Look into my eyes

Игла входит в тело почти незаметно. Джинни прикрывает глаза на секунду, с облегчением думая, что могло быть больнее. Может ли? Точно не хуже, чем сейчас. Не хуже, чем когда смотрела на Фреда, который не дышит. Как она вообще до этого докатилась? Голова давно перестала ломаться, почему обещанного мамой утешения не случилось. Почему его, утешения этого проклятого, на всех кроме неё хватило, почему проходящие дни не лечат, как в книгах. Существовала ли Джинни Уизли до второго мая девяносто восьмого? Она уверена, что только тогда и была. Потом нет. Она помнит один из летних вечеров на пороге Норы. Как вглядывалась в зеленые глаза Гарри, размывшиеся расстоянием и безвестностью. Эти глаза должны были её удержать, стать опорой и соломинкой в мир, но даже они — не смогли. Стали не нужны, и внутри забылось, что они когда-то были желанны. Единственный по-настоящему близкий человек лежит в холодной земле, и сердце там же захоронено. Наверное, именно в ту ночь что-то оборвалось — по крайней мере, это можно справедливо назвать началом конца. Фред учил летать, помог прийти в себя после треклятого дневника, полоскавшего мозги похлеще заколдованной щётки. Он во всём был на её, Джин, стороне. Теперь она... одна ведь? Пожалуй. И на Джорджа смотреть может через силу. Первая и любимая дочь семейства Уизли слишком часто и эгоистично думает о том, что на месте брата мог запросто оказаться любой: другой человек, со смертью которого не составило бы труда смириться и жить дальше. От чьей гибели пришлось бы искать утешения кому-то другому, не ей. И кто-то другой бы сейчас пускал по венам яд. Треск угасающего камина оглушает, выводя из гипноза. Как она до этого докатилась? Так и сидит посреди Выручай-Комнаты, с закатанным рукавом на левой руке и тонким лезвием, наполовину погруженным во вспухшую вену. «Давай, ты не можешь больше. Не можешь», — это голос собственной слабости, Джин его знает. И покорно уступает единственному шансу забыться. Вдох-выдох. Перед глазами привычно мелькает нечто едва уловимое, как в замедленной съёмке колдокамеры. Подбородок разворачивается к углу огромной залы, и там... Там, конечно, уже ждут. Там уже стоит, улыбаясь, её Фред. Как ни в чём ни бывало, словно нет на одежде грязи, под губой крови, и над бровью морщины, вечно застывшей на красивом лице. — Сестра, — тёплый бальзам разливается по внутренностям и заполняет каждую трещину, пока он говорит, — Думал, ты не придёшь сегодня. Джинни поднимается с пола и шаркает вперёд. Бредёт неуверенно, и правая ступня предательски немеет, но к нему она бы и ползти не отказалась. Едва не падает, пытается связать непослушные слова в предложения, но идет. Руку протяни — и коснётся до скрежета в ушах необходимого человека. — Я всегда прихожу, — голос едва заметно дрожит. — Мы договорились, помнишь? В августе они встретились впервые. Впервые после... Она честно пыталась, думается одинокими вечерами. Мол не подумайте и не взыщите, она правда пыталась: и забыть, и выстрадать, и смириться. Но слёзы на щеках так и не высохли, то и дело раздражая кожу, и Джинни сдалась. Кожей помнит, как будто вчера — сольную истерику на чердаке, перевёрнутые вещи и разлетевшиеся бумажки, оказавшиеся очень кстати. Давно заброшенное Артуром Уизли расследование и ничем не примечательная тема: о слабостях и зависимостях магглов. Ей было просто интересно, пока курсивом на странице не расползлось обещание вернуть потерю — хотя бы в фантазиях, хотя бы на пару часов. Если бы тогда она понимала, безмозглая идиотка. — Договорились, после... Фред меняется в лице, как всякий раз, стоит ей неосторожно вспомнить о его поминках. Говорить вслух нет смысла, он у неё почти в голове. Но только почти, потому что быть порождением глупой больной фантазии её Фредди не может. Он живой. — После того, как ты… ты умер, — не