Параллель

— Все трахаются в этом мире, а мы хуячим спиртное и автоботов… ты не думаешь, что что-то пошло не так? — под такой монотонный бубнеж начинается утро у самого тихого десептикона на корабле. Саундвейв с радостью делит отсек с главным матершинником и алкашом, попивает горький кофе и подписывает последний документ, пока Шоквейв вливает в себя половину бутылки с вином и начинает дымить сигаретой. Вообще-то учёный в хорошем расположении духа сегодня — по крайней мере, бутылки ещё не летают в стены. А в главном отсеке как всегда слишком шумно. Саундвейв всегда все знает, у него всегда все под контролем, и, если честно, он скоро сдохнет от такого… Мегатрон часто косится на него. Сначала Брейкдаун, потом Скайсквейк. Скажите, так и надо? Саундвейв думает, что война будет окончена только тогда, когда умрет достаточно людей. Он видит всех, всегда… Поэтому связист носит маску. Чтобы прийти к Старскриму в ночь, когда тот разбирает отчёты, снять этот надоевший визор и просто поговорить. Саундвейв знает о командующем то, что знать не обязательно. — А, это ты. — от командира это звучит в какой-то степени растерянно. Разведчик улыбается только уголками губ и садится рядом. — Эрахнида. — одно имя, и все бумаги летят на пол. Все знают, что Старскриму тридцать семь скоро и что Эр только двадцать с чем-то… И то, что их связывает, слишком мало для простого: командир — подчинённый. — Скажи, когда все это дерьмо закончится? — все думают, что у Саундвейва есть ответы. Так вот, их уже как восемь лет нет. — Я ведь мог успеть. И Скайсквейк… моя оплошность. — единственное, что связист ненавидит в командующем, так это чувство причастности ко всему. — Ты не виноват. — Саундвейв говорит редко, тихо и с такой болью, какую не пожелаешь и врагу. Да, под ногами война; да, они все ещё солдаты; да, на грани обморока: голодного или эмоционального — это ещё надо решить.

***

Ей туда идти, как по стеклу голыми ногами. А в руке — две алые розы, которые она сорвала в саду. Эрахнида всегда знает, что делает. Эрахнида — стерва! Уверенная в себе бездушная мразь. Да, только так. Могила Скайсквейка не одна… Тут сотни и тысячи лежат, если пройти левее и вверх — там Брейкдаун. Эр поднимает глаза, встречаясь с его ярко-алыми, насмешливыми и — о черт! — полными вины глазами. — Л-лорд? — ей говорить трудно, потому что он единственный, кого не обмануть, кого просто нельзя недооценивать. — А, это ты. — он берет из ее дрожащих холодных пальцев розы и кладет их на серый мокрый мрамор, где только имя и даты. Не дожил. — Мегатрон, — твою мать, она называет его так крайне редко, когда просто сил нет дышать! — мне страшно. В-вдруг я следующая? — та самая Эрахнида, которой нельзя верить, которая сильная, которая… помогите ей. — Хей, только послушай себя! Как жалко это звучит! — он такой высокий, весь в белом, что Эр просто утыкается в его грудь и рыдает. Нет всхлипов и стонов. А только самый настоящий вой боли и обречённости. — Послушай меня, пока ты веришь в себя (в нас), ты, моя девочка, непобедима. — он гладит по голове, целуя в макушку, и молчит, долго (сколько потребуется), а потом по новой. Работа, отчёты, грустная Мила… Эрахнида ей обязательно скажет, что все хорошо. — Лорд, вы… — она поднимает голову, показывая ему то, что даже Дредвинг не видит. Она показывает себя настоящую только ему. А Мегатрон улыбается, так по-доброму, по-отцовски и с той ласковой любовью, какая бывает только у родных людей. Эр хочется спросить его, как так? Как у Вас, сэр, получилось собрать таких людей рядом? Она этого не сделает по одной простой причине — по бледным щекам Главного Десептикона текут самые настоящие слезы. На часах около полуночи, в домах тускло горит жёлтый свет, а на кладбище слишком сильный ветер с Гелекса. И Мегатрон человек вообще-то, и она просто молчит, потому что и Старскрим, и Саундвейв — все они (надежда всех десептиконов!) люди. — Тебе бы вернуться, а то Дредвинг беспокоится. Вон, уже смс-ки строчит! — лорд уже смеётся, демонстрируя комлинк. Эрахнида только закусывает губу и слабо кивает. На корабле тепло и любимый ждёт. Девушка подходит к хмурому командующему, хватая его за грудки. — М-м-м, дорогой, может, сегодня ко мне? — Дредвинг скользит по ней взглядом, убеждается, что все в порядке и соглашается, впиваясь в ее искусанные губы грубым, болезненным поцелуем. Его руки ложатся на хрупкую талию, притягивая ближе, и задирают лёгкую футболку, обнажая почти фарфоровую кожу. — Опять непотребство в коридоре. — по-доброму хмыкает лорд, сидя в главном отсеке и вместе со всевидящим связистом наблюдая сию картину. Саундвейв только качает головой, доставая бутылку красного и разливая по бокалам. — Сэр, подглядывать — дело уголовно наказуемое! — А я не подглядываю, я присматриваю! — они чокаются, одним глотком осушая бокалы, и расходятся по отсекам. Сейчас около трёх ночи. Пора бы поспать.

***

Рэтчет совершает ежедневный вечерний обход, сверяясь с историей болезни и ведя непринуждённые беседы с пациентами. Арси входит в его кабинет тихо, почти на цыпочках, и очень уставшая. Доктор только очки поправляет и тушить бычок, надеясь выгнать ее поскорее. Только вот… Девушка садится на обшарпанный стул, тихо вздыхает, сжимая кулаки, и задаёт тупой (по мнению доктора) вопрос. — Как дела? — Рэтчет хочет убить ее из-за таких пустяков. Потому что он вообще-то работает, потому что под Эрахниду — всю такую идеальную — косить не стоит. — Тебе заняться нечем? — он снимает очки, трет переносицу и недовольно пыхтит. У доктора просто нет времени, чтобы тратить его на самобичевание. Арси распрямила свои худенькие плечи. И этот жест сказал ему больше, чем любые слова. Устала. Прожгла в себе дыру своими же воспоминаниями. — Ладно, — сдается врач, — давай поговорим. — Контрудар будет нанесен завтра в восемь утра. — девушка просто берет склянку с прозрачной жидкостью и вертит в руках. — Ты там будешь? — Да, я же главврач. — Рэтчет обязан присутствовать на любой бойне. Ему же оттуда раненых тащить. Ему и молодым врачам, которые застывают, словно статуи, при виде десептиконов, крови и оторванных рук/ног. — Хорошо. — ей этого достаточно, для Арси это слишком личное — чтобы ее сосед по комнате был рядом. Не так страшно идти на смерть.