something death now

Каждый раз он видит, как человек пытается раз за разом. Складывая руки на груди, уклоняясь, скелету всё равно. На его лице не меркнет ни дьяволской улыбки, ни отчаяния от драки, которая, быть может, и ему самому уже надоела, но он не подаёт виду. Ало-сапфировый глаз каждый раз, в начале битвы, и по её окончанию, когда побеждает генерал, оглядывает её, внимательно изучая как под прицелом заржавевшей винтовки. Хворающий красный отзовётся там явным проблеском, а свет, исходящий от зрачка, станет чуточку ярче, — хоть и стухнет в левой глазнице, став почти невидимым красным глазам человека, цвета сладкого, разлитого сухого вина, или, быть может, разбившейся с ним бутылки. Её руки окровавлены. В глазах генерала данное выглядит так, будто она сама и собирала эти осколки — пропитаны влагой от слёз вечных страдальцев. До него не доходит совершенно никаких звуков — человек открывает рот как совершенно немая, беспомощная рыба, оказавшаяся не в своём аквариуме и вжатая в тесный угол, свернувшись калачиком, из которого другие рыбы воссоздадут собственный ужин. Необратимая никуда спешка прорваться вперёд, к ещё больше тяготящим неприятностям, опутанных сетью последствий — странно видеть такой великолепный пример отчаяния и чистейшего слабоумия, напичканный решительностью без какой-либо надобности. Каждый раз она кричит беззвучными аккордами криков, умирая в конвульсиях, с её вечно трясущимися руками, в гранатовой жидкости, текущей из разбитой щеки, изо рта, озаряющей концы каштановых волос, свитер, снег — всё, что угодно мельтишит в её крови из раза в раз. Его чувство закончить бесконечную битву сравнимо с наркотической ломкой, — данное всегда будет всплывать в памяти и творить какие-то беспечные образы, оказавшиеся для него невероятно красивыми и проницательными. И если за дело берётся его фантазия, ничего подобного ждать совсем не обязательно. Он испытывает ненависть ко всем моралям, в лучших традициях кино изживших себя давно для скелета — как завявшие цветы. И тут — он улыбается, пускай и наигранно, безо всякой плешивой морали, и направляется к ней, держа в руках кость на случай неожиданной атаки. Смотрит свысока, и начинает. — чара. — молвит он мелодично, приглушённо, едва ли уловимо из-за ветра, издающего рык и свист, и садится перед ней на колено. Рука его дёргается, когда он, спокойный и невероятно умиротворённый медленно переходит черту собственных эмоций, позволяя мыслям въестся в его разум неизлечимым паразитом. — я дарую тебе пощаду. Она реагирует отрывисто, нервно, но невероятно мелодично. Это бесконечно восхищает скелета, — то, как она вертит головой, непонимающе смотрит на того, но соглашается и опускает голову.