веря самой себе, Джинни обхватывает руками голову и трясется. Несколько секунд она старается сглотнуть ком, подкативший к горлу, а потом поднимает на него глаза. Он ведь здесь, это всё ей приснилось. И война, и смерть. И порошок. Порошок точно приснился, не может же... Ураган несвязных мыслей, никак не стихающий в голове, на мгновение останавливается и замирает в ожидании, пока она смотрит на родное лицо. — Это неправда, Джин, — сладко, но слишком, — я здесь. Она всхлипывает, отводя недоверчивый взгляд. В этом взгляде сейчас весь оставшийся у неё здравый смысл, а если исчезнет он... — Ты всё боишься? — Нет, — звучит уверенно, если не обращать внимания на дрожащие руки, — да... Но я... я боюсь, что исчезнешь. Что тебя не будет... Фред расплывается в самой лучезарной улыбке из всех, что доводилось видеть Джиневре Уизли. — Что тебя и не было... — Тс-с. — он останавливает подкатившие слёзы одним поднятием руки, — Я ведь могу всегда быть здесь. Если ты не откажешься. Ты ведь не бросишь, малышка Джин? Бросить его... Но Джинни никак не может его бросить. — Никогда, — она подходит вплотную и утыкается носом в тёплую шею. У покойников не бывает такого тёплого тела, Фред не умер, он прямо здесь. Прямо с ней. — Ты только останься, — Фред так мягко обнимает, что щемит под рёбрами. — Я останусь, — всё, что Джин может шептать, сползая по стенке на ледяной пол. В пустой зале слишком много места для неё одной, но никто не видит. Единственные живые глаза сомкнуты крепко-накрепко, пока на медных волосах играет свет от тлеющих углей. Она почти счастливо улыбается, шаря руками по продрогшему камню. Отчаянно, будто хочет найти родные тёплые пальцы и взяться за них — но они ускользают от прикосновений. Как она сейчас выглядит со стороны? Наверное, очень жалко? Как здорово, что ещё с лета наплевать. И когда читала выводы на тех бумажках, и про побочки, и про последствия и про боль — тоже было плевать. Она все равно не смогла бы ничего поменять. И не стала бы. И все-таки, как она до этого...? По щеке катится очередная слеза, оставляя влажный след на проступившей на месте щёк скуле. Джинни всхлипывает почти счастливо, и спустя пару мгновений затихает, оставаясь лежать под холодной стеной, рядом с догоревшим камином и рассыпанным порошком.

***

— У тебя все в порядке? Выглядишь уставшей, — Гермиона смотрит с таким серьёзным лицом, будто ей совсем не всё равно. Но урок Джинни давно усвоила: всё равно абсолютно всем. — Я не выспалась, — взгляд падает куда-то в сторону, пока Джин пытается не забиться лбом об стол от ноющей боли в висках. — Похоже. Но ты не засиживайся сегодня, ладно? Гермиона всегда спрашивает. Каждый, мать его, день, и раз за разом смотрит куда-то сквозь. — Хорошо. Отвечать на автопилоте, продолжать ковыряться в тарелке — выученная привычка. Сегодня день обещает быть чуть менее паршивым, чем вчерашний: сложных занятий не предвидится, взвыть от сурового взгляда Минервы или болтовни Слизнорта не грозит, а значит, в классах можно тихо опустить голову на локти и отдохнуть. Ей ведь нужны силы, чтобы провести еще одну ночь наедине с самой собой. Нужны. Предательски громко в голове пульсирует мысль, которая должна давно взорваться внутри черепа грязной бомбой. Только тронь, и разлетится во все стороны, запачкав люстру: Он умер. Сложно ли встряхнуться, взять себя за шкирку и сказать: очнись — он мертв уже четыре месяца и двадцать семь дней? Джинни Уизли знает об этом с шести утра до двенадцати ночи. И эти часы забытья — лучшее, что с ней случалось. Так страшно терять, что всеми правдами и неправдами, с упорством истинной гриффиндорки Джин убивает сомнения, глушит голос разума и отказывается признавать: такой способ забыться сведет её с ума. Она ведь говорит с ним, почти каждую ночь говорит. А значит он жив? От попыток угомонить проснувшуюся