Шесть или Воспоминания, длиною в полгода

Распятый на циферблате. Он — узник времени. Пленник обстоятельств и совершенных ошибок. Заключенный своих собственных мыслей, надежд, переживаний. Отсчитать минуты назад. Заглянуть в прошлое. Измерить свою жизнь одним воспоминанием. Воспоминанием, длиною в полгода. Длиною в шесть месяцев.

* * *

6 декабря Громадный пес с большими, неодинаковой величины, лапами и разлетающимися в разные стороны ушами, несся на всех порах к молодой, длинноволосой девушке, одетой в нелепое платье с крупными оборками. Она стояла, опустив голову. Чуть дальше росло покореженное временем дерево с оголенными корнями. Его ветки, словно руки, тянулись к солнцу, очертания которого так и не удалось отыскать. Еще одно желтое пятно. Нет, скорее коричневое. Оно сливалось воедино с похожим серым, напрочь отбивая всякое желание принимать эту размазню за солнечный диск. А вчера на месте девушки был седовласый старик с дырявой корзиной. Сутулый. Даже горбатый. С одной рукой и деревянным протезом вместо ноги. Вокруг него летала пара-тройка мух. Назойливых и достаточно крупных. Затем мухи превратились в капли дождя. И только потом в точки. Это и были те самые точки, до тошноты знакомые. Каждый раз они выглядели как будто иначе, но на самом деле являли собой все те же крохотные пятна плесени, переходящие в расплывшиеся разводы на все том же, грязно-белом потолке одиночной камеры. Он и стал для Игоря своеобразным холстом, на котором каждый вечер, ровно в девять, он начинал рисовать кистью своего воспаленного воображения картины… Из жизни. Из книг, прочитанных когда-то. Из историй, рассказанных кем-то. Вот и сейчас, причудливые кривые и неровности сто лет назад окрашенного потолка, выдавали не просто картины, а чуть ли не произведения искусства. Лежащий же здесь, на тонком матрасе, через который спиной ощущался каждый бугор и впадина выгнивающей древесины нар, возомнил из себя гребаного художника. Он принимал за свои картины серо-желтые подтеки, ржавые пятна и держащиеся на соплях куски, отстающей от облезлого потолка, краски. И все ради одного. Чтобы окончательно не свихнуться от ожидания того момента, когда стрелки часов наконец-то на минуту замрут на цифре десять. Раздастся пронзающий тишину звонок — сигнал к отбою, свет в камере приглушат и станет ясно, что еще один бесконечный день подошел к концу.  Игорь прикрыл глаза. Все же рискнул распрощаться с выдуманным потолочным миром и погрузиться в ненавистную реальность. Давящую, промозглую, с запахом сырости. Реальность, которая летней духотой словно щупальцами окутывала горло, не давая возможности вдохнуть воздух полной грудью. Наполняя им легкие до отказа. Реальность, которая начиная с середины сентября, душила кашлем по ночам из-за постоянной влажности и холода в камере. Реальность, которая заставляла с каждым днем все больше и больше осознавать тот факт, что пропасть совсем близко. Обрыв совсем рядом. Стоит только шагнуть, дождавшись наступления пресловутого послезавтра под названием названием СУД. Это «послезавтра» кажется совсем далеким будущим, учитывая размазанную по окружающей пустоте липкость бесконечных часов ожидания, к которым и свелась за последние полгода вся жизнь Игоря Соколовского. Только этим и жил. Тяжелым, боязливым и гложущим изнутри ожиданием чего-то. В бессонные ночи ждал рассвета, уставившись в тусклую лампочку мощностью в 40 ватт над дверью. С приходом рассвета снова ждал наступления ночи. И так по кругу. Каждый день. Одно и тоже. Без смены декораций. Игорь поднялся и сел на узкой лежанке. Спиной и затылком прислонился к шершавой и противно холодной стене. Обхватив колени руками, прижал их к груди. Снова озноб пробежал по всему телу. Пробрался от кончиков пальцев на ногах до лопаток, которые стали подрагивать. Не удавалось согреться. В этом чертовом помещении он еще ни разу не смог ощутить хоть малейший комфорт. Либо жара с духотой, либо такой холод, как сейчас. Пальцы на ногах стали зябнуть еще больше. Игорь встал. Потянулся, разминая затекшие от пребывания в одной позе мышцы. Отыскал еще одну пару носков. Поспешно натянул на себя, снова возвращая ноги в кроссовки. Как в тапочки. Шнурков-то не было. Снял с вбитого в