом. Питер замирает, отключается от мира, перебирая в голове все возможные варианты развития событий, потому что выход должен быть всегда, Питер, соберись, тряпка. Он чувствует болезненную беспомощность, потому что, черт, там ребенок с умирающей мамой и он их даже не может спасти в таком положении. Это инопланетное оружие и он вообще без понятия, что оно может делать, и чем он вообще думал, отвлекаясь на свои мысли?!  — Я сказал тебе поднять руки! — почти верещит он, и - о Боже - Питер видит, как палец того парня неловко соскальзывает на курок и нажимает.       Питер будто бы слышит, как эта пуля разрезает воздух, это такой противный, заставляющий кровь в жилах стыть, а волоски на руках подниматься, звон. Он ни о чем не думает. Лишь несется наперерез странно выглядящей пуле, встречаясь на секунду взглядами с испуганными детскими большими глазами. Питер чувствует, как пуля прошивает его тело насквозь, а всё его тело начинает потряхивать от резко накатившей слабости.       Он успел.       Питер, не глядя, пеленает испуганного не меньше его парня и чувствует как из сквозной раны толкается густая алая кровь. Где-то недалеко еще сильнейшим рёвом заходится ребенок, касаясь его тела своими маленькими дрожащими ладошками и что-то выкрикивая ему прямо в лицо.       Потяжелевшие веки закрываются и он оседает на пол, все еще пытаясь прикрывать своим телом напуганного ребенка, хотя больше опасность ему уже не грозит.       Кажется, он умирает.       Но это не такой уж и плохой конец.       Следующие пару часов проходят для него, словно какая-то извращенная пытка. Он осознает реальность урывками, на периферии, у него не получается понять, что происходит, а в голове стоит лишь какой-то неприятный гул и громкий-громкий звон, что словно эхом отбивается от черепной коробки, повторяясь снова и снова.       Перед глазами мелькает темное небо, потом огромное количество проносящихся над ним ламп, и, кажется, лицо того ребенка. Потом глаза превращаются в такие родные темно-карие и даже в полубессознательном состоянии у него из легких вырывается весь воздух, наверняка делая его похожим на выброшенную на берег рыбу.       Тони.       Кажется, у него реально галлюцинации. Потому что Тони не может быть тут, тот не обращал на него внимание уже неделю. Так почему он вдруг должен был обратить сейчас? Он слышит нервные разговоры врачей как какой-то шум, который бывает от телевизора, когда ты включаешь неработающий канал, писк приборов и еще много какого-то гула, на котором у него не хватает сил сосредоточиться. Он считает, что ему послышалось, но последнее, что он слышал четко и ясно, то, что буквально въелось в его мозг, это:       «Давай, Питер, пожалуйста, держись.»        И наркоз резко обволакивает его тишиной.       Веки распахиваются резко, как будто он просто неудачно моргнул на очень долгое время. В голове пусто лишь первые пару секунд, которые кажутся блаженством, а потом воспоминания затапливают его с головой и голова начинает немного болеть, как если бы он очень долго спал.       Питер с тихим кряхтением поднимает голову, которая как будто бы весит тонну и, быстро осмотревшись, видит Старка. С посеревшим лицом и всклокоченными волосами, с грязной и помятой одеждой и мешками под глазами, но видит. Впервые за неделю.       Даже только для этого стоило выжить.       А потом он слышит писк слегка подскочившего пульса на приборах и надеется, что мистер Старк поспит еще немного и не проснется от такой мелочи. Его вид настолько измученный, обеспокоенный даже во сне, что становится неловко и больно видеть его таким. Ведь это он стал причиной того, что тот сейчас спит в кресле, а не в мягкой удобной постели и хочется перетянуть его на свою хоть не очень удобную больничную, но кровать. И, возможно, даже полежать рядом и послушать дыхание Тони, пока тот спит.        