Запятнанный

      Пока они добираются домой, Питер пытается придумать хоть какое-то оправдание своей истерике. Ему стыдно от того, что Тони увидел его таким слабым и беспомощным, от того, что он заставил Тони волноваться. Он бездумно смотрит в красную пластину костюма, пытаясь заставить свой мозг хоть немного работать, но после истерики единственное, что он может — это пытаться не уснуть.       Но, кажется, он всё же уснул, потому как просыпается от того, что его кладут на диван. Он открывает глаза и смотрит на Тони. Его лицо близко-близко и Питеру кажется, что он может посчитать все его ресницы. На его лбу залегла глубокая морщинка, и он, не задумываясь, проводит по ней пальцем, безмолвно прося перестать хмуриться, прося прощения за свою глупую выходку. И Тони… Тони позволяет. Расслабляет лицо, прикрывает на секунду глаза и выглядит таким умиротворенным, что Питер задыхается. Его выворачивает наизнанку от этой мнимой вседозволенности, от этого доверия, что проявляет к нему Тони. Ему хочется поцеловать это лицо, забрать ту печаль, что собирается в уголках глаз, когда на него накатывают воспоминания. Хочется никогда не отпускать, потому что потерять Тони выше его сил. Он не хочет потерять эти теплые вечера вместе, времяпровождение в мастерской, поддержку и разговоры. Он не хочет потерять эту нить, что связывает их жизни.       А потом Старк открывает глаза и смотрит на него. Пронзительно, будто пытаясь узнать все его секреты, хотя у него он остался лишь один. Вот сейчас Тони спросит, и он ответит, потому что лгать уже нет сил. Он ответит, расскажет ему всё, а потом будет корить себя за это, что все разрушил.       Но Тони не спрашивает.       Дает ему какую-то старую футболку и штаны и отправляет в душ. И молчит-молчит-молчит, будто обдумывает что-то невероятно важное, и смотрит пристально, будто пытаясь разглядеть то, чего нет. Питеру неловко от этого взгляда, ему кажется, что от него ждут чего-то, чего он дать не в силах. Это заставляет его обдумывать каждую прошедшую секунду и пытаться найти момент, с которого всё пошло не так. Может тогда, на диване? Или на крыше, когда он плакал в объятьях Тони?       Возможно, всё было неправильно с самого начала. Когда он влез в эту заварушку, не спрашивая кто прав, а кто нет, когда решился помочь Тони, бросился в омут с головой, даже не понимая, в чем эта помощь заключается. Когда впервые заявился в Башню без приглашения, когда впервые случайно уснул на диване и когда впервые зашел в мастерскую.       Взгляд цепляется за собственное отражение и… выглядел ли он когда-то более уставшим и потерянным? Взгляд уже привычно скользит по именам и, даже если сейчас их невозможно прочесть, он все равно произносит их про себя по памяти, как детскую считалочку, как что-то неважное. Обычное.       Взгляд утыкается в новое имя и он смотрит на него уже не через зеркало, внимательно осматривая слегка припухшую кожу. Она чешется, зудит так, словно под кожей у него ползает огромное количество насекомых, которые постоянно копошатся своими маленькими волосатыми лапками. Какое-то больное любопытство толкает его вперед и он, собравшись с духом, читает имя, чувствуя, как внутри все переворачивается. Как внутри все перемалывается, схлопывается в один большой комок и застревает в горле.       Пеппер Поттс.       Кажется, это шутка. Он трет глаза, надеясь что хоть где-то судьба проявила к нему свое странное милосердие. А потом руку, надеясь, что это какое-то недопонимание. И он надеется-надеется-надеется, хотя все в его голове с оглушительным щелчком встало на места. Потому что он знает только одного человека, кто мог заставить появиться это имя. И этот человек находится с ним в одном здании. Этот человек недавно спас его на крыше. Это тот человек, которому он хотел помочь, тот, кто заставлял забывать обо всем на свете. Это человек, которого он любит.       