Шесть или Воспоминания, длиною в полгода

25 сентября — Надзиратель пропустит. С прогулки без проблем уйдешь. Только ты, пацанчик, потом на шмон не нарвись, — голос Тихона был тихим и уверенным. Подойдя вплотную, он очень аккуратно сунул мобильный в карман телогрейки Игоря. — Заряд береги. Не звони часто. Вернешь через два дня. Так же, — добавил Тихон. Игорь молча кивнул в ответ. Еще в ИВС он понял — судьба неспроста свела его с этим человеком. Их дороги снова пересеклись тