Шесть или Воспоминания, длиною в полгода

10 июня Это был второй день его пребывания в одиночной камере СИЗО. По сравнению с камерой в ИВС, эта показалась дорогими апартаментами. Здесь, во всяком случае, не воняло потом и облеванными тряпками. С переводом в СИЗО возникла задержка. Одиночного заключения удалось добиться не сразу. Адвокату пришлось изрядно попотеть, чтобы выбить для клиента подобную привилегию. Плюс ко всему, Соколовского арестовали в день убийства его отца, поэтому днями позже Федор Сергеевич так же пытался выбить разрешение на посещение его клиентом похорон. Добиться не удалось ровным счетом ничего. Вопрос не решался даже финансово. Следователь сатанел при каждой попытке адвоката выбить поблажки для подсудимого. Оно и понятно. Пострадавшая сторона задействовала всевозможные рычаги влияния на всех и вся. Камеру в ИВС, в которой он провел четверо суток, Соколовский очень хорошо помнил. Она была достаточно просторная по сравнению с нынешней, но это было единственным плюсом на фоне всех тех минусов, с которыми начал сталкиваться Игорь, попав за решетку. В камере были две двухъярусные кровати, пара тумбочек и стол с лавками. Все это было наглухо вмонтировано в пол. Впрочем, как и везде. Запах там стоял невыносимый, несмотря на ежедневные уборки. Они проводились ровно в восемь утра. Во время них всех заключенных выгоняли босиком на холодный кафель. Обувь отбиралась. Трое здоровяков были помещены в камеру вместе с ним. Один из них Тихон. Он не первый раз оказывался за решеткой и чувствовал себя, как рыба в воде. Человек с большой буквы. Настоящий. Искренний. По неведомой Игорю причине Тихон пошел с ним на дружеский контакт практически сразу. По собственной воле. Проявляя искреннее уважение к совершенно незнакомому человеку. Двое других, несмотря на угрожающий внешний вид, были до чертиков напуганы всем происходящим, поэтому вели себя не совсем адекватно. А кто может упрекнуть за неадекватное поведение человека, который впервые оказывается в стенах подобного учреждения? Игорь же напротив, на удивление для себя самого, оставался спокойным. Он не метался, не лез на рожон, не кидался ни на кого. Казалось, что он принял все происходящее, как должное, и ни о чем не жалел. Сокамерники вызывали постоянное недовольство проверяющего. По итогу, вывели его тем, что не желая спать при свете, решили завесить черным пакетом решетку, за которой была светодиодная лампа, светящая как прожектор. После этого инцидента, проверяющий каждую ночь врубал две лампы на потолке, которые были гораздо мощнее. Спать при таком освещении было невыносимо. Поэтому когда Игорь, оказавшись в СИЗО в одиночке, уснул при ночном освещении в 40 ватт, ему показалось, что справедливость все же существует. Как бы смешно это не звучало. Плюс ко всему, в одиночке было тихо. И не было постоянного грохота дверей и засовов, которые не давали возможности даже в сон провалиться. В первые дни после ареста все время стоял перед глазами образ отца. В голове крутилась карусель из фраз их последнего диалога, раскручиваясь на своей оси все сильнее и сильнее. До тошноты. Подпирающей к горлу. Тошноты, отражающей ту боль, которую тогда ощущал Соколовский. Невероятно жалел, что так и не получилось поговорить с папой. Нормально. Все таил какие-то обиды. Срывал злость. Подозревал. Не верил. Упрекал. А в итоге и попрощаться не смог по-человечески. Сам виноват. Надо было делать все как надо, а не так, как диктовали злоба и, пожирающие здравый смысл, эмоции. — Игорь Владимирович, в очередной раз приношу свои соболезнования. Вашего отца похоронили вчера. Я пытался сделать, что мог, но в просьбе мне было отказано, — очень тихим, как будто виноватым голосом произнес адвокат. Игорь покачал головой. Сил отвечать что-либо не было. Да и что было отвечать? Он сам не знал, что было бы хуже для него самого — запомнить отца в гробу или помнить его, лежащим на мосту с простреленной головой? — Завтра вы будете переведены в СИЗО. Поверьте, мы сможем решить некоторые вопросы вашего пребывания там, несмотря на вставляемые палки в колеса. Уверяю вас, что одиночная камера вам будет обеспечена. Тем более вы будете размещены в отдельном блоке. Вы являетесь или уже, будет правильнее сказать, являлись сотрудником правоохранительных органов. Ну, а дальше будем смотреть по обстоятельствам, — поделился информацией Федор Сергеевич. Игорь молча принимал сказанное. Мысли на тот момент хаотично витали далеко от того помещения, где происходила их беседа. Как казалось Игорю, сотая по счету. Поэтому иногда он ловил себя на мысли, что не слушал и половины того, что ему говорил собеседник.