Этот человек - Тони Старк.       Ему хочется смеяться и рыдать одновременно потому что, Господи, он не думал, что в его жизни все может стать еще хуже. Но это какого-то хера случилось. Какого-то черта Тони, которого он считал самым близким человеком, стал самым ненавистным.       Стал соулмейтом, который причинил столько боли, который испортил всю его жизнь. Его мир рушится, погребает его под осколками реальности, мешает дышать. Ему больно от того, что человек, которому он доверял больше всего, теперь кажется далеким. Недостойным доверия. Лжецом.       Да, Тони Старк - лжец. Сначала он выслушивает его сбивчивую речь, веселит, если он грустный, помогает, а потом будит посреди ночи жуткой болью. И спрашивает поутру, почему тот выглядит таким уставшим. Он лжет о том, что заботится, о том, что поможет. О том, что Питер небезразличен. Потому что людям, которые небезразличны, никогда не делают так больно. Потому что людям в целом никогда не должны делать так больно, никто не достоин такой боли. Никто не достоин такой участи: быть изуродованным родственной душой. Судьба вообще понимает, что такое «душа»? Потому что если да, то какого черта? Это какая-то шутка, которую никто не понимает?       Вот Питеру совершенно не смешно. Ему хочется вернуться на пару часов назад, потому что незнание было в тысячу раз лучше того, что у него есть сейчас. Он был готов к любому соулмейту. Кроме Тони Старка. Он надеялся, что он хоть как-то отомстил своему соулмейту. Что он тоже может найти замену, что ему тоже совершенно наплевать на своего соулмейта, что он не зависит от этой связи. Что он вырвался из этой паутины и наконец-то живет так, как хочет. И что же получается?       Получается, что он запутался в этом еще больше.       Когда он выходит из ванной комнаты, то сразу же встречается взглядом со Старком. Тот стоит, прислонившись к стене и словно бы ждет, когда Питер начнет всё рассказывать. А он молчит. Потому что сейчас хочется лишь ударить по этому лицу со всей силы. Потому что хочется наорать, избавиться от этой злости, от бессилия, что засело глубоко внутри, вцепившись в ребра.       Но Питер знает, что это ничем не поможет. Злость лишь глубже въестся в кости, вплавится в его сердце и останется внутри. Будет грызть его изнутри похлеще смертельной болезни, пока он не сойдет с ума. К злости примешивается любовь, потому что, Господи, тот готов выслушать его проблемы. Тот готов помочь, выглядит так, будто прямо сейчас предложит напиться до состояния полусмерти и разрушить полгорода. Готов помогать, хотя явно не уверен в том, что делает. И это заставляет злость в венах бурлить еще больше.       Лжец, лжец, лжец, Тони, ты - чертов лжец.  — Малыш, я знаю что у тебя есть проблемы, — Тони, не дождавшись от него никакой реакции, начал говорить сам, начиная смотреть ему куда-то за спину, хотя Паркер смотрит ему прямо в глаза. Нежность в его голосе вызывает у него когнитивный диссонанс, заставляя руки нервно вцепиться друг в друга, хотя сейчас вцепиться хочется в это незащищенное горло напротив. Он не верит, потому что сейчас на его руке будто бы каленым железом выведено имя, с которой Старк недавно изменил ему. Питеру хочется выплюнуть ему в лицо: "Заткнись!", но он лишь продолжает внимательно смотреть в глаза Тони. Он ждет, когда его обманчивая забота спадет и он увидит в его глазах настоящие эмоции, когда он покажет, что ненавидит его, — и ты не обязан о них рассказывать. Просто я всегда готов тебе помочь.       