Look into my eyes

На часах около двенадцати, когда разлепляются светлые ресницы. За окном непроницаемой и душной мглой расстилается ночь, и даже Малфой с его странностями отходит куда-то за пределы сознания. Сейчас совсем не до него. Она выученными движениями поднимается на локти и... успевает поднести кулак ко рту раньше, чем из горла поднимается звук. Кажется, она только что почти кричала. Теперь это больше похоже на скулёж, будто сильно упала и ушибла всё тело сразу. Ползущая нужность скользит от пяток до прядей волос, душит и режет, когда Джин понимает, что ей чего-то не хватает. Такая... острая необходимость, которая пронизывает каждую клетку. Она чувствует это, потому что...? Сегодня, кажется, впервые физически. Впервые настолько сильно, настолько больно. Она ведь так тщательно убеждала себя, что заумные страницы в папке не про неё. Ну точно не про неё, ведь всё, что должно было пострадать — это её потрёпанная душонка, невелика потеря. Противное липкое сомнение скребёт затылок, вызывая мурашки по коже. Не без усилий она садится на кровати и снова стонет в кулак. Не понимает, почему. Или понимает слишком хорошо. Её же кроет. Резко и едва выносимо, и не только по встречам с братом. Значит, так мало времени у неё было? Вот так быстро она доигралась? Страшное осознание не становится тяжким грузом. Нет-нет. Она ведь знала, к чему все это приведёт. Знала ведь? Вряд ли сейчас это имеет значение. Раз начала это безумие, отступать и бороться поздно. Поэтому она не ложится обратно, не плетется в лечебницу и даже на помощь не зовёт. Рука тянется к вырезанной дыре в собственном матрасе и достает оттуда небольшой пакет, наполовину заполненный. Школьная мантия, в которой Джин имела неосторожность уснуть, валится на пол, надеваются самые бесшумные тапки, и мысленно благодаря всех божеств за отсутствие людей в гостиной, Джиневра уходит. Эта Выручай-комната всегда для неё одинакова: потолки высоко поднимаются над огромной залой, где места неприлично много для одинокого дивана и камина, уже разожжённого неведомыми силами. Здесь, если присмотреться, совсем не уютно. До сегодняшнего дня она не обращала на это внимания. И правда, ничего общего с той милой комнаткой, созданной воображением хорька. Перед скудной мебелью ютится маленький столик с подносом, всё содержимое которого Джинни знает наизусть. Аптечка, стакан воды, столовая ложка. Спешно подойдя к дивану, Джин забирается на него с ногами, проворно распаковывая коробку. Жгут. Вены находить сложнее. Шприц. Обязательно с тонкой иглой. Ни один мускул на лице не дрожит, когда белый порошок растворяется в каплях воды, когда лезвие вторгается в гладь получившейся жидкости и втягивает в себя мерзкую смесь, чтобы через несколько мгновений отдать обратно. Перетянутое плечо невовремя ноет, но этого едва ли хватит, чтобы остановить. Она нажимает на плоскую поверхность шприца, закатывая глаза от растекающегося по телу удовлетворения. Теперь — не больно. Наконец-то не больно. Она где-то читала, что это даже лучше, чем секс. Она, в целом, согласна. И Джинни проваливается в каскад иллюзий, осознанно запираясь внутри собственного разума. Ей в нём хорошо, и только в нём ей правильно. Она каждый раз делает этот выбор сама, но вслед за привычным облегчением приходит страх. Откуда он? Не такой, как обычно. Животный ужас, такой тревожный, что она вскакивает с дивана и, не разбирая направления, бросается вперёд, чтобы спустя пару шагов впечататься в каменную стену. Она оборачивается, оказываясь лицом к лицу с Молли Уизли. — Мам… Джинни почти шепчет, и острая боль на левой щеке заставляет согнуться пополам и схватиться за пострадавшую кожу. Она поднимает непонимающие глаза. Этого же просто не может быть? Мама бы никогда. — Дрянь. — За спиной Молли рисуются