something death now

Его руки дрогнут, и он касается кончиками пальцев к кружке. Он бы мог быть вамп, носить одежду, облегающую каждую белёсую кость на его теле, ловить на себе предвкушающие взгляды, и наконец стать свободным от обязательств тут, в Подземелье, где они уже превратились в постоянную часть жизни, но вместо данного, а именно, — жизни в удовольствии, — тот лишь генерал королевской стражи, на плечах коего покоится высшее армейское звание и невероятнейшее безумство, переросшее в потребность ежедневного садизма, для того, чтоб скрасить скуку и серый ком проблем, похожий на простыни, неопрятно сложенные на кровати брата. И скрасить не обычными красками, а кровью, и быть может, пылью. Неопрятная подводка глазниц для создания их большей глубины течёт по щекам, а рука дёргается от температуры чашки. «Не пролить, не пролить» — крутится у него как на заезжанной пластинке в голове, винил с которой давно стёрся, показав металлический слой, — основу его разума, уже сгнившую, на коей паразитирует энное количество неизвестных науке существ, слоёв перегноя и видов плесени. Зрачки понуренно смотрят в глубину чашки, будто стараясь найти там тёплую надежду на будущее, да с толикой восхищения. Сегодня холодно, и в его душе, и дома, но кровь кипит в жилах, а её поддерживает чай. Застиранная рубашка, старые шорты, бинты на всём теле, и наконец шрам на глазнице — это его знаки. Да даже если нет, они имеют прямое отношение к нему. Каждый день тот перевязывает новые раны, от стычек с монстрами и гвардейцами, в которых всегда выигрывает. Иногда — маленькие прожжённые точки, от затушивания о шею и язык сигар, когда он сидит в баре безумной паучихи около стойки и ждёт окончания смены, скрестив ногу на ногу, курит элитную хуйню с запахом пряностей и мелиссы, недоступную для простого люда. Да вот только нужно ли это ему? На людях он сказал бы «конечно» не раздумывая, а вот ответ для брата, или самого себя тот бы мусолил сутками. Его ноги невероятно уставшие, до того, что он не может ступить и шага. Ступни замучены, все красные и местами опухшие, а мизинец на одной из ног и вовсе отсутствует. На коленках — синяки и ссадины, а первых там целая палитра — коричневые, уже проходящие, светло-жёлтые, которые уже давно отмирают, сине-фиолетовые, странные и выделяющиеся, и красные, уже недавние. А всё тело под футболкой и шортами замотано бинтами, окровавленными, хоть и не первой свежести. Однажды его спросил какой-то из стражников о том, зачем он стал генералом. Не стоит многого догадаться, что тот послал этого выскочку, но далее Санс сидел в углу своей довольно обширной комнаты, кутался в плед и старался выгнать из головы этот врезающийся в мировоззрение вопрос. Ведь, зачем ему то, что не приносит счастья?