рациональность голова болит сильнее. Погруженная в собственные размышления, она не замечает, как добирается до кабинета истории магии. В последнее время перемещаться по замку получается только по наитию — удивительно, как ещё нос не расшибла. Здесь холодно, или так только кажется, но на всякий случай руки прячутся поглубже в рукава. Профессор Бинс привычно летает под потолком, ожидая начала урока, и сегодня это привлекает внимание сильнее обычного. Джинни пристально смотрит. Очень пристально. Мерцающий силуэт, невесомая материя, как положено мёртвым. Кроме Фреда. Фред настоящий. В голове щёлкает туманное ругательство, отдалённо похожее на «наркоманку» — и Джин вздрагивает. Это ведь всё ещё не про неё, верно? Месяц ночных свиданий дома, больше месяца в школе. Точно не про неё, она не просто так. У неё есть причины. Джин улыбается про себя: причины есть. Отговорка тоже. Она следует в конец класса, молясь Мерлину о том, чтобы очередной приступ слабости не накрыл прямо здесь. Вокруг кто-то шепчется, заставляя поднять голову — и картина снова удивляет её тревожный разум, будто она не наблюдала её вчера. Она честно признаётся себе, что ей не нравится. Не хочется и вообще странно видеть на занятиях Герм, Рона, даже Гарри — желающих пройти программу седьмого курса было немного, но герои войны вызвались одними из первых. Герои. Которые бросили её на Пожирателей Смерти в этой чёртовой школе. Отправились в закат, пока здесь... По телу фантомно пускают забытый разряд Круцио, и Джин кажется, что она снова в подземельях на пару десятков метров ниже кабинета, наедине с Алекто Кэрроу. Беспомощная, орущая громче сирены. Брошенная. Ей говорили, ей рассказывали — что им тоже пришлось нелегко, что Герм пытали в мэноре, что они тоже страдали, но Джинни не может не усмехаться каждый раз. Несколько часов в плену у Малфоев. Наверное, там было больно. Несколько месяцев в плену у собственной школы. Какая оплошность с их стороны не заметить разницы. И какое свинство думать, будто здесь было по-другому. Шрамы на спине почти осязаемо шевелятся под волной мурашек. Признаться, какое-то время после их исчезновения она даже плакала, пока не уяснила для себя одну простую вещь: ей никогда не было места в «команде Гарри Поттера», зато было место рядом с семьёй. Теперь Джин честно не знает, по-прежнему ли она та самая «младшая Уизли», если после всего, что она с собой делает, ей позволено произносить семейную фамилию. Под потолком раскатывается шумный механический звонок. — Тишина, — усыпляющий и нудный голос Бинса шелестит в кабинете глухим эхом. — Спасибо, дети, присаживайтесь. Учебники на страницу сто двадцать... Джинни его никогда не слушает. В глазах мутнеет, но в последнее время это происходит так часто, что не заслуживает внимания. Она незаметно опускает голову на руки, и, захлопнув светлые ресницы, пытается свалиться в дрёму. Чем меньше она бодрствует, тем короче список вопросов к самой себе. Искать на них ответы хуже, чем пустить себе Аваду в солнечное сплетение. Она почти успевает заснуть, когда тяжелая дверь кабинета со скрипом открывается, нещадно проходясь по ушам. Джинни нехотя приподнимается, еле уняв дрожащие пальцы. В дверях стоит Пожиратель Смерти. Как полагается, в мерзкой маске и, кажется, даже с палочкой наготове. Джиневра тянется за своей, но ледяной тембр, раздающийся в помещении, заставляет пальцы разжаться. — Простите, профессор. Меня задержал декан, — Драко Малфой фальшиво спокойным голосом, в который въелись нотки долгих репетиций, произносит свои извинения и после одобрительного кивка Бинса проходит в класс. Джинни спешно мотает головой, стряхивая наваждение с глаз. Нет тут никакой маски, ей просто привиделось. — Мистер Малфой, занимайте свободное место и открывайте учебник на странице... Висок снова опускается на предплечья, но