* * *

На следующий день, как и обещал адвокат, Соколовский был переведен в СИЗО. С самого раннего утра. Даже к завтраку успел. — Пока будете питаться тем, что дают. Завтра постараюсь выбить для вас диету, — Федор Сергеевич был настроен решительно, но волнение в голосе все же присутствовало. Это потом Игорь узнал, что если добиваешься диеты, то срываешь так называемую халяву, потому как еда в диете очень похожа на вольнячую. Сытную и даже иногда вкусную. Но халявщиков много, а диет-паев мало. Выбить что-либо чрезвычайно сложно. Однако, Федор Сергеевич отрабатывал свою зарплату на все сто, выгрызая зубами всевозможные привилегии для клиента, вопреки всем преградам. Деньги и связи решают все. И стены СИЗО не исключение. Хотя, что уж там говорить, его зарплата была такого размера, что он и сам бы мог спокойно отсидеть вместо Соколовского, без ущерба для самого себя. Первые минуты в новом «доме». Острые ощущения. «Новоселье». Прямоугольное помещение. От стены до стены — полтора шага от силы. Уродливые стены, окрашенные в зеленый цвет. Облупленная побелка на серо-белом потолке. По углам плесень. И запах сырости. Пять несчастных секций батареи, красовавшихся внизу под окном. Они были призваны обогревать помещение в зимнее время, но свои функции выполняли лишь наполовину. Сложно было высушить даже полотенце. Приходилось пользоваться всегда наполовину мокрым. Какой-то стол, едва достающий до уровня колена. На нем жестяные плошки и кружки. Напротив самое важное место в помещении — туалет формата «очко». Игорь невольно скривился. Суровая реальность будней изолятора ударила по сознанию, заставляя ненавидеть и себя, и свою жизнь. Прибитый к полу стул, стоящий рядом с таким же столом, только привинченным к стене. Самое интересно началось потом, когда Игорь выяснил, что за столом можно сидеть только вполоборота. Из-за этого напрочь срывало поясницу. Подошел ближе к окну. Приоткрыл форточку. Глоток свежего воздуха. В камере не было жарко. Не говоря уже об отсутствии той духоты, которая появилась потом, ближе к середине июля, и от которой никуда невозможно было деться. Игорь постелил на нарах выданный матрас и белье. Простыня была очень короткой, а матрас невероятно тонким. Складывалось впечатление, что он набит прошлогодней сухой листвой. Разложил личные вещи. Отправил в мыльницу брусок мыла и вставил в пластмассовый стакан зубную щетку с пастой. На этом «обустройство» закончилось. За пять минут отметил то самое «новоселье». Ежедневная часовая прогулка состоялась ближе к обеду. И здесь для Игоря была выбита привилегия. В виду одиночного содержания и прогулки были одиночными. Сам прогулочный участок, куда вывели Соколовского, по сути был той же камерой, огороженной четырьмя стенами. Только над головой вместо потолка — небо. В клеточку. Солнце было в зените и практически вся территория была залита его лучами. Подошел к турнику. Крепко ухватился за железную перекладину и начал лихорадочно подтягиваться. Со счету сбился сколько раз подтянулся, но ощутил, как по спине прохладными струйками побежал пот. Желаемый результат был достигнут. Уровень стресса, застывший на отметке «максимум», был немного сброшен. Совсем чуть-чуть, но полегчало. Солнце стало припекать сильнее. Еще пара подтягиваний и пот уже основательно бежал по спине. Взмокли так же лоб и шея. Ладони горели и дыхание сбилось окончательно.  Передышка. Спрыгнул. Под ногами пыль. Земля и щебень. Соколовский огляделся. Увидев в углу дворика лоскуток тени, разместился там. Сел прямо на землю, прислонившись к шершавой стене спиной. Немного отдышался. Безразличным, усталым взглядом окинул периметр. Сосчитал количество углов, лавок и перекладин. Веки не слушались. Поднял взгляд вверх. Глаза запекли. Немного прищурился от солнечных лучей, пробивающихся сквозь мелкие прутики решетки. Небо было чистым. Ни единого облачка. Только пара одиноких птиц с громкими криками пронзали голубое полотно. Внезапно Соколовский испытал чувство, с которым не сталкивался еще ни разу в жизни. Новое для него. Совершенно незнакомое. Подобного не испытывал даже при аресте. В те дни на первый план выходила тупая боль. В душе. От безысходности. В запястьях. От постоянно скованных наручниками рук. В ногах. От долгого стояния и невозможности сесть. Но в забитом углу крохотного прогулочного дворика Игорь познакомился с этим новым чувством. И хоть трусом он никогда не был, он ощутил страх. Перед новой системой махиной, надвигающейся на него.