один за другим люди. Они все так смотрят, что отмыться хочется, и непонятно: бежать или содрать кожу прям перед ними. — Мам, я... — Посмотрите на неё! Джинни узнаёт всех, с кем говорит мать. Она встречается с полным ледяной укоризны взглядом отца, затем с осуждающими зелёными глазами Гарри Поттера. С презрительным взором братьев: Билла, Перси, Рона… близнецов, и внутри сжимаются органы, пока она не понимает, что близнец тут только один, и это не Фред. Его с ними нет. На глазах наворачиваются слезы, и Джинни сама не замечает, что давно плачет. Так отчаянно и самоотверженно, будто это может её спасти. «Позор!» — слышится со всех сторон и у неё в голове. «Позор. Позорище. В её силах — только загнанно сползти по стене, ещё сильнее прижимаясь к обжигающе-холодным камням. Они, наверное, оставят яркие отметины на бледной коже под кофтой, прямо поверх старых. Джинни накрывает голову руками, умоляя оставить, повторяя, что не виновата. Она ведь не виновата? Она не виновата! И сидит так. Минуту, десять. Сколько? Кажется, около часа. Скуля, как раненое животное, мерно раскачиваясь вперёд-назад и умоляя прекратить. Когда она наконец убирает руки, голоса больше не сверлят виски. Она находит себя в одиночестве в противоположном углу зала. Еще через секунду может сфокусировать взгляд, через пару сотен — обвести глазами обстановку вокруг. Она не сразу замечает знакомую рыжую макушку, торчащую из-за спинки дивана. Мерлин, наконец-то. Попытка обойти диван осложняется заплетающимися ногами, но она все равно добирается, рухнув на колени прямо напротив. Она тянется всем корпусом, всем нутром, и дрожащими руками ведёт по родным плечам. — За что они так со мной? — слезы вновь брызгают из карих глаз, но до истерики у неё еще есть несколько мгновений. — Что я сделала? Родные пальцы услужливо ловят новую порцию слез, смахивая с бледных скул. — Ты меня не забыла. — Джин трескается и бросается ему на шею, не дав договорить, — Я рад, что ты меня не бросила, Джинни. Запах от его шеи почти даже не землистый. Что ему делать в земле? Он тут с ней. Рядом. Пока обнимает вот так, всё будет хорошо. Но Фред отстраняет мягко и бескомпромиссно, а затем берёт её лицо в ладони и в опухшие глаза заглядывает. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Секундное успокоение уходит, будто не было. — Что? На неё вдруг смотрят ледяным непроницаемым взглядом. Почему сегодня? Или всегда смотрели? — Про Пожирателя Смерти. Теплота улыбки, минуту назад согревающая, бесследно пропадает, и Джин никак не может понять, куда. — Он ничего не знает про тебя… и про то, как именно мы... Мир снова плывёт, но ей надо продолжать говорить. Она всё объяснит, всё-всё что Фред захочет услышать. — Скажи мне честно, малышка Джин, — Он одергивает от неё руки, и от неожиданности Джин даже сползает на пол, пока он поднимается, нависая. — Ты хочешь уйти? Если кто-то узнает, ты больше никогда меня не увидишь. Лицо Джиневры искажает ужас. — Ты хочешь уйти? — Нет! — Она бросается к чужим ногам, а плечи против воли трясутся в предвкушении уже точно неизбежной истерики, — Конечно... нет! Фредди, посмотри на меня, я... Она не успевает договорить. Из лёгких выбивают воздух, пиная прямо в живот к самой стене. Её отшвыривают, как котёнка, но сумасшедшая улыбка уверенно расползается на веснушчатом лице. — Я же тебя никогда… Слова приносят раздирающий кашель вместо кислорода. Ничего. Поделом ей. Это же Фред, всё хорошо. Она поднимает блестящие глаза, шире расплываясь в полубезумной гримасе, и по-детски тянет руки вперёд. — Я никогда не уйду, — почти шепчет Джин и опускает взгляд в пол. Она не знает, сколько слёз вылито: помятая, с растёкшейся тушью, на ледяном полу. Когда протянутые руки совсем затекают, она поднимает голову, в надежде снова попытать