Look into my eyes

Undo my sad Undo what hurts so bad Гермиона старается игнорировать всеобщее счастье, честное слово — старается. Даже искренне радуется, когда самая скандальная новоиспеченная пара Хогвартса бесцеремонно заявляет о своих отношениях аккурат после матча друг против друга. Тем же вечером в шумном подземелье, куда её приглашают конечно же по чистой случайности, она выпивает слишком много огневиски и снова радуется, только причина все так же не ясна. Размыта, спрятана и, кажется, слишком ярко накрашена. Пара стаканов горячительного напитка погоды в тот вечер не сделали, мисс Грейнджер и так пребывала в глубоко нетрезвом состоянии, вытрахивая мозг Слизеринской Принцессе без единого зазрения совести. Сейчас Гермиона готова со стыда сгореть и обругать всех подряд за то, что вообще дали ей открыть рот после пятого шота, но больше всего на свете она сожалеет о том, что нихрена не помнит. Вполне прозрачной была память о долгих рассуждениях на тему высокой морали, домашних эльфов и армянского табака, а потом разговор с Тори снова соскользнул в плоскость сопливых драм и никому не всравшихся чувств. Попытки воспроизвести что-то сказанное после тихого «мне просто хуёво, Гринграсс» заканчиваются тотальным фиаско. С той злополучной ночи в слизеринской гостиной проходит достаточно времени, чтобы Герми подумала над своим поведением, а заодно и над тем, что проводить ночные обходы в одиночестве становится до жути уныло. И поделом ей. Она долго ломает голову, пытаясь понять, что именно разозлило Асторию в одном из бесчисленных открытых переходов, пока не приходит простая мысль. И правда, вела себя тогда как конченая. Рыться в чужих головах никогда не было сильной стороной кудрявой гриффиндорки, и она едва ли могла осознать, о чем думала, задавая чересчур прямые вопросы. Так или иначе, они определенно вернулись к той теме в ночь после полуфинальной игры, но теперь, несколько дней спустя, даже отрывочные фразы сложно вытащить с задворок подсознания. В Большом зале суетятся профессора и студенты, сшибают с ног снующие мимо домовики, а Герми хочется взвыть. Впервые обязанности старосты школы действительно давят, и пока Малфой раздаёт указания относительно количества свечей в холле, она вынуждена вот уже третий час подбирать музыку для импровизированного бала. Сперва идти не хотелось совершенно, искать соответствующий костюм тоже, но требование директора Макгонагалл оставалось непреклонным: она непременно должна явиться с парой. Рон был, кажется, на всё согласен, оставалось только научить его танцевать (что в степени неподъемности сравнимо только с её попытками сварить безукоризненное зелье на шестом курсе). Но Грейнджер и это удалось, превозмогая трёхэтажную ругань и отдавленные носки. Гермиона делает глубокий вдох и оглядывается. До начала добрая половина дня, она так и не получила посылку со своим нарядом, нервы шалят, и она вдруг понимает, что неплохо было бы опрокинуть в себя хоть сколько-нибудь промилле, иначе вечер рискует обернуться небольшой истерикой. «Слизеринцы плохо на тебя влияют!» — эта мысль тут же вызывает лёгкую ухмылку. Время на то, чтобы хорошенько отмокнуть в ванной, сокращается с катастрофической скоростью, и если она намеревается позволить себе это удовольствие, пора уже разделаться с чертовым плейлистом. Выходя из-под тёплого душа, она по привычке растирает по коже ореховое масло, превращая себя в одно ходячее макадамовое дерево, когда взгляд падает на большую коробку, устроенную на кровати. Её точно не было, когда Гермиона в последний раз плюхалась на мягкий матрац, поэтому остаётся только подозрительно оглядеться. — Малфой! — слышимость в Башне Старост превосходная, поэтому через пару секунд с противоположного конца помещения раздаётся приглушенное, но все равно четко различимое «чего тебе», — Кто-то заходил к нам? — Не сегодня, — после этого дверь в чужую спальню