* * *

Прогулка окончилась чрезвычайно быстро. И получаса не провел на воздухе.  — Соколовский! На выход! — услышал он команду. Как только Игорь попал в СИЗО, он сразу понял — в его жизни появилась еще одна женщина, командам которой нужно будет подчиняться. Не сравнивал. Всего лишь подчеркнул для себя пугающую разницу. Эта женщина была надсмотрщиком.  — Лицом к стене, руки за спину! — скомандовала она резким голосом. Первое время этот голос часто слышался ему во сне. Пока не привык к тому, что это та форма реальности, которая едкой жидкостью просачивается в подсознание. Через секунду его запястья снова были сдавлены холодным металлом наручников. Поморщился от дискомфорта. Снова досмотр. Второй за день. С самого начала заключения Игорь никак не мог понять необходимость таких проверок. Каждый выход из камеры, будь то встреча с адвокатом или вызов к следователю. И даже свидание… Все это сопровождалось такими вот личными досмотрами. Догола. Заглядывают в рот, уши. Смотрят везде. Стыдился поначалу. Словно в дерьмо окунался. А потом… Потом ничего… Перестал проклинать все на свете. Привык. Никакого унижения. Система, чтоб ее. Проглатываешь неудобство и все быстро заканчивается. Досмотрели. Снова куда-то повели. Куда? Не имел ни малейшего представления. В голове пронеслась мысль о том, что Федор Сергеевич вернулся, чтобы обсудить еще что-то, но тут же вспомнил, что на сегодня лимит «свиданий» с адвокатом исчерпан. Игорь следовал за надсмотрщиком по коридору, панели которого были окрашены в такой же угрюмый зеленый цвет, как и стены его камеры. Длинные переходы, бесчисленные переборки, решетки и металлические двери камер. Все это мелькало перед глазами. Переход. Лестница. Еще пара переходов. Вот и пришли. Соколовский оглядел помещение. По правую сторону от входа располагалось несколько так называемых кабинок. Они были разделены на две части. Одна сторона для подсудимых. Другая — для посетителей. Между ними перегородка из прозрачного материала. Он посмотрел на сидящих по ту сторону стекла и на сидящих с его стороны. Родственники, жены. Мамы, отцы. Все разговаривали достаточно тихо, но гул от этого стоял невыносимый. Кто-то смеялся. Кто-то даже плакал. Вдоль кабинок медленно прогуливался надзиратель, наблюдающий за происходящим. Соколовский никак не мог взять в толк для чего его туда привели. С адвокатом встречались в другом помещении. А здесь кто навещать-то будет?.. Еще раз всмотрелся в лица, находившихся в помещении. Ближе к нему пожилая женщина. Чуть дальше несколько мужчин. В возрасте. С грустными глазами и притупленными взглядами. Надзиратель чуть подтолкнул в спину, давая понять, что стоит двигаться к последней кабинке. Игорь сделал пару шагов. «Вика…» «Вика?» Она сидела по ту сторону кабинки. За прозрачной перегородкой. В синей тонкой рубашке и кожаной куртке. Волосы не были затянуты в хвост, как обычно. Они волнами спадали на плечи, красиво обрамляя овал лица. Игорь не сразу сообразил, что к чему. Так и стоял. Смотрел на Родионову в полной растерянности. То ли не верил тому, что видит. То ли верил, но что делать дальше не знал. Секунда. Другая. Вика не мешкая потянулась к переговорному устройству, давая понять Игорю, что нужно сделать, чтобы начать разговор. Соколовский наконец сел. Взял трубку. Поднес к уху. — Привет. Ее голос показался ему немного другим. Чуть более тихим, чем обычно. Более мягким. Без привычной твердости. Однако, ее «Привет» было как выстрел. Точно в цель. Сердце подпрыгнуло. А потом заколотилось с такой силой, что Соколовский подумал, открой он сейчас рот, оно выпрыгнет к чертовой матери. «Поприветствуй в ответ! Наберись сил на что-то кроме кривой улыбки!» А он сидел молча с переговорным устройством, прижимая трубку к уху вспотевшей ладонью. — Как ты? — спросила Вика. «А что ответить? Отлично? Бред. Ни хрена не отлично. Все в порядке? Тоже ерунда. А то она не понимает, где он и какой тут может быть порядок». —  Лучше всех! — попытался отшутиться. —  А если серьезно? — чуть настойчивее спросила она. —  Серьезно! — теперь и улыбку натянул. «Идиот!» Только он мог улыбаться, сидя в комнате для свиданий следственного изолятора. — Ты все же решила, что захочешь меня увидеть? — пошел в наступление. «Только бы не говорить о себе. Только бы не о том, как хреново сейчас». — Ты у меня в подчинении. Иначе