счастье. Объяснить, рассказать, и оправдаться. И никого не видит. — Фред? Фред, где ты?! Дрожащими пальцами она обшаривает пол, словно он мог спрятаться в зазорах между камнями, и на четвереньках доползает до дивана. Оперевшись о мягкие подушки, получается даже встать. — Нет... нет-нет вернись! Мерлин, вернись! Джин шатается вдоль залы, не понимая куда и зачем. Обходит её по периметру, снова и снова. И опять. Ощупывает стены и близко-близко прижимается к каждой из них, будто в щелях тоже можно укрыться. И снова. — Пожалуйста! Нужен, нужен... — Фред! — крик нарушает мертвую тишину. Если так трудно дышать, значит, она задыхается? Джинни обхватывает горло трясущимися руками, но не помогает. — Фред… Слабый шёпот кажется почти неслышным на фоне недавних криков. Дрожащими пальцами она проводит по губам, словно произнесла что-то запретное, и со всей силы бьёт рукой в холодный камень за неимением ничего другого. Бьёт, слизывает проступившую кровь и бьёт снова, сбивая маленькие руки. Когда не помогает, принимается метаться по зале то бегом, то еле переплетая ноги, и, кажется, снова скулит. Камин успевает потухнуть, когда силы её покидают. И раздаются шаги. Джинни холодно, плохо и по спине в бег пускаются волны мурашек. Она рывками отползает назад, как может далеко, и насколько возможно стремительно. Напрасно, тут нет места чтобы укрыться от объявшей паники, и невозможно понять, откуда доносится звук. Когда в кожу спины упирается еще один холод, истерика всё-таки начинается. Страшно. Шаги приближаются, и Джинни жмурится так сильно, как только может. Первобытный ужас пропитывает нутро, ползёт из центра во все стороны, парализует и мешается. — Не надо... Я не хочу! Звук шагов затихает в метре от неё. Не открывай глаза — стучит в голове. Неоткрывай-неоткрывай-неоткрывай… Сердце колотится как бешеное и, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. «Не открывай глаза!» — в последний раз вспыхивает в затылке, и Джинни, сгребая все крохи былой смелости в кулак... размыкает веки. И молча сглатывает. Здесь никого. Ничего. И непроницаемая темнота. Она даже поднимается, всё ещё озираясь, и наощупь движется к дивану. Когда остаётся всего шаг, ноги подводят. Рыжая тряпичная кукла валится на пол, ударяясь о жесткий пол. Она ведь даже вспомнит об этом, когда обнаружит очередной синяк на хрупком теле, может быть. И как она до этого... а плевать. Когда она приходит в себя, больше стрелка часов успевает совершить несколько оборотов. В метре от нее — всё еще диванчик, под спиной — холодный пол, в последнее время заменявший всю гостиную Гриффиндора с её уютными спальнями и тёплыми стенами. В комнате, заменившей ей реальный мир. Кожу лица стягивает тонкой пленкой, глаза не хотят открываться полностью, а руки начинает неприятно щипать. Джин изо всех сил пытается вдохнуть, но горло обжигает холодным воздухом. Она, кажется, сорвала голос. В голове прокручиваются детали прошлой ночи, и без того опухшие глаза снова наполняются слезами. Она вспоминает, что он ушёл. Джинни делает попытку отогнать все дурные мысли, но от малейшего напряжения голова снова нещадно болит. Взгляд на тикающий механизм даёт понять — четыре минуты седьмого. Это всё побочные эффекты… того, что она предпочитает называть «средство». Но отсутствие нормального сна после очередной порции всегда кстати — Джинни никогда не вызывает подозрений опозданиями, а чаще возвращается в постель, пока все спят. Сегодня, кажется, как раз такое утро. Подняться на ноги получается не сразу, во всем теле откуда-то растёт такая слабость, будто ночью она часами носилась по этой зале. Но не носилась же? Бережно спрятав полиэтиленовый свёрток под кофту, она шумно вздыхает и на ватных ногах покидает свою ночную обитель. Нужно успеть пробраться в Лечебницу.