хлопает, и Грейнджер обреченно закатывает глаза. — Спасибо за помощь, ага, — бубнит Гермиона скорее себе под нос, всё еще не решаясь открыть неожиданную посылку, — Что за черт... В любопытстве она вряд ли уступает хоть кому-то, поэтому спустя несколько минут терзаний и аккуратных подглядываний, коробку Гермиона всё же открывает. И охреневает. В обивке из чёрного бархата блестит нечто невообразимо красивое: лазурно-голубая струящаяся ткань уложена мягкими изгибами, а множество мелких камней серебряной пылью рассыпаются повсюду. Это самое шикарное коктейльное платье, которое Гермиона Грейнджер вообще видела в своей жизни. Видела она, конечно, немного, но сути её суждения это ни в коем случае не меняет. Посреди этого сверкающего и, она даже представить боится насколько дорогого безобразия, ненавязчиво прячется квадрат пергамента, на котором приторно ровным, но от этого не менее приятным почерком выведено всего четыре слова. Отчего-то Герми точно знает, кто её благотворитель на этом празднике блеска и великолепия, и первой мыслью становится захлопнуть блядскую коробку и спуститься в растянутом свитере, просто в знак искреннего протеста. Переговоры с самой собой занимают всё время приготовлений, начиная с усердного выглаживания собственных волос, заканчивая двумя мазками алых румян по щекам. Однако, когда наступает момент-икс, а сова с её собственным (и между прочим, тоже вполне недурным!) платьем так и не прилетает, выбора попросту не остаётся. «Мерлин, кого я обманываю?» — на самом деле это больше напоминало уговоры, потому что первый взгляд на приподнесенный подарок отшиб абсолютно все сомнения относительно презентабельности её собственного заказа. Не надеть то, что сейчас висит на вешалке посреди комнаты, было бы просто преступлением против человечества и эстетики. Поэтому осторожно, словно прикасаясь к ценнейшему экспонату, она стягивает платье и, провозившись с застёжками немногим дольше, чем рассчитывала, уверенно направляется к портрету. Как и ожидалось, танцор из Рональда выходит неплохой, что конечно же целиком и полностью её личная заслуга. Весь вечер Гермиона старается не пялиться по сторонам, постоянно чувствуя пытливый взгляд на затылке, а когда разливают шампанское, одной из первых устремляется к столикам. Никто не обращает внимания, сегодня почти все глаза направлены далеко не на неё, и, прослеживая за ними, она безошибочно наталкивается на переплетенные руки Малфоя и Джин, умудрившихся совершенно посредственным танцем переплюнуть любые телодвижения на расстоянии нескольких метров от себя. Возможно, дело в том, как они смотрят друг на друга — так или иначе, даже они исчезают после третьего вальса, чем провоцируют только больше шепота, раздававшегося теперь везде и всюду. «Заняться больше нечем, что ли», — Грейнджер вдруг до обидного хочется курить. Нет, она явно не испытывает никакой зависимости, просто в этом есть нечто успокаивающее, до жути нужное прямо в эту самую секунду. Когда плеча через тонкую ткань касается ладонь, она даже не вздрагивает, вдыхая моментально окутывающий флёр табака и пряных духов. Необходимо отдать должное, Астория Гринграсс соответствует каждому из крутившихся на языке эпитетов: облаченная в открытое серебряное платье** с редкими вставками из черного бисера, она смахивает на сошедшее с обложки глянца произведение искусства, и Герми невольно сглатывает, прикидывая, насколько нелепо она сейчас смотрится рядом с ней. — Пьешь в одиночестве? — Тори игриво стягивает бокал себе, звякая хрусталём о хрусталь и полностью игнорируя потерянный вид напротив, — Чревато. — В курсе, — Гермиона выливает в горло очередную порцию игристого, а потом твердо решает, что нужно непременно взять себя в руки, — Почему голубой? — Мне показалось, что это приятная ностальгия, — светлые волосы, собранные в высокий пучок, блестят отражением свечей, — Ошиблась? — Нет, но... не