ноготки по-прежнему поглаживают палочку. На всякий случай. Сейчас ей необходимо выспаться, иначе средство превратится в снотворное и она проведёт с Фредом меньше времени, чем рассчитывала. А это никак нельзя. Она едва слышит, как на соседнее место кто-то садится, шумно грохая учебник о парту. Голова моментально вскидывается. — Нет других свободных мест? — она шипит скорее для дела, и только потом откидывает рыжую копну с глаз. Место и правда осталось только с ней. Малфой этот маленький выпад игнорирует, даже не смотрит в её сторону — и это почти обидно. На словесную перепалку сил нет, но в подсознании уже готовы несколько колких фраз, годами отполированных, которые так и хочется выплюнуть в лицо. Образ Хорька заставляет поёжиться каждый раз, как только возникает в поле зрения — Джинни всё чаще не видит разницы между ним и любой дрянью, направлявшей палочку на Невилла, Луну, на неё саму. У них у всех один Хозяин, и не важно, что он в преисподней горит. Джин не до конца понимает, почему так отчаянно цепляется за свою ненависть, но это определенно одно из немногих чувств, все еще держащих на плаву. Очередная попытка отключиться проваливается — дрожь в руке предательски вернулась. Она передаётся на тело, заставляет нервы напрячься и кулак сжимать сильнее. Схватив левой ладонью правое запястье, она прячет их под мантию. Почему? Потому что вроде бы опасается излишнего внимания. Ироничный смешок сам подбирается к горлу: переживать не о чем. Все заняты. Они всегда слишком чем-то заняты, чтобы увидеть. — … таким образом, победа Грин-де-Вальда в то время казалась вполне вероятной, несмотря на недостаточное количество… В глазах стремительно темнеет. — … но был слишком самоуверен, а как мы все знаем, эти качества часто мешают трезво оценивать… По телу растекается крупная рябь. Она пытается, Мерлин видит как сильно Джинни хочет успокоиться, сосчитать до скольки-нибудь, но не может вспомнить ни одного числа. — … тогда Альбус Дамблдор был возведен в кавалеры ордена Мерлина первой степени… По щеке готова скатиться слеза, то ли от безысходности, то ли от неспособности встать и покинуть класс прежде, чем станет хуже. А хуже станет. Она инстинктивно начинает бездумно оглядываться по сторонам в поисках путей отступления, но вместо этого картинка размазывается кляксой и подкатывает тошнота. — Профессор, извините, что прерываю, — размеренный голос раздается совсем близко, — Уизли нехорошо. «Какого хера! Кто? Кто заметил?» — Мисс Уизли, вам плохо? — голосок Бинса звучит неожиданно громко в полной тишине. Джинни с трудом фокусирует взгляд. — Нет, то есть да… Я... неважно себя… — Малфой, проводите. В больничное крыло и обратно. — Я могу проводить, — звучит знакомо-участливо, а ведь она почти забыла, что Гарри тоже здесь. Кто-то шепчется вокруг, писклявый тембр профессора произносит что-то вроде «сидите, Поттер». Ещё одна вспышка липкого ничего, или как называется слепящая чернота перед глазами, и в следующее мгновение Джинни волокут по коридору в неизвестном направлении. Кто это? Кто держит за руку? Она пытается вырваться, но выходит плохо. Когда ладонь, всё это время поддерживающая её, исчезает, она неуклюже валится на пол, не найдя в себе сил устоять. — В следующий раз не расшатывай парту, за которой сидишь не только ты, Уизлетта, — в словах, нет ни привычной желчи, ни заботы. Сплошное безразличие. Джинни все еще не может нормально соображать. Её мутит, и бледное лицо с правильными чертами расплывается туманом. Ей хочется соображать ясно. Ей просто необходимо сейчас взять себя в руки и думать. Может в ответ на мольбу, но головокружение обманчиво отступает, и Джин может позволить себе пару связных предложений. И разобрать черты. — Малфой… Какого… какого хера это было? — рычит, а не спрашивает. Она пытается встать и злится, когда ноги не слушаются, — Куда