Питер некоторое время рассматривает его лицо, восстанавливая в памяти его черты, если их вообще возможно забыть, заново проходясь взглядом по слегка заросшей бородке, родинкам на руках и мелких шрамах на ладони от неаккуратного пользования инструментами. Брови нахмурились, как будто он видит не очень приятный сон, и Питеру хочется провести пальцем по морщинке между ними, как тогда, в Башне. Возможно, даже легко поцеловать, спускаясь все ниже и ниже к губам.       Питер неловко отводит взгляд, утыкаясь взглядом в свои колени, и чувствует, как кровь приливает к лицу, и ему становится немного жарко. Взгляд суетливо бегает по простыне, пока он не замечает, что у медицинской одежды короткие рукава, которые совершенно не прячут его руки. Что будет, если Тони сейчас проснется? Что тогда будет? Мысли начинают беспомощно метаться, а сам он судорожно бегает взглядом по всей комнате, пытаясь найти решение.       Может, ему прикинуться спящим, залезть под одеяло и подождать, пока Тони уйдет и сюда придут врачи? У них он мог бы попросить другую одежду и те бы наверняка его поняли.       Но, кажется, уже поздно что-либо делать, потому что он чувствует взгляд Тони. В нем сразу взрывается страх, что заставляет руки судорожно сжаться в кулаки, сминая в руках хрустящую ткань постельного белья, а пальцы на ногах поджаться в бесполезно-защитном жесте. Он так уродлив, ужасен со всеми этими именами на его коже, с этими письменными доказательствами того, что он не нужен. Он чувствует, как буквально каждое имя на его коже горит, вплавляется в тело на еще один миллиметр под внимательным взглядом родных глаз. И теперь ему нечего терять, серьезно, перед Тони теперь открыты все его секреты, Питеру теперь просто нечего разрушать или прятать. Ничего не осталось, кроме самого Старка. Перед Тони он весь: от покалывающих кончиков пальцев до раскуроченной души в которой всё словно тоже залито чернилами, от самого первого имени из детства до ненавистного и болезненного Пеппер Поттс на руке.       И что-то беспокоит Паркера очень сильно. Он смотрит на Старка, пытаясь смотреть твердо и непоколебимо, потому что, Господи, чего ему теперь бояться? Все карты раскрыты, он полностью в руках Тони и решение лишь за ним. И, черт, что же его так беспокоит? А потом до него внезапно доходит.       Медленно. Неумолимо. Окончательно.       Тони не выглядит удивленным. Грустным, подавленным, виноватым— да. Но никак не удивленным. Да, конечно за то время, пока Питер был в больнице без сознания, Тони мог успешно рассмотреть все имена, но интуиция внутри него говорит об обратном. И это наталкивает его на мысль, что: — Вы знали? — голос дрожит и ломается на середине простейшего предложения и опускается до хриплого еле слышного шепота, и Питер даже не знает, что он бы хотел узнать этим вопросом.       Вы знали, что у меня тело, как чернильный лист? Что я знаю наизусть все имена, что есть у меня на теле?       Вы знали, что это вы мой соулмейт? Что это Вы не даете мне спать по ночам и заставляете носить рубашки с длинными рукавами и свитера под горло?       Вы знали, что я люблю Вас?       Тот смотрит в его глаза - пристально, болезненно и как будто бы ему не всё равно. Как будто что-то внутри него тоже сломано. Раздавленное и бережно спрятанное где-то далеко, но сейчас выплывшее наружу. Эта серьезность, эта боль. Это всё заставляет Питера сгорать снова и снова и возрождаться, словно феникс из пепла.       И всё из-за чертовой надежды. — Да, — голос четкий и выразительный, и он будто бы слышит эхо, хотя откуда ему взяться здесь? Питеру очень хочется, чтобы он ослышался, но слово - такое простое, короткое, но воистину ужасное сейчас - застыло в его голове. Потому что что? Тот знал?       Выдох получается слишком громким и резким в напряженной тишине, разрываемой лишь писком приборов. Хочется обнять себя руками, закрыться от этого взгляда, что прожигает его насквозь, пытаясь добраться до самых темных закоулков души. Потому что ему обидно, ему больно, ему невыносимо. На глаза наворачиваются жгучие слезы, а грудную клетку болезненно сдавливает, будто на нее положили огромную бетонную плиту. Хоть Питер и знает, каково это, когда на тебя падает огромное здание, ему кажется, что это ощущение не сравнится с этим. Это что-то больнее, мощнее.       