Plots, Shocks and Romance

Ненавистные шелковые простыни были единственным спасением — приятно холодили воспаленную кожу. Все горело, тянуло и ломило. Наверное, в этот раз он точно что-то сломал. Еще неизвестно чего хотелось больше — доломать оставшиеся кости и сдохнуть от болевого шока или чтобы эти винные простыни не теплели под телом Риза. Почему-то еще теплым телом. Он смотрел куда-то ввысь, в черноту, прячущуюся в высоченных потолках, и думал, что к утру его тело станет похожего оттенка. Сначала он сольется с сияющим шелком, с которого не может подняться, а через пару часов багряные синяки и кровоподтеки начнут темнеть. Риз представлял себе застывшую кровь под кожей, будто она превратилась в желе и мешает ему нормально жить. От этих мыслей, будто он ебаный мишка Харибо, становилось как-то легче. Через пару недель он желтел. А Джек просто обожал желтый. Первое условие — не бить по лицу. Зубы нынче дорогие, да и Риз все еще занимает хороший пост в Гиперионе. «У тебя милая мордашка, так уж и быть», — Джеку было все равно на то, что об этом подумают — подумаешь, бляха ремня встретится с еще несколькими лицами. Но лицо у Риза действительно хорошенькое. «Господи, блять, Иисусе», — задыхался Риз каждый раз, где-то на подкорке радуясь, что Джек не поднимается выше кадыка — линии верхней пуговицы рубашки. Последнее, что он помнит — гортанный смех над ухом и обжигающе-ледяной металл пряжки, щелкающий у мокрого загривка. Рывок наверх. Ремень, дорогущий, из чьей-то там кожи, хлестко сходится ровно у кадыка. Через несколько часов Риз очухивается на все той же кровати. Голые ноги неприятно мерзнут, но потянуть на себя одеяло просто нет сил — глаза будто превратились в шары для боулинга, либо Джек также засовывал в них пальцы, но каждый поворот ими в сторону был мучением. — Вставай, принцесса на горошине, ванна ждет тебя, — произнес откуда-то издалека Джек. — Что б ты подавился своей горошиной, блять. Риз прошипел это скорее ради собственного успокоения. Услышь это Красавчик — схватил бы за ногу и кинул на пол. Со всей дури, у него ее полно, на металлический пол. Джеку доставляло это особое удовольствие — смотреть, как с грацией переломанного Пиноккио Риз собирает свои кости по кровати. «Непорядок», — думает он, засматриваясь на контрастирующие целые остатки бледной кожи, — «займусь этим потом». Ванна была даже отвратительней постели. Каких размеров должно быть эго у человека, чтобы он додумался отделать всю ванную комнату зеркалами от пола до потолка? Куда бы Риз не посмотрел, везде он видел только эту столетнюю половую тряпку, которая когда-то была его телом. В порывах нежности Джек говорил, что он, Риз напоминает ему небо. Розовый, переливающийся в красный — это закат и первые шлепки и удары. Первые звезды из глаз и перламутровые млечные пути — густая ночь, обволакивающая, долгая. Бледно-желтый и немного персикового — это утренняя заря с запахом прохлады и росы. «А день — это голубое, пидорское небо, без единого облачка — твое, Ризи, перманентное состояние». Риз вспоминал эти метафоры, лежа в кипятке и радуясь, что наконец перестал видеть свое отражение в запотевших зеркалах. Его медленно начинало отпускать, в воде он не чувствовал тяжесть тела на костях. Будто песок в глазах начинал набухать, Риз засыпал. Пока что-то тонкое и невероятно ледяное не коснулось его разгоряченной шеи. Парень машинально съежился и дернулся вперед, чуть вскрикнув от накатившей боли. Как волны в ванне, она вновь затопила все пространство, пеленой горячего пара застилая глаза. В скорости реакции у Джека нет равных — он тут же притянул Риза назад, больно ударяя его затылком о бортик ванной, крепко держа его сгибом локтя на шею. — Веди себя хорошо, и больно не будет. Риз сдался. Он пытался не дышать, хотя в душной комнате и с тяжеленной рукой на шее это особо и не получалось. Кусок льда. Это был сраный кусок льда, которым Джек теперь плавно водил по надплечью. Он обводил татуировку на груди и плече, то и дело возвращаясь к солнечному сплетению и шее. Кожа немела и больно покалывала, но Джек и не думал останавливаться — он что-то бубнил, уткнувшись Ризу в висок. — А чистым, белым ты никогда не был. Риз задумался о белых хлопьях снега, падающих с такого же кипельного неба. Он ловил сладковатые снежинки языком и делал звездочку в сугробе снега. Белого, как шум в ушах.