ты меня потащил? — Подальше. Здесь могут задать кучу ненужных вопросов. Теперь тебе не придется отвечать на них, — он щурится, и мурашки по спине бегут новым потоком, — только на мои. Джин натянута струной, храбрится и изо всех сил изображает, что ей не хуёво. Что ей нормально. — Пошел ты, — выплевывает и наконец поднимается на ноги. Едва ли подозревает, что на лбу красной дорожкой бежит паника, и всё равно гордо вздергивает подбородок, поднимая взгляд прямо на Малфоя. И это ошибка. — Что с глазами, Уизли? Удивление на его лице говорит само за себя, пока Малфой всматривается в еле заметные точки зрачков. Джинни спешит отвести глаза в сторону, но поздно — она уже сглупила во вселенских масштабах. И если он узнает... если кто-то узнает. В голове взрывы сверхновых, только ещё разрушительнее, и набатом стучит: она никогда больше Фреда не увидит, потому что идиотка. Потому что размазня. — Не заставляй меня повто… — Малфой не успевает закончить, а Джинни уже бросается вперед по коридору. Знать бы куда, но разве важно? Ноги снова заплетаются, а тело наполняет обречённая слабость. Теряя сознание в этот раз, она почему-то не падает на пол. Её успевают поймать.

***

Драко вдыхает полной грудью. Запах сырости и надвигающейся грозы наполняет мир вокруг, и он внимательно всматривается в тяжёлые чёрные тучи. Когда-то вместе с такими тучами шла смерть. И Драко с ней: не под руку, а как последователь. Как посланник. Он навсегда им останется. Малфой ёжится, а от неприятных воспоминаний место, где находится Метка, почти ощутимо колет, прямо как тогда. По телу бегут холодные мурашки, потому что не может этого быть. В секундной панике он закатывает левый рукав и ведёт пальцами по бледному, обесцвеченному изображению черепа и вечно выползающей оттуда змеи. Эта рептилия ещё шипит на всех прямо с блядской графики, но яркость к ней больше не возвращается. Драко облегченно выдыхает. Астрономическая башня — место почти запретное. Он следует вообще всем стереотипам о преступниках, когда возвращается сюда снова и снова, но иначе не может. Подумать только, застукай его Гарри Поттер, сбросил бы с этих самых перил за то, что посмел осквернить память Дамблдора своим присутствием. Но пока Поттер не застукал. Пока это пытка, личная и добровольная — извращённый способ не дать себе забыть. Вдалеке слышится первый раскат грома, и Драко приходится вынырнуть из малоприятных мыслей, возвращаясь в реальность. В ту самую, где он почти героически вытащил девчонку Уизли из класса, не дав опозориться перед курсом. Он ведь и правда, как настоящий шрамоголовый герой, отнёс её в самое надежное место в замке. Теперь прошло около трех часов, и раз на обеде она не появилась, Уизли по-прежнему в своей крепкой отключке в одном из уютных обличий Выручай-комнаты. После того, как она грохнулась в обморок прямо ему в руки, Драко почти бездумно донес её до тайника, уложил на первый попавшийся диванчик и даже благородно прикрыл первой попавшейся тряпкой, похожей на плед. И остаться бы, раз взыграло благородство. Остаться, потому что ей, наверное, будет страшно очнуться одной в незнакомом месте. Но наблюдать за спящей, больной и явно не совсем адекватной бывшей девушкой Поттера — смахивает на извращение. Поэтому он убрался восвояси, как только убедился, что девчонка дышит. Теперь же навязчивая мысль о том, что стоит все же проведать Уизлетту твёрдо укрепляется в голове, и вдохнув последнюю порцию свежего осеннего воздуха, Драко спешит в коридор восьмого этажа. Спешит довольно смело для человека, который всё еще не знает, есть ли у него на это право. И уже сомневается в том, что вообще поступил правильно. Комната открывается быстро. Драко входит в распахнутые двери и почти сразу ловит взглядом копну огненных волос, разбросанных по подушке. Уизлетта не сдвинулась ни на дюйм из