Глубже.       Питер жмурится, потому что нет, он не будет плакать при Тони. Перед Старком, который спокойно смотрел ему в глаза, знал, что Питер - его соулмейт, но всё равно продолжал его мучить. Который нашел его после того, как переспал с Пеппер Поттс, словно хотел увидеть его реакцию, увидеть его эмоции, его страдания.       И для чего было это всё? Для чего костюм, улыбки, для чего душевные разговоры и фальшивая забота? И если фальшивая, тогда почему тот здесь? Такой неопрятный и нервный, как будто бы он беспокоился о нем? Питер уже ничего не понимает, где настоящий Тони, а где - лишь маска, где он говорит правду, а где сладким потоком льет ложь, где он заботится о нем, помогает, а где - насмехается? Он устал строить догадки, устал делать первые шаги, устал быть собой.       Ему хочется спрятаться, убежать, хочется уйти от Тони, потому что как он мог. А потом Питер понимает, что ничего не удерживает его от этого. Теперь уже - точно.       Он яростно рвет на себе датчики, которые после отсоединения выдают на приборах неприятный звук, что бьет по ушам, поджимает губы, чтобы ни одного ужасного, обвиняющего или умоляющего слова не слетело с его губ. Потому что он выше всего этого, он не будет поддаваться Старку, давать тому повод посмеяться над ним ещё хоть раз. Потому что если он скажет хоть слово, то слезы сорвутся с его глаз, потому что если он скажет хоть слово, то не сможет остановиться и будет говорить-говорить-молить-обвинять-кричать. Он будет говорить даже не губами, а сердцем, потому что, Господи, он доверился Тони, весь, полностью, со всеми страхами и желаниями. Со всеми проблемами и победами.       Он доверился так, как доверяют дети родителям, он отдал всего себя, просто потому что верил в то, что Тони защитит. Тони не обидит, Тони хотя бы объяснит ему, что к чему, без намека на то, что он еще сущий ребенок.       Питер больше не собирается это выносить. Он резко стаскивает с себя простынь, открывая вид на оголившуюся чернильную полоску живота и ему так противно.       Вы этого добивались, мистер Старк?       Вам смешно, мистер Старк?       Идите к чёрту, мистер Старк.       Он уже касается холодного пола своими ногами, игнорируя мгновенно окутавшую его слабость, как его руки приковывают к кровати по обе стороны его бёдер, а перед ним слегка склоняется Тони, буквально подавляя своим ростом, нависая над ним, не давая двинуться.  — Лежи, тебе еще нельзя вставать, — говорит Тони тихим, твердым, непререкаемым тоном и смотрит глаза в глаза, удерживая даже им. И Питер звереет.       Чего ты добиваешься, Тони?       Чего ты еще от меня хочешь?!       Ты и так забрал у меня всё, что только можно!       Несмотря на то, что тело все еще слабое после травмы, он все равно изо всех сил рвется из рук Тони, и слезы все-таки срываются с его век, обжигая его лицо, стекая с лица прямо на ключицы, где все испещрено адскими символами, от чего они становятся еще более черными и выделяющимися, словно только нарисованными и еще невысохшими. Тони, не ожидая такого, подается назад, отпуская его, и Питер уже почти поднимается на ноги, как Старк хватает его за плечи и валит на кровать, прижимая своим телом к поверхности. Питер вырывается, пытается ударить Тони куда угодно, только чтобы больше не заглядывать в эти глаза и не понимать, что всё это было ложью, шуткой, игрой. Даже не так.       Что ничего не было.       А потом он внезапно оказывается полностью прижат к кровати телом Тони, и руки Питера в его руках, и их глаза на одном уровне, чего никогда не бывает в обычной жизни, когда им мешает сравняться даже рост. Тони дышит тяжело - короткая схватка даже с ослабленным Питером явно далась ему нелегко - и горячее дыхание касается его мокрых губ, и это как будто бы даже прикосновение, и Питер плачет еще сильнее, слезы срываются с его глаз, потому что он просто не выдерживает.       Потому что так нельзя: бросать его, издеваться над ним, а потом прижиматься так близко, тело к телу, душа к душе и всеми своими действиями обещать нечто большее, обещать то, чего так хочется.       