никак! А Соколовский надеялся на другой ответ. — Уже нет. Теперь я узник замка Иф, — натянутая улыбка помогла скрасить глупую шутку. Он посмотрел на Родионову. Вика отвела взгляд в сторону и опустила глаза. Она как будто пыталась набраться сил сказать что-то важное. Что-то такое, что касалось только Соколовского. Так, во всяком случае, ему показалось. Не ошибся. — Вчера я была на похоронах твоего отца, — наконец сказала она. — Была? — он невольно сжал трубку. Сильно. На сколько мог. До хруста в побелевших костяшках. Под кожей заходили желваки. Вика утвердительно кивнула головой. Минутная пауза. Соколовский долго всматривался в лицо женщины, которая сидела напротив него. Ее поступок показался ему невероятно значимым. Невероятно красноречивым. Почтить память человека, которого она практически не знала ради того, чтобы потом прийти в СИЗО и сказать об этом его сыну? Неужели такое возможно? —  Спасибо. Для меня это действительно важно, — хотел сказать что-то большее, но боль нахлынула новой волной. Перехватывая своей мощной лапой дыхание. Глаза снова запекли. «Проклятые слезы». Игорь сжал челюсти до зубного скрежета, пытаясь скрыть слабость. Получалось плохо. Тогда он прикрыл глаза ладонью и опустил голову, стараясь не выдать себя. Он плакал. Игорь Соколовский плакал и стыдился своих собственных слез. Потому, что боялся показать слабым. Перед той, которая сидела напротив. Именно перед Викой, которая прекрасно знала, какие отношения были у них с отцом. И каким нерадивым сынком по итогу оказался Игорь Соколовский. — Игорь, мне очень жаль, — проронила Вика. Очень тихо. Пробираясь в самую душу. — Мне тоже, — проронил Соколовский и быстрым движением смахнул слезы. — Игорь, я знаю, что ты чувствуешь. Я все понимаю. Но тебе сейчас нужно сосредоточиться на своем деле. — Я ни о чем не жалею, если ты об этом, — даже сам ощутил стальные нотки в своем голосе. Моментально боль сменилась гневом и каким-то отчаянием. Оно впрыснуло в кровь очередную дозу адреналина. Снова захотелось схватить оружие в руки и повторить неудавшуюся попытку. — Игорь, подумай о себе. Ты же понимаешь, что дело твоего отца, скорее всего...— она не успела договорить. Или побоялась закончить, обнажая словами колючую правду происходящего. — Стандартная практика. Дело закроют. Вик, именно потому, что я все понимаю и понимал тогда, я поступил так, как поступил, — перебил ее Игорь. Снова пауза. Тяжелая. Давящая. — Что говорит твой адвокат? — первой нарушила тишину Вика. — Будем защищаться, как мушкетеры! — отшутился. В очередной раз. Она слегка улыбнулась. Игорю не часто выпадала подобная удача — увидеть улыбку капитана Родионовой. Но тогда он мысленно воздал хвалу небесам, что такие маленькие радости ему все еще достаются. — Чем я могу помочь? — искренне. С неподдельной тревогой. И он это заметил. Ожидал подобного вопроса. Его задают обычно тогда, когда понимают, что человек находится в такой ситуации, которая не оставляет никаких шансов на положительный исход. Игорь усмехнулся. Опять, как ему показалось, ни к месту. — Читать люблю. Но библиотека здесь, как я понял, далеко не Йельского Университета. Поэтому… Можешь передать с моим адвокатом интересную книженцию. Почитаю на досуге, — плел какую-то ерунду. — Я серьезно, Игорь, — Соколовскому показалось, что Вика немного сердится. — Я тоже, — как отрезал он. Теперь уже без шуток. Без доли сарказма. Наверное, уже тогда, на каком-то подсознательном уровне, он не хотел, чтобы Родионова имела отношение к его делу. Вика пристально посмотрела на Игоря. В ее взгляде всегда было что-то такое, что оставляло его безоружным. Беспомощным. Совсем слабым. Каким-то невероятным образом, ей удавалось заглянуть к нему в самое сердце. Отыскать там его душу и нежно к ней прикоснуться.  Игорь улыбнулся. Мягко. Хотел, чтобы его улыбка была чем-то вроде немой благодарности за то, что все же пришла и поддержала. Не смотря ни на что. — Вик, спасибо, что зашла. Жаль на кофе не могу пригласить, — снова шутки. Неуместные. «Да, что же ты делаешь, придурок? Женщина, которая тебе нравится. Нет, женщина, которая тебе безумно нравится, в которую ты, черт возьми, по уши вляпался! Все же решилась прийти к тебе. И ты даже поблагодарить ее не можешь нормально?» Снова пауза. И снова Вика ее прервала: — Береги себя, — это было последнее, что она тогда сказала.