думала, что ты помнишь. Тори хмурит брови в ты-что-серьёзно выражение. — Три года назад вся школа болтала о том, как волшебно Гермиона Грейнджер смотрелась в паре с красавчиком из Дурмстранга. И про платье твое, кстати, тоже. — Я польщена, — нет, она скорее смущена до чертиков, обескуражена, ошарашена, и явно не польщена, но нужно выдерживать приличия, — Правда, это было лишнее. — Тем не менее, ты в нём, — Гринграсс задумчиво облизывает губы, — Это говорит о чём-то. — Ни о чём не говорит, — Гермиона сразу же пытается возмутиться, но ленивого взгляда «ой да ладно тебе» хватает, чтобы она просто кивнула, сдаваясь, — Что значила записка? — Впервые за все время их милой светской беседы, Астория кажется слегка неуверенной. Гермиона чувствует, что на её лице в этот самый момент упорно пытаются отыскать намёк на лукавство или стёб, поэтому спешит добавить, — Я... если честно ничего не помню. — Ах вот оно что, — Гринграсс выглядит разочарованной, — А я то надеялась, что подытожить наш прошлый разговор в записке это действительно хорошая идея. — Подытожить словами «А ты справилась, Грейнджер!», серьезно? Я и до этого ничего не понимала, а теперь всё еще более запутано и я, если честно... — договорить она не успевает, потому что Тори хватает её запястье и стремительно тащит куда-то прочь из зала, звонко цокая каблуками. Останавливаются они только возле того самого портрета, успевшего осточертеть за прошедший семестр. Гермиона высвобождает руку и теперь с огромным энтузиазмом разглядывает узор на стенах. До жути интересно, правда. — Ты что-то произнесёшь, или мне самой вломиться в твою гостиную? — Астория смотрит с примесью вызова, а порядком запотевший взгляд Гермионы всё так же изучает каменную резьбу, — О, мерлин... Малахитовый феникс! Картина послушно сдвигается, и помещение за ней озаряется мягким светом факелов. И в ту же секунду оглушающая тишина захватывает всё естество. Если бы не навязчивая цель во что бы то ни стало узнать, о чем же они говорили, она предпочла бы убежать в свою комнату и запереться там, чтобы не краснеть. У Тори, по всей видимости, тоже нет никакого желания и дальше тянуть пикси за крылья. — Окей-окей, перестань смотреть на меня, как на учебник по травологии, — Гринграсс стучит туфлями до кресла, опускаясь на подлокотник вместо подушки, и Гермионе ничего не остаётся, кроме как последовать её примеру. На расстоянии около полуметра слизеринка кажется еще более недосягаемой, и сегодня-не-кудрявая голова то и дело дёргается в попытке смахнуть наваждение. Это точно шампанское. — Если вкратце, ты просто разоткровенничалась, — на этих словах сердце гриффиндорки отчаянно пускается в стук, готовясь отказать, — Ну, что Гарри Поттер должен кануть в лету. Помнишь я говорила, что не стану носовым платком или что-то в этом духе, так вот, я прошу прощения. Я привыкла, что если рядом со мной находится человек, он будет готов поставить мои нужды выше своих, если придётся. А твои сопли на это не намекали. — И... как же Малфой? — Гермиона почти жалеет о вопросе, готовясь жмуриться и наблюдать спину, уходящую прочь из этой Башни, но Тори только прикрывает глаза. — Это другое, — Астория вдруг вертится по сторонам, и почему-то Гермиона на сто процентов знает, что если сейчас достанет припрятанную бутылку мартини, её запасливость точно оценят. А еще тогда Тори непременно останется. Сейчас, когда она потихоньку складывает паззл из событий, всё четче вырисовывается абсолютное нежелание быть здесь одной. — У нас была обоюдная договоренность, никто её не нарушал. Сейчас мы только друзья. — Ты говорила по-другому, — Гермиона все же достаёт из шкафчка прозрачный кувшин и два бокала, — Говорила, что твои чувства перешли границы... Черт, прости. Прости, пожалуйста, я снова лезу не туда. — Всё в порядке, — на мгновение, всего на одно, Гермионе кажется... да нет, точно, в этих кукольных глазах