А хочется ближе. Сильнее. По-настоящему. Без недомолвок и уловок, без масок, лжи и стереотипов. Ранами к ранам, плотью к плоти, мыслями к мыслям.        Нельзя оказывать заботу, а потом не связываться неделю, нельзя вести себя так непонятно, заставляя только догадываться о настоящих мотивах.       Нельзя сначала разбивать ему сердце, а потом придавливать его к кровати приятной тяжестью, но делать это аккуратно, потому что у него всё еще рана в боку, которая вряд ли затянется быстро.       Так нельзя, Тони, пожалуйста, хватит.       Оставь меня в покое. Оставь в покое мое сердце.       И нет сил смотреть в родные глаза, нет сил сопротивляться, бояться, страдать. Нет сил видеть этот мир, и он закрывает глаза, чувствуя, как слезы стягивают его кожу и катятся-катятся-катятся, будто бы внутри него дождь. Как будто внутри него гроза, с раскатами грома и стеной из воды.       И из горла вырывается судорожный вдох, что вибрацией проходится по всему телу, он чувствует, как его грудная клетка еще сильнее прижимается к Тони и ему невыносимо тяжело от этой близости, потому что это неправда, он всё это сам надумал и ничего между ними не существует, и Питер уже жалеет, что выжил после выстрела.       А потом что-то идет не так.       Его губы опаляет чужим слишком громким выдохом и он невольно распахивает глаза, чувствуя, как его губ касаются губы Тони, отправляя маленькие разряды тока по его телу. Он чувствует тепло влажных уст и чувствует, как они - совсем немного - подрагивают, будто силятся что-то сказать, но не могут. Мутный от слез взгляд пересекается с напряженным взглядом Тони и внутри него всё окончательно превращается в хаос.       И что-то внутри него молит сдаться.       Потому что сердце бьется в ритм с мыслями в голове, а руки непроизвольно дергаются от неожиданности в крепкой хватке. И в глазах у Тони всё, что угодно, кроме победы и превосходства. Тот совсем немного отстраняется - чертовы миллиметры между губами жгут Питера и хочется избавиться от них, как избавляются от старых вещей: с уверенностью и окончательно. Навсегда. Старк говорит, и его губы касаются его в каком-то невероятно интимном, близком, невероятном жесте и его слова - будто бы слова Питера и непрерывный контакт взглядами. Глаза в глаза без недомолвок.       Это битва. Обещание. Молитва.       Это безумие.  — Чёрт побери, Питер, — голос наполнен каким-то отчаянием, поражением и болью, и всё действительно идёт к чёрту от этих слов. Потому что не может быть так, голос Тони не должен быть таким. Потому что тот должен быть каким угодно, но не убитым. Тот не должен умолять его, но тот просит.       Питер сдается.       Сам подается вперёд, сжигает миллиметры между ними и прикасается к чужим губам, ощущая что-то, чего не чувствовал раньше никогда. Взаимность. Мурашки проносятся от загривка по позвоночнику, пуская по телу дрожь, которую наверняка ощущает Тони. И он чувствует себя так счастливо-убито, Как будто Старк доломал его до конца, до последней детальки и теперь на его руках лишь обломки и неправильно действующие механизмы. Но всё-таки на руках Тони.       И- это действительно безумие - он внезапно переплетает пальцы с держащими его и судорожно сжимает почти не слушающиеся ладони, ощущая приятное обволакивающее тепло и что-то внутри него возрождается, встает наконец-то на свое место — возможно, душа — когда пальцы сжимаются в ответ, как обещание. Как подтверждение.       Лишь невинное прикосновение губ, а его ведёт так сильно, что голова слегка кружится и ему на секунду кажется, что он падает в пропасть и единственное, что его держит - это сцепленные намертво руки. Ему слишком много и слишком недостаточно, и это как константа в его жизни - ощущать слишком противоречащие эмоции одновременно. Он хотел бы вечно целовать эти губы, касаться Тони, быть рядом, дышать одним воздухом и чувствовать эту связь между ними, быть, влюбиться снова, и снова, и снова и любить уверенно и зная, что тебя любят в ответ.       