***

В этот день Драко просыпается в особенно паршивом расположении духа. За окном по-прежнему противная в своей сырости осень и Драко невольно думает, что погода практически идеально подстраивается под настроение. Все-то он привык переводить на себя. Драко как-то натянуто ухмыляется — просто так, для приличия. С момента последнего разговора с Уизлеттой летит уже четыре дня. Всё это время он пристально следил, и теперь это что-то вроде развлечения. Ему вдруг до жути интересно: что происходит с ненормальной гриффиндорской девчонкой? Выяснить бы, а затем распорядиться этой информацией так, как сочтёт нужным. За время своего маленького и не самого порядочного детективного расследования он невольно узнаёт о ней больше, чем за всё время учебы в одной школе. Пункт первый. Уизли никогда не улыбается искренне. Нигде. Натянутый изгиб губ слишком ровный, чтобы быть правдой. Пункт второй. Она почти не ест. Пялиться на Уизлетту в общей столовой было бы глупо, поэтому Драко благоразумно решает пялиться на её тарелку, а там количество еды остаётся почти неизменным после каждой трапезы. Пункт третий. Она похудела, и сильно. Он никогда бы не заметил, если бы не присматривался. Синяки под глазами тщательно скрыты слоем пудры — но видно, что девчонка ещё и не спит по ночам. «Что ты делаешь после отбоя, Уизли?» Это становится вопросом, твердо поселившимся в преисполненном чувством вины сознании, и Малфой-младший решает узнать. Всё, в лучшем случае. А там как повезёт. Происшествий, подобных тому в кабинете Бинса, больше не случается. Она часто дремлет на незначительных занятиях и делает попытки преуспеть в действительно важных. Он все видит, замечает, запоминает. Иногда взгляд Драко останавливается на трясущихся пальцах левой руки, но никогда не задерживается. Слишком тревожно: зрелище каждый раз заставляет поморщиться и схватиться уже за собственное изуродованное предплечье. Даже живой и настоящий румянец на гриффиндорских щеках — очевидно результат косметического средства, и только сильно выпирающие скулы невозможно скрыть. При долгом рассматривании когда-то круглое личико все больше напоминает вытянутое лицо утопленницы, разве что не распухшее от воды. Знал бы Драко, насколько близок к истине в своих метафорах. Драко потягивается на огромной кровати, перескакивая с одной мысли на другую. Статус старосты всё-таки имеет преимущества. Особенно хорошо об этом думается на мягкой подушке в собственной комнате. Возвращаться, когда хочешь, ходить туда, куда хочешь, делать то, что хочешь. Джекпот. Единственный минус во всём этом райском наслаждении — наличие в противоположной комнате, соединённой общей лестницей, лохматой гриффиндорской идиотки, уже на пятый день учебы заебавшей его этим «обязанности старосты — твой долг». Если бы не тщательно скрываемая благодарность Поттеру и Ко, Грейнджер бы уже не поздоровилось. А так пусть нудит. Малфой поднимается на локтях, и, бросив взгляд на часы, снова удовлетворенно откидывается на наволочку. До занятий полтора часа, значит, можно расслабиться. Рядом кто-то шевелится, и Драко роняет взгляд на светлые волосы, разбросанные по ткани. Узкие плечи, голая спина, ямочки на копчике и... Ну нет, так не пойдёт. Прятать это тело под одеялом — преступление. Драко тянет за край, открывая своему взору бёдра Астории Гринграсс. Воспоминания о ночи подогревают желание повторить, потому что... а почему нет? Кажется, он находит способ сделать это утро чуть лучше. Пальцы, не теряя времени, касаются бледного плеча, начиная вести непрерывную линию вдоль по стройному силуэту. Он медленно разворачивает спящую Асторию на спину и ухмыляется при виде небольшой груди с тёмными ореолами сосков. Не прерывая свое маленькое исследование, он проводит языком по коже и прикусывает, чувствуя, как она