мелькает нежность? — Ты так... бурно... отреагировала на ту историю с Драко и Джин, особенно после того, как выяснилась правда. Выражение лица Астории становится теперь не на шутку серьёзным, а после приобретает какой-то загадочный оттенок. — Никто не имеет права так обращаться с девушкой, никто. Того, что он поломал свои Избранные ноги, даже мало. Гермионе приходится приложить немало усилий, чтобы рассмотреть, наконец, то самое нечто под черными ресницами. Да нет, быть такого не может. — Это ты? — уточнений вопрос не требует, да и Гринграсс, по всей видимости, не старается сейчас ничего скрывать, — Метла, тренировка, падение. Это ты, да? Тори честно кивает, а Гермиона смотрит на неё восхищенным взглядом с примесью чего-то другого. Подумать только, за Джинни Уизли отомстила не Герми, не Драко, и даже не сама рыжая бестия, а Тори, мать его, Гринграсс. Что в таких случаях говорила мама? «Феноменально»? — Но почему? — Я ведь сказала, — Астория опустошает свою стеклянную ёмкость, прежде чем продолжить, а блеск в её зрачках сменяется на тягучую тень, — Мы, девочки, должны уметь постоять за себя, и если придется, друг за друга. — Кто-то вдохновился суфражизмом, — Герми щурится, физически ощущая, как та самая тень начинает безбожно захватывать её внимание, — В Хогвартсе и правда не хватает своей Симоны... — ... де Бовуар, — слизеринка заканчивает фразу одновременно с ней. Этот момент в голове Гермионы Грейнджер сразу же классифицируется как «точка невозврата», а Астория каждым своим движением будто специально заставляет дышать чаще. Гермиона молча наблюдает, как она шумно ставит бокал на стойку и мучительно медленно преодолевает расстояние между ними, остановившись в дюйме от гриффиндорского носа, — Я... Астория тянет было пальцы к чужой щеке, но в последний момент осекается и крепко сжимает ладонь в кулак. Гермиона едва ли может понять, что именно она сейчас должна сделать, что сказать, потому что на лице наследницы чистокровного рода впервые играет больше одной эмоции. Кажется, что внутри Гринграсс сейчас происходит упорный конфликт, а в глазах явное «если я неправильно поняла тебя, Грейнджер, просто скажи, и я свалю». Только вот проблема в том, что Гермионе совершенно не хочется, чтобы слизеринка отстранялась хотя бы на сантиметр, поэтому она тянет время, отчаянно пятаясь осознать, какого черта здесь происходит. Они так и стоят, больше не произнося ни слова, пока Тори не вздыхает как-то слишком печально и не разворачивается, ретируясь в сторону выхода. Перед лицом Герми случается маленький взрыв, когда впадинка между лопатками Астории углубляется, оттеняя и без того молочную кожу, и ей хватает мгновения, чтобы удержать тонкую руку и развернуть к себе, несмело прикасаясь к чужим губам. Мягким. Вкусным... Да? Да, блять, чертовски вкусным. Такими вообще могут быть губы? Гермиона не знает, как и понятия не имееет, что сейчас творит и почему, из головы выветрены абсолютно все мысли, кроме одной единственной: она до звона в ушах хочет и дальше целовать слизеринскую принцессу, трогать эту восковую спину, а может и испортить, в конце концов, бесяче-идеальную прическу. Просто хочет и всё. Гринграсс, кажется, только этого и ждала, потому что в ответ на осторожные движения она отвечает с тройной отдачей, присваивая местную всезнайку с каждым касанием. Гермиона не смогла бы вспомнить, как они добрались до второго этажа, как нашли в полной темноте досадно прочные застёжки на платьях, как смеялись, буквально выпрыгивая из узких рукавов, совсем не сексуально и вовсе не «горячо». Но это мало волнует, особенно когда выясняется, что под вечернее платье обе не удосужились надеть верхнюю часть от комплекта белья. Когда Грейнджер открывает глаза, она встречает хищный, абсолютно потемневший взгляд, шарящий по её собственному телу. Становится вдруг так неловко, что руки сами на автомате тянутся за