положения, в котором Драко оставил её утром, только и без того мятая мантия задралась и выглядит теперь совсем неопрятно. Медленно ступая к дивану, он совершенно не понимает, какого хера он здесь забыл, идиот, и почему подружку Поттера откачивает не Поттер. И почти сразу находит ответ на свой вопрос. Никто не видел предобморочного состояния Уизли, вообще ведь никто. Сейчас это кажется странным, там ведь столько её дружков. Но никто не смотрел, и она непременно грохнулась бы на пол прямо в классе. Потом её бы потащили к Помфри, и обязательно выяснили, что девчонка чем-то обдолбалась, в этом Драко не сомневается. Зато теперь она в относительной безопасности, можно счесть это первым шагом к собственному искуплению. Да, искуплению. Вот. Вот-вот-вот оно, а он ещё думал. «Даже это не ради девчонки, ради себя», — крутится на языке и стремится сорваться с губ. Драко хмурится и пробует выкинуть из головы все, что мешает сосредоточиться: нужно приводить её в чувства. Он пытается трясти за плечо, но реакции нет. Тогда Драко старается нащупать пульс, пока внимание не привлекают неестественно-вздувшиеся вены на левом запястье. Любопытство берёт верх, когда он поднимает рукав мантии выше, оголяя предплечье. И замирает. На тонком сгибе расползается багровое пятно разной степени отвратительности, украшенное россыпью точек, похожих на комариные укусы. Но это же... не укусы? Драко смутно понимает, не они. Это одновременно мерзко, отвратительно и любопытно. — Агуаменти, — палочка утыкается прямо в веснушчатое лицо. Холодная струя бьёт в глаза под рыжими ресницами, и Уизли морщится, нахмурив мокрые брови. Распахнуть веки ей удаётся только со второй попытки, и как только она это делает, очевидно об этом жалеет. — Охуел?! — вскрикивает Джин, потому что мелочиться не привыкла, и параллельно пытается вытереть щёки рукавами мантии. У неё голова почти не кружится, и такое состояние почти сразу расценивается как «нормально». — Какого черта ты себе позволяешь, хорёк?! Малфой и бровью не ведёт. Он пытается вглядеться в глаза: он уверен, что зрачки стали больше. Её взгляд падает на закатанный рукав, представленное там зрелище, и угрожающе быстро мантия оказывается одернута. Она едва заметно дрожит и явно ничего не понимает, но лучше непонимание, чем страх. Джин, наконец, оглядывается. Они в небольшой комнате, просто обставленной и незнакомой: два дивана, кресло, туалетный столик и большой камин, совсем ничего необычного, разве что в Хогвартсе такого убранства не существовало до этого самого дня. Где-то на стенке мерно тикают часы. «Выручай-комната.» — Зачем сюда притащил? Чего тебе? — Джин чувствует в себе силы привстать на локтях, но стоит это сделать, она тут же хватается за правый висок. Малфой не отвечает пару мгновений, пока не набирает воздуха в рот. — В следующий раз, если ты захочешь объяснять это, — он кивает в сторону её руки, — мадам Помфри или своему декану, я не буду мешать. Что это, Уизли? Джинни слишком очевидно заминается. А ещё там под веснушками паника, но об этом никому знать нельзя. Лучшая защита — это нападение. — А сам как думаешь? Давай, Хорек, предполагай. — Я задал вопрос. — Я плохо сплю по ночам, магловское снотворное помогает, — Джинни очень надеется, что это упоминание напрочь отобьёт желание аристократской сволочи забрасывать её вопросами и совать свой длинный снобский нос в её дела. Но он только ухмыляется впервые за всё пребывание здесь, и чуть наклоняет к ней голову. — У твоего снотворного... — ударение специально делается на последнее слово, она не сомневается. И, кажется, искра лукавства проскальзывает сквозь серо-мраморную стену базразличия. — Удивительный букет побочных эффектов. — А это не твоё дело. Джинни предпринимает ещё одну попытку подняться на ноги, удивленно скидывая с себя что-то шерстяное и тёплое. Слегка ошарашенным