Он ищет презрение. Ищет злость, или может быть даже насмешку. Ищет хоть что-то плохое, что заставило бы его увериться в своих мыслях. Но Питер находит лишь заботу, переживания и сочувствие. Он чувствует, как рушится его надежда продолжать ненавидеть своего соулмейта и начать ненавидеть Тони.       Он пытается повторять в своей голове: «Это он причинил тебе столько боли, это он испортил твою жизнь. Он во всем виноват!» Он пытается вспомнить все бессонные ночи, что провел в одиночестве, пытается вспомнить все неловкие моменты, что у него произошли в связи с неспособностью оголить свое тело.       Но в голове всплывают моменты, которые он провел вместе с Тони. Как тот бурчал на него за то, что он поздно приходит и совсем не жалеет свой организм. Как тот с детским задором в глазах показывал свою мастерскую, будто распахивая душу, рассказывая обо всем, что интересовало Питера, постоянно бросая на него взгляд, будто всё еще не доверяя, проверяя. Он вспоминает те вечера откровений, когда Старк был достаточно пьян, чтобы не контролировать свои слова и Питер просто наслаждался этим голосом, этими историями, этим открытым Старком. Тот раз, когда Питер уговорил посмотреть его вместе Звездные Войны на выходных и они сидели близко-близко, поедая попкорн из одной миски, соприкасаясь коленями, и когда Тони с ветерком прокатил его на машине из своей коллекции, врубив на полную громкость рок, высовываясь из окна и смеясь так, будто это был его самый счастливый момент в жизни. Как они вместе чинили костюм, переговариваясь о новых улучшениях, или как Тони подбил его на тренировочный спарринг, после которого они просто валялись на матах и задыхались от смеха, переглядываясь. Даже тот момент на диване, когда тот позволил Питеру прикоснуться к собственному лицу, доверяя себя.       «Я всегда готов тебе помочь»… Питер горько улыбается, понимая, что с этим Старк никак ему не поможет. Разве хоть что-то может спасти его из положения соулмейта-подростка, влюбленного в своего кумира, который втрое старше него?  — Спасибо, — говорит он, потому что Питер действительно благодарен Тони за все эти моменты. Он благодарен за поддержку, за то, что тот не выспрашивает, что произошло. Это греет разорванную в клочья душу и он чувствует, как остатки злости полностью покинули его, позволяя расслабить судорожно сжатые за спиной пальцы. — Я правда ценю это, — он внимательно смотрит в глаза Старка, пытаясь донести ему всё, что он чувствует.       И Старк, как ни странно, понимает. Растягивает губы в усмешке, а из глаз пропадает такое явное беспокойство, сменяясь чем-то искристым и мягким. Родным. Он отталкивается от стены, на которую опирался, становясь слишком близко и запускает пальцы в волосы, мягко их взъерошивая, и улыбаясь какой-то мягкой, родной улыбкой, что все внутри Питера переворачивается. Он чувствует как сам непроизвольно расплывается в такой же улыбке, наконец-то расслабляясь и загоняя все плохие мысли подальше в сознании, думая, что их он сможет еще обдумать потом.  — А теперь можем пойти поискать чего поесть в холодильнике. Я ужасно голоден, — сразу перескакивает с темы на тему Старк, направляясь в сторону кухни. Питер издает тихий смешок, пряча его в кулаке и отправляясь вслед за Тони.       Какой же Тони всё-таки ребенок.       Но как же сильно он любит его.       Самое сложное в его ситуации - это бездействие. Не рассказывать, не касаться, не показывать свою ревность, улыбаться не влюбленно. Смотреть на Пеппер и не пытаться найти то, в чем он хуже, почему выбрали ее, а не его. Бесконечно злиться, но скрывать эти эмоции внутри, потому что нельзя, это неправильно,черт побери, Питер, ты хочешь испортить все еще больше?       