Но ему всё еще нужно всё прояснить. Почему сейчас? Что происходило всё это время? С какого момента Тони знал о нем как о своем соулмейте и что всё это значит? Питер немного отстраняется, и Старк сразу же его понимает и тоже отстраняется, все еще оставаясь слишком близко. — Нам нужно многое обговорить, да, Питер? — имя звучит все ещё непривычно, на его губах какая-то слабая улыбка и Питер хочет сцеловать ее с губ Тони, но он одергивает себя, потому что нет. Стоп. Не сейчас. Ему нужно понять. Ситуацию, Старка, себя. Тони дает ему больше пространства, садясь на кровати, отпускает одну ладонь, которую тут же обдает неожиданно холодный воздух и Питер опасается, что он отпустит и вторую, поэтому сжимает её крепче и садится, скрещивая ноги в позе лотоса и ловя его слегка удивленный вздох в удивительной тишине комнаты.       Ему кажется, что если они будут касаться чем-то, то разговор будет более правдивый, честный, настоящий. По-детски, да, но…       Почему нет?       На секунду воздух просто застревает в легких, потому что узнавать ответы внезапно становится слишком страшно, но уже нет пути назад, и он, словно бросаясь в омут с головой, на выдохе произносит:  — Когда ты узнал? — Питер задает самый волнующий его вопрос и смотрит на Тони внимательно и пристально, будто пытаясь по языку тела прочитать скрытый подтекст в его словах. — Восемь дней назад, — слова, тяжело оседающие в воздухе, не сразу до него доходят. А потом… внутри Питера все вскипает, потому что это было /до/ того, как… как на его руке появилось последнее имя. Рука непроизвольно сжимается, немного причиняя боль Старку, но ему сейчас, если честно, все равно. Потому что ответ на один вопрос бьет его под дых не хуже Стервятника, и он уже сомневается, что хочет узнать ответы на остальные. Нет, сможет ли он выдержать все эти ответы?       Он не имеет права винить Тони в большинстве имен на своем теле, потому что прожить сорок пять лет в одиночестве, не зная, жив ли твой соулмейт, когда кожа остается незапятнанной и сохранить ему верность - это невозможно. Потому что надежда постепенно уменьшается к восемнадцати годам, когда часть твоих знакомых уже нашла своих соулмейтов, а к двадцати пяти - умирает совсем, оставив лишь стылую пустоту внутри, но тот узнал, что Питер его соулмейт и все равно продолжил мучить его.       Продолжил всё это. — Тогда почему?! — слова не даются ему, и как вообще можно подобрать слова, если внутри - непонимание и негодование с пряной злостью, горчащей на кончике неслушающегося языка. Как можно подобрать слова, если мыслей так много и они словно пытаются влезть в одно предложение, создавая из нормальной речи околесицу. Как можно подобрать слова, если вместо них снова хочется убежать, но Питер удерживает себя, потому что он должен узнать. Все до капли. До самой мельчайшей детали, до каждой мысли, что были в голове Тони. Потому что не может по-другому. Тони, кажется, собирается сказать что-то не то, о чем думает, но Питер не собирается давать ему такую возможность. Потому что сколько можно лжи? Недомолвок и боли, получаемой друг от друга? Он приближается к лицу Старка, упрямо смотря ему в глаза и говорит: — Только не врите, мистер Старк, — голос звучит неожиданно по-взрослому и устало, и он видит, как Тони тяжело выдыхает. Как он будто бы уменьшается в размерах, выдыхая весь воздух из своих легких, и он выглядит таким потерянным и сломленным, что Питер смягчается. Потому что видеть его таким словно больнее, чем получать очередное имя. Но, несмотря ни на что, Тони продолжает молчать, сверля взглядом какую-то точку за его плечом. Паркер мягко сжимает ладонь Старка и добавляет, — пожалуйста. Мы должны вместе со всем разобраться, разве нет? — он будто со стороны слышит свой наполненный трепетной нежностью голос, что в тишине палаты звучит оглушительно ясно и внезапно пугается. Потому что это слишком странно и нетипично для него, и он просто не привык выражать такие свои эмоции. Питер привык сдерживаться, молчать и прятать от Старка это, как и привык раньше прятать свое тело.        