стену крючка телогрейку. Накинул ее на плечи. Она была по-прежнему влажной после сегодняшней прогулки и утреннего мокрого снега. Противный озноб все никак не унимался. Игорь взял пятилитровую баклажку, стоящую в углу возле лежака, и плеснул из нее воды в жестяную кружку. Огляделся по сторонам в поисках кипятильника. Последний лежал на маленьком столике, а точнее его подобии, стоящем в углу возле окна. Соколовский взял кипятильник. Воткнул его в дряхлую розетку и стал ждать пока закипит вода. Игорь терпеть не мог чай. Не любил и все. Без всяких причин. Он предпочитал кофе. Хороший, крепкий. С пьянящим горьким ароматом. Но все, что было позволено иметь при себе в камере — был чай. Просил передать самый простой. Черный. Практически безвкусный. Он достал пакетик с заваркой и небрежно бросил на стол. Взглянул на туго завязанный пакет с каким-то печеньем. Сладкое к чаю. Что чай, что сладкое… Все было настолько противным, что начинало подташнивать еще задолго до самой процедуры чаепития. Игорь сунул в рот печенье. На вкус, как побелка. И крошилось так же. Но ему было плевать. Не хотел он здесь ничего, напоминающего волю. Хотел, чтобы так. Чтобы если повезет выйти, была ощутимая разница даже в деталях. Со всеми прелестями вольной жизни. А сейчас пускай будет паршивое печенье из дешевой муки и пальмового масла. Вода стала закипать неприятным булькающим звуком. Игорь вытащил кипятильник и осторожно ухватив кружку краем толстовки, быстро перенес ее на стол. Бросил пакетик в кипяток, наблюдая как тот молниеносно окрашивает воду в грязно-коричневый цвет. Чай готов. Но аппетит не появился. Соколовский посмотрел на лежащие под столом книги. Все они, не единожды прочитанные, были сложены аккуратной стопкой, одна на одну. Основанием этой пирамиды служили достаточно толстые книги в твердом переплете. Их было штук пять. Самые тонкие находились на вершине. Игорь слегка толкнул ногой эту конструкцию и она вяло развалилась, обнажая на открывшихся страницах финансовые термины и замысловатые экономические аббревиатуры. Присев на корточки, и отложив в сторону несколько брошюр, он бережно взял в руки книгу, которая лежала в самом низу только что разваливавшейся пирамиды. Толстая. В твердом бордовом переплете. Изрядно потрепанная. Старое издание. С пожелтевшими страницами. Он любил читать. Много читал в школе. Много читал потом. Вошло в привычку. Несмотря на разгульный образ жизни в последние годы, он всегда находил время что-то прочесть. Последнее время, по правде сказать, не удавалось. И не только это. Так же не удавалось выспаться, не удавалось нормально пообщаться с отцом, не удавалось отыскать правду, которую он так настойчиво пытался найти. К чтению его приучила мама. В доме была громадная библиотека, собранная еще дедом. Маминым отцом. Мама читала много. Она всегда садилась на диван, укрывала ноги пледом и окуналась в литературный мир, уходя в него с головой. Часто Игорь тихонько подходил и садился рядом. Он крепче прижимался к ее руке и смотрел на страницы, где было много непонятных букв. Мама отрывала взгляд от книги, обнимала сына и начинала читать вслух. Это были взрослые книги, о взрослой жизни, о людях. Игорь многого не понимал, но слушал. Внимательно. Впитывая каждое слово. Вслушиваясь в тембр родного голоса. Соколовский долго смотрел на обложку лежащей перед ним книги. Затем прижав страницы большим пальцем, задумчиво пролистал их, вдыхая аромат древесины и старых чернил. Где-то под лопаткой заныло. Он понимал, что преднамеренно ищет один единственный разворот. Тот, страницы которого окутаны карандашными линиями. Тот, на которых навсегда застыли отмеченные предложения и цитаты. Слова героев. Их реплики. Их воспоминания. Мир, из которого никто и никогда не сможет их изгнать. Так же, как не может Игорь Соколовский изгнать себя самого из своего собственного мира. Изменившегося в сотую долю секунды. Тогда, когда был нажат курок и сделан выстрел. Мир, который перестал быть похожим на рай и превратился в его персональный ад. И этот ад состоял из калейдоскопа мрачных, обрывистых воспоминаний и ярких пятен, именуемых «краткосрочными свиданиями», даты которых он помнил наизусть, бережно храня их внутри своей разбитой души.