пледом, чтобы прикрыться. — Ты имеешь хоть малейшее представление о том, насколько ты сейчас красива? — Мягкий шепот током прошибает всё тело, а тепло, текучее и правильное, стремительно спускается вниз, пока шею выцеловывают по миллиметру. Прикрываться больше не хочется, а по голове как будто приложили чем-то тяжелым. — Астория... — Гермиона может выдавить только имя, прежде чем сорваться на вздох, — Я никогда... — Я помню, — слизеринка вдруг останавливается, обхватывая розовые скулы своими ладонями, — Если не хочешь, ничего не будет. Грейнджер не знает ни одного доступного ей способа, чтобы дать понять этой чертовой аристократке: она действительно хочет, охренеть как сильно хочет всего и сразу, просто совсем не знает, что делать. Но, видимо, более тесного объятия хватает, чтобы Тори получила своё согласие. Она опускает голову, на пробу касаясь языком набухшего соска, пока Гермиону нещадно ведёт. Прохладные руки ощущаются по всему телу, и Герми машинально подаётся бёдрами вперед, задевая своим кружевом чужое. Два слоя ткани разделяют их совсем недолго, проворные руки стягивают их прежде, чем Гермиона успевает попросить, а после происходит что-то... Просто что-то. Гриффиндорка не часто касалась себя. Не то чтобы она считала это грязным и плохим занятием, нет. Просто общая усталость и желание провалиться в сон всегда перевешивали перспективу небольшой разрядки, вот только кто знал, что не-свои-а-чужие пальцы ощущаются совсем иначе? После первого и второго осторожного прикосновения между своих ног, она готова поклясться, что кончит уже от третьего. Всё тело напряжено настолько, насколько вообще можно, и она струной вытягивается под умелыми руками, ласкающими до неприличного замечательно. Так, как надо, хотя Гермиона может с уверенностью сказать, что до этого самого момента и не подозревала, что надо именно так. Подушечки пальцев давят, перебирают, творят практически все, что только можно с её клитором, пока из груди рвётся один стон за другим. Астория выглядит так, словно купается в этих стонах. Она не погружается в неё, скорее всего рассудив, что эту болезненную неизбежность они оставят на потом, если Гермиона ей позволит. И когда горячий язык в прямом смысле расчерчивает гриффиндорское мироздание на «до» и «после», Гермиона готова поклясться, что позволит ей вообще всё. — Тори, я больше не могу, — Грейнджер запускает кисти в давно растрепанный пучок светлых волос, прижимая рот слизеринки к нижним губам, недвусмысленно напрашиваясь на необходимую, до луны и обратно нужную сейчас скорость. Не требуется даже подаваться вперед. Гринграсс широко мажет по всей поверхности, а потом задаёт темп, от которого перед глазами бегут мигающие блики. Гермиона цепляется за покрывало, чтобы не расцарапать бледную шею, пока нарастающая буря поднимается в том самом сгустке нервов. Она выгибается, толкаясь в чужой рот, и когда Астория размашисто и рвано слизывает капли выступившей смазки, она улетает окончательно, издавая, кажется, первый подобный звук за всю свою жизнь. — Мер... Мерлин. Гермиона распахивает глаза, успев заметить, как слизеринка самодовольно ухмыляется, поднимаясь до уровня её головы. Она нависает и дразнит, пока Гермиона изо всех сил старается выровнять дыхание. — Всё в порядке? — Астория внимательно смотрит в её лицо, но не находит и тени сожаления или разочарования, — Я украла твой первый раз, и при этом ты всё еще нетронута. Странно, правда? — Ты исправишь этот пробел? Гермиона всё еще борется с дрожью в ногах, утягивая Асторию на соседнюю подушку. — Не сегодня, Грейнджер. Тори послушно устраивается рядом, позволяя ей положить руку на свою грудь, и Гермионе вдруг кажется, что, в общем-то, именно там её руке самое место. Сквозь слипающиеся веки она различает невесомый поцелуй, а потом проваливается в сон, умоляя вселенную уберечь её от разбитого сердца на этот раз.

***

Два года спустя.