Но, кажется, именно это и сломало какой-то барьер в Тони. Он сначала бегает взглядом по его лицу, все еще неуверенный в своих действиях и Питер уже мягко сжимает его руку, почему-то отчаянно желая сейчас поцеловать хотя бы кончики пальцев, хотя бы один миллиметр этой горячей кожи, как это часто делают в фильмах. Попросить довериться, заверить, что всё в порядке и просто безмолвно показать: «я рядом».  — Я испугался. Потому что я впервые чувствовал что-то настолько поглощающее и мешающее здраво мыслить. Потому что всю жизнь искал эту чертову любовь. И нашел, только когда перестал искать. Я испугался, потому что тебе только шестнадцать, и, — Питеру хочется побиться головой об стену, потому что серьезно? Разве он не доказал, что достоин? Разве Старк всё ещё ничего не понял?!       Наверное что-то такое отразилось на его лице, потому что Тони просто сказал:  — Дело не в том, что ты слишком /молодой/, просто я слишком стар.       И всё.       И всё?       Это всё?       С его губ почти срывается опрометчивое: «Это не так» и он вовремя затыкается, потому что это не то, что нужно сказать. Этого недостаточно. Это слишком пусто, бесполезно и безразлично. Бесчувственно. — Разве то, что мы соулмейты, не доказывает то, что это неважно? Разве для тебя это слово совершенно ничего не значит?! — он начинает все больше и больше распаляться, это жгучее ощущение обжигает его где-то в районе солнечного сплетения и он начинает чувствовать, как грудную клетку болезненно сдавливает и уже невозможно говорить спокойно и слажено. Он вообще хоть когда-то мог быть спокойным в присутствии Тони? — Для меня это значит слишком много, — и рука в руке, словно в вечных тисках и ощущается быстро бьющийся пульс - так ярко и невероятно, что Питера будто самого потряхивает в такт этому бешеному стучанию и ему уже не сложно дышать - он просто не дышит, пытаясь расслышать каждый звук. — Ты мне важен, — и Питер замирает, пытаясь не шевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Но, кажется, его сердце все равно бьется слишком громко и часто, поэтому Тони продолжает, — и поэтому я не хочу... — Питер закрывает его рот ладонью, заглушая конец фразы, потому что слышать ее - выше его сил.       Губы Тони все еще движутся по инерции и оставляют на его руке влажные следы. Мысли сразу сбиваются, а по телу словно пускают ток - его начинает трясти, а волосы на затылке слегка шевелятся. Он еле собирает слова в более-менее нормальное предложение и через силу выдавливает их, пытаясь не выдать голосом свои чувства. — Позволь мне самому выбирать, ладно? — он выжидает пару секунд и с сожалением убирает руку, ожидая, что Старк скажет что-то, но тот не говорит. Сидит и смотрит на него своими карими и невозможными глазами, будто действительно решается на что-то.       Питеру плевать на всякие решения, потому что знает, что Тони принял решение в тот самый момент, когда разрешил Питеру заткнуть себя. Сейчас или всё, или ничего. Он снова приближается к Тони, потому что, боже, как же он хочет снова ощутить эти губы на своих. И обрывает себя, потому что теперь понимает - Тони слишком беспокоится из-за того что он слишком мал, даже если он пытался сказать это другими словами. Основной смысл понятен - у них слишком большая разница в возрасте, а Питеру даже нет семнадцати, чтобы его могли считать совершеннолетним. Он мнется, смотрит немного выше глаз Тони, потому что сейчас слишком неловко удерживать взгляд Старка, но все равно опускает глаза, потому что сейчас Питер хочет быть предельно честным и открытым.  — Если тебя так беспокоит возраст, — он пытается говорить мягко, чтобы не задеть никакие триггеры, что пустили бы этот не очень приятный разговор по новой и ловит себя на том, что не моргая смотрит в глаза Тони и внезапно видит, что зрачки у него то расширяются, то сужаются, как у кошки, которая готовится к смертоносному прыжку. Они словно опьяневшие, но что-то мешает протрезветь. Питер понимает, что причина - это он сам. И внутри него словно распускаются цветы. Словно лето и зима одновременно, потому что это просто нереально и так больно и сладко, что ему не верится, что можно так. Что его жизнь с ужасным телом в одиночестве может закончиться так хорошо. Он вообще не думал, что у этого когда-нибудь может быть конец, — то мы можем подождать, хотя бы пока мне не исполнится семнадцать, — Паркер видит, что Тони окончательно сдается и что-то будто бы толкает Питера сделать что-то нереально глупое и нежное, потому что, Боже. Внутри него слишком много любви, слишком много щемящего чувства, которым он бы хотел поделиться.       