медленно твердеет. Из груди Тори вырывается громкий вздох и она распахивает, наконец, ресницы. — Драко... Мурлычет, а не произносит, и расплывается в самой развратной улыбке. Вот оно. Поэтому он её и трахает. Драко этого не хватает, не хватает давно потерянного контроля над ситуацией, и Тори даёт всего с лихвой. И пусть что только в постели. Гринграсс приходит по первому зову, уходит по первой просьбе, никогда не требует и, чего уж греха таить, вытворяет такое, что другим и не снилось. Их секс похож на двустороннее соглашение, где каждый получает то, чего хочет. И сейчас он хочет Асторию. Она ловко переворачивает его на спину, и Малфой с немым блаженством позволяет себя оседлать. Хорошая девочка, просто самая лучшая. Драко скользит двумя пальцами по нежной женской плоти и проникает в неё на две фаланги, чтобы проверить на влажность. Иногда кажется, что между ног у неё постоянно мокро, что конечно грубое и абсолютно бестактное преувеличение. Но для него она такая — всегда готовая. Рука сама и по-хозяйски падает на ноги и, кажется, чересчур сильно сжимает упругие ягодицы. Гринграсс выдыхает и в следующее мгновение без предупреждения опускается на твёрдый член, с трудом принимая его целиком. Малфой хлещет по белоснежному бедру: сигнал к действиям. Астория насаживается, с каждым разом опускаясь плотнее, и комната наполняется запахом едва уловимого блуда. Несдержанные стоны слизеринки, кажется, пробиваются даже через «Оглохни». Драко еще раз и уже сам опускает её на себя, так неожиданно и глубоко, что Тори вскрикивает, закидывая голову назад. Малфой был бы дураком, если бы упустил момент. Он поднимается, обхватывая руками тонкую талию, и Гринграсс расслабляется в этих руках. Зафиксировав её в таком положении, Драко снова двигается: сперва медленно, не спеша, а затем наращивая темп. Он едва ли может сказать, сколько уже с остервенением вбивается в нее — может минуту, может пять. Не важно — всё время мира растворилось в криках. Когда Астория довольно улыбается, выдыхая в его губы простое «сильнее», он переворачивает её на живот, практически бросая на простыни перед собой, и подтягивает бёдра вверх. Тори всегда по-кошачьи выгибается, когда он входит сзади, и сжимает ткань постельного белья в тонких наманикюреных пальчиках. Это тоже нравится. Он кусает плечо, оставляя крупный засос, и рычит, входя глубже, пока она ловит каждый сантиметр. Хорошо, неприлично хорошо. Астория делает попытку остановить мужскую руку, потянувшуюся к клитору, но Мерлин, она ведь совершенно не может себя контролировать, когда он начинает свою излюбленную пытку — стимуляцию с обеих сторон её входа. Малфой пресекает это маленькое неповиновение, опуская палец куда хотел, на самый чувствительный сгусток нервов. Член, руки и укусы, кажется, правда сводят Тори с ума, пока он не делает в ней ещё пару толчков и не издает протяжный стон, чувствуя, как удовольствие разливается по телу. Драко дышит отрывисто, но довольно. Он всё получил, и мог бы отдохнуть, если бы их маленький развратный мирок не предполагал обоюдный финиш. Поэтому, не выходя из нее, он только ускоряет темп собственных пальцев, то грубо, то нежно проходясь подушечками по мокрой женской плоти, пока в конце концов не берёт ровный темп, приближая развязку. Ему хватает минуты. Гринграсс бьётся под ним, всхлипывает и замирает, прежде чем обмякнуть с протяжным стоном. Они шумно валятся на кровать, чтобы продышаться. Драко всегда позволяет Астории пробыть рядом ещё несколько минут, после чего указывает на дверь: после оргазма она неизменно поджигает сигарету, и от этого запаха его почти выворачивает. В такие моменты она не произносит ни слова, только загадочно улыбается и спешит оставить в одиночестве. Драко смотрит на всё ещё острый сосок. День обещает быть прекрасным.