Он не хочет, но это не мешает ему самоуничтожать себя изнутри, не мешает чувствовать себя словно заклинивший, сломанный, непригодный к починке механизм. Не мешает прокручивать в голове все счастливые моменты в голове, что кислотой разъедает реальность, не мешает просыпаться с именем Тони на обкусанных губах и мыслях «а что, если бы я рассказал Тони?» Обо всем, тогда, когда тот забрал его с крыши или пошел бы прямо сейчас и вывалил бы весь этот ворох эмоций в его ошарашенное лицо? Рассказал о том ужасе, что он терпит вот уже шестнадцать лет, о том, что это Тони- тот, кто испортил все?       В одних мыслях - не мечтах, нет - Тони прерывал их хоть какие-то отношения, оставляя его одного, по-настоящему одного, как делал тысячу раз до этого, вырисовывая на его теле чужие имена, но теперь говоря ему это лицом к лицу, говоря четко и ясно, а не намеками в виде имен. Сверля его тяжелым, укоряюще-болезненным взглядом в обрамлении из болезненного изгиба бровей. В таких мыслях после себя Старк оставлял лишь свой супер-технологичный костюм, чтобы Питер точно не убился в первую неделю.       Этот костюм Питер наверняка бы выбросил от невозможности видеть после всего, и всё, что у него осталось бы тогда: это долгие гудки в телефоне с безжизненными, механическими словами в конце.       "Нет ответа. Перезвоните позже".       И больше бы он никогда не перезванивал.       В других же он получал одноразовый, бесчувственный секс, переход на сугубо деловые отношения и леденящую белизну кожи, которая бы показывала состояние его души.       Замороженная.       Безжизненная.       Ослепляюще пустая.       Никому не нужная.       В следующих Тони не верил ему, потому что, ну действительно, где он - еще школьник, псевдо-герой с подростковым максимализмом и глупыми проблемами, а где Тони - плейбой-миллиардер-филантроп-и-так-далее-по-списку. А в еще одних-самых ужасных Тони высмеивал его и его жалкие попытки стать ближе к своему соулмейту.       От таких мыслей становилось совестно, потому что Тони бы никогда, никогда, слышите, не сделал так. И не потому что Питер никогда не расскажет об этом всем, нет. Это потому, что Питер надеется, что он для Старка нечто большее, чем обычный знакомый.       Не просто знакомый, но, видимо, недостаточно близкий, чтобы его любить.       Точно не как... не как кого-то равного себе.       В общем, в любых случаях он оказывался несчастен. Нет, он не стал пессимистом, просто, ну, серьезно? Чтобы он был счастливым, ему нужно, чтобы Тони его любил.       Но имя на руке говорит об обратном. Все, что происходит сейчас, говорит об обратном, буквально вбивает ему в голову одну единственную мысль.        Он, черт побери, не нужен.       Поэтому он находит на свалке перчатку, что хотя бы немного подходит под описание "приемлемо закрывает руку" и пытается утопить себя в рутине, чтобы не замечать, как Тони все больше и больше отстраняется от него. Вместо разговоров у него теперь наглухо закрытое окно, вместо мастерской Тони - темные подворотни, по которым он шатается по ночам, выискивая приключений на свою задницу. Вместо мягкого кресла - ощущение раздирающей пустоты и ускользающего счастья внутри после очередного сладко-счастливого сна, от которого он просыпается со слезами на глазах, что неприятно щекочут ухо, когда они все же скатываются с уголков опухших глаз.       Вместо души - ошметки.       Вместо сердца - дыра.       И внутри него не осталось ничего хорошего. Внутри него лишь ревность, злость и ненависть, беспомощность и страдания, заставляющие его замыкаться внутри себя. Внутри непролитые слезы и бессонные ночи, внутри фальшивые улыбки, одиночество и убивающая внутренности вера, что все образуется. Внутри будто мясорубка из внутренностей и ощущение, что крошится что-то важнее костей.       И перчатка скрывает этот ураган. Скрывает его уродство и доказательство, что он не достоин ничего хорошего.       Ни веры, ни надежды, ни любви.