Он трется носом об нос Тони. И чувствует себя большим огромным Человеком-Котом, а не Пауком, потому что ему нравится, и он прикрывает глаза, готовый уснуть в этот же момент. Потому что хочется остаться в этом мгновении навсегда: когда они так близко, когда Питер действительно верит, что все будет в порядке, когда Тони держит его руку в своей и все так прекрасно, что кажется, будто это порожденный его сознанием сон, пока сам он валяется в отключке на улице возле магазина.       Тони внезапно проходится короткими аккуратными ногтями по загривку, словно действительно чешет огромного кота, и медленно перебирает пряди, и Боже мой, Тони хочет, чтобы он окончательно умер? Его вторая рука куда-то тянется, но Питер не обращает на это внимание, прислоняясь щекой к слегка колющейся щеке Старка, чувствуя себя сейчас так счастливо, как, наверное, не чувствовал себя никогда. Паркер прикрывает глаза от удовольствия, рассматривая под закрытыми веками цветные круги, просто наслаждаясь звуком тихого дыхания, а когда приоткрывает глаза, то понимает, что его руки обвивают талию Старка, а сам он лежит головой на его плече.       Внутри покой и расслабленность, и руки лишь сильнее сжимаются вокруг Тони, пытаясь урвать как можно больше тепла и близости. Питер снова закрывает глаза и другие чувства сразу усиливаются, поглощая его совершенно новыми ощущениями. Он чувствует легкое, почти невесомое дыхание на своей макушке, хрустящее постельное белье, мягкую ткань футболки под щекой и приятное тепло, пробирающее до костей, до самой души, разливаясь в ней рекой, наполняя счастьем и нежностью. Он чувствует обволакивающий запах Тони, который полностью наполнил его легкие, и он вместо того, чтобы как обычно задержать на пару секунд дыхание, дышит полными легкими, наслаждаясь, запоминая каждую деталь происходящего, впитывая эту атмосферу всей кожей. Потому что сейчас можно. Можно обнять Старка и потереться щекой об его плечо, можно нежно улыбнуться и смело прошептать: «Я люблю тебя».       Можно спросить Тони, любит ли он его и получить однозначный ответ. Можно, но…       Нужно ли?       Можно, но у него будет еще много моментов, когда он сможет спросить это. Можно, но нежно придерживающая, обнимающая рука Тони говорит сама за него, будто бы присваивая Питера Паркера себе, всего и навсегда. Можно признаться, и сильно-сильно хочется, но он сдерживает себя, понимая, что они и так ходят по острию ножа, готовые сорваться вниз, в чертову бездну, но поддерживающие друг друга. И бередящее душу осознание, что если отпустит один, то упадут оба.       Возможно, он скажет, что любит, завтра, как только откроет глаза после своего навеянного снотворным забытьем, возможно, на свой семнадцатый День Рождения, совсем немного опьяневший от свободы действий и алкоголя, а возможно, в совершенно обычный день, когда найдет Старка в своем кабинете или на кухне, готовящим себе кофе после ночного бодрствования, или, возможно, он признается Тони по телефону после очередного отчета за день и тот приедет к нему в рекордные сроки, нарушая все мыслимые и немыслимые правила и заставит повторить это. По-настоящему. Еще раз. И еще раз, и еще, пока голос не осипнет, а Тони поверит, что действительно правда.       Действительно любит.       Мысли все больше улетучиваются, и он уже совсем ничего не понимает, и все осязаемые чувства смешиваются в один непонятный комок, сбивая с толку, но все равно, на грани сна и яви, выдумки и реальности, он слышит:       «Я люблю тебя, Питер».       А возможно, скажет прямо сейчас.       И он говорит:       «Я тоже люблю тебя, Тони».