В тонких пальчиках Астории ёрзает непослушный конверт, пока Гермиона тихо посмеивается над жалкими попытками расправиться с восковой печатью. Она отодвигает свой бокал белого сухого подальше и, перегибаясь через спинку дивана, выдергивает бумагу из беспомощных рук. — Эй! Я почти разделалась с ним! Тори хмурит брови, что лично мисс Грейнджер сразу же отмечает как до неприличия очаровательный жест, а после демонстративно опрокидывает в себя практически половину стакана с аперолем под недоуменный взгляд наглого рыжего кота. — А я почти умею летать на метле, — Гермиона заправляет кудрявую прядь за ухо и ловко вскрывает письмо, — Я задела самолюбие? — Читай уже! — Астория явно теряет самообладание, уставившись на неё через все пространство от камина до барной стойки, — И богов ради, mi amor***, прекрати так облокачиваться на этот чертов стол, у меня не железное терпение. — Это из Йорка, — Гермиона хлопает ресницами и только сильнее прогибается в спине, — «Куда: р-н Хаммерсмит, Лондон... Дорогие Астория и Гермиона! Рад сообщить Вам, что через месяц, 27-го марта 2001-го года, состоится важный день для всех нас. Здесь могло быть написано что-то про радость встречи и предвкушение торжества, но всё это чушь собачья. Матушка настояла на официальных приглашениях, но чего уж греха таить, вы и так догадывались, а ваша Уизли вообще не умеет держать язык за зубами. Но если так случилось, что вы ещё не в курсе, сообщаю: я все-таки обрёк Пэнс провести ни меньше, ни больше, чем вечность вдвоем с безнадёжным алкоголиком. Ждём вас не позднее вечера 26-го по указанному адресу, напитки и еда за счёт заведения. Подружки невесты нынче носят чёрное, и, Мерлина ради, не смейте являться в зелёном, особенно ты, Тори! Зелёное застолбила пока-Паркинсон. С любовью и бла-бла, Блейз.» — Они это сделали! — От волнения Гринграсс сильнее стискивает рыжее недоразумение в руках, — Не верится даже. Как думаешь, когда до других двух дойдёт, что радовать друзей вот такими поводами можно почаще? — Как только Джин перестанет делать вид, что обижена на Малфоевскую месть. Гермиона про себя улыбается. Она-то до сих пор всё никак не успевала пожать Драко руку, даже она с её степенью по Правоведению не смогла прикопаться к материалам дела. Когда она впервые услышала про этот жуткий скандал с домогательствами в Отделе Мракоборцев, ушам своим не поверила. Гарри всё отрицал, а может и правда был невиновен, но улики настолько грамотно подобрали, что даже клеймо спасителя не уберегло его от увольнения и знатной порчи геройской репутации. Говорят, он вовсе собирается уехать из страны. — Это нечестно, она сама не то чтобы была недовольна. Тори фыркает, но кот в руках снова отвлекает её внимание. — Она до сих пор думает, что Драко слишком рисковал. Ладно, чего сейчас... я думаю Джин если и выйдет замуж, то только в своей форме Холихедских гарпий, у Малфоя нет никаких шансов, — Гермиона все же соизволяет вернуться к софе и теперь недовольно поглядывает на урчащее животное, — Кажется, нас ждёт небольшое путешествие весной... и мы точно не возьмём с собой Живоглота. Астория улыбается, выпуская кота из объятий: — Ты не знаешь Малфоя. И нет, мы точно возьмём с собой Живоглота. Ты просто ревнуешь его ко мне, или меня к нему. Не бойся, между нами платонические отношения. Пора порадоваться поводу выбраться из этой квартиры и Лондона в целом, а тебе наконец расслабиться и просто-не-работать хотя бы три дня. — Но ты же знаешь... Гермиона правда, больше всего на свете, хочет забыться и просто отдохнуть, только вот Отдел магического правопорядка таких поблажек не предполагает, да и работы столько, что... — Даже не начинай, — Астория подбирается ближе, устраиваясь на чужих коленях, — Есть вещи поинтереснее твоих разговоров о волшебном законодательстве. Губы Герми обдаёт жаром, пока руки сами удобно устраиваются на бесстыдных благородных бедрах. — Например? — Например, ты отобрала у меня конверт, это было некрасиво, — Тори смотрит на Гермиону жадно, как будто хочет сожрать целиком и полностью, чтобы никому больше на всём белом свете не досталось ни одной частички её личной отличницы, — Поэтому теперь придётся извиниться. Грейнджер может только выдавить из себя нечто нецензурное, когда острые ноготки царапают шею. Против такой вот Астории совершенно нечего противопоставить, и она сдаётся каждый раз, как сдалась еще тогда, в школе. И это совсем не кажется постыдным поражением. Наверное, ей действительно стоит взять выходной на завтра, но с этим досадным упущением она решает разобраться после того, как они разберутся друг с другом. «Не так уж и много дел...» — мелькает в голове прежде, чем они сваливаются на мягкий ковёр возле потрескивающих языков тёплого огня, и Гермиона одним уверенным движением тянет завязку на чужом шелковом халате. Определенно, выходной.