взглядом она разворачивается к своему спасителю, и впервые честно и безвозвратно теряется, совсем не понимая, какого Годрика тут происходит. Благородные уголки губ снова трогает ухмылка: — Я могу поинтересоваться у Поттера, что за снотворное принимает его бывшая подружка. Джинни смахивает влажную прядь со лба и разрешает чертям в голове перещёлкнуть рычаг. — А что, иди. Расскажи всем, как ты замарал свои ручки, неся на них предательницу крови, — она швыряет эти слова ему в лицо слишком громко и резко для человека, который пять минут назад пришёл в себя, — Расскажи своим любимым слизеринцам, как ты помог. Давай. Джин выдыхает очередную порцию пыльного воздуха. Он ведь и правда помог. Этот грязный Пожиратель Смерти вывел из класса, и она чудом не свалилась в обморок на глазах у всех. Унёс сюда и даже, пикси его раздери, пледом накрыл. Джин даже осекается от неожиданности, когда цепочка складывается воедино. — И это хваленая гриффиндорская справедливость? — кажется, на Малфоя не производят никакого эффекта её бравада, — Ты забыла поблагодарить. Она в последний раз бросает на него многозначительный взгляд. Нет, она не забыла, она просто хочет прочь из этого проклятого места. Только подходя к двери, изо рта под ноги падает что-то вроде «спасибо». По коридорам Хогвартса она несётся, шатаясь и не разбирая дороги. Позади остается и Малфой, и обморок, и рой вопросов внутри черепной коробки, которые опять норовят довести до истерики. В общей гостиной почти никого. Башню заливает тусклый закатный свет, и прошмыгнуть бы к себе незамеченной, вот только возле камина уже ждут. Сегодня, пожалуй, самый невезучий день. — Как себя чувствуешь? — зеленые глаза сверлят из глубины помещения. Джинни замирает от удивления, шокированная то ли всем произошедшим за сегодня, то ли последними двумя секундами. Это первые слова, адресованные напрямую ей с той самой середины лета. — Плохо спала ночью. Стало нехорошо, — голос снова дрожит. Ей на сегодня хватит допросов, она не уверена, что выдержит ещё один. — Надеюсь, Малфою удалось каким-то чудом тебя вылечить, — голос его теперь отдает металлическими нотками, — Тебя не было в больничном крыле, когда Гермиона пошла навестить. Джинни лишь фыркает. — Если тебе станет легче, я послала Малфоя к чёрту. Мне стало лучше, я ушла к озеру. Джинни знает, что Гарри не берет Карту Мародеров на занятия, знает и использует, потому что научилась. Научилась делать так, чтобы никто ничего не замечал. И, кажется, они тоже научились не замечать в ответ. Честный обмен. — И я не обязана отчитываться. Поттер уже открывает рот, чтобы возразить, но из-за портрета показываются Гермиона и Невилл. — Джин! С тобой все хорошо? — друг смотрит на неё взглядом, полным сочувствия и ... что это, сука, жалость? — Пойду наверх, — сдерживая рвотный позыв, она отмахивается от попытавшейся встрять Гермионы и бежит прочь по лестнице. Виски сдавливает новой порцией пульсирующей боли, когда она валится на кровать. Справа кто-то из её куриц-соседок озабоченно справляется о здоровье, слева шуршат листы журнала, и Джин засовывает голову под подушку, в надежде просто выключиться. В последнее время все звуки звучат чуть громче и раздражают чуть сильнее, это норма. А то, что случилось сегодня, даже близко не она. Ей было плохо, ну конечно ей было — но не так. Джин думала, что она к этому готова. Думала, что не будет чувствовать этого страха, а прямо сейчас она натурально боится. Но не видеть Фреда она боится сильнее. Рыжая копна окончательно скрывается под подушкой и Джин жмурится так сильно, что перед глазами сверкают фейерверки. Сейчас она отоспится, просто заставит свой мозг обессилеть, а ночью выкинет на свалку лишние мысли и снова будет с ним. Это стоит того, чтобы чуть-чуть потерпеть. Это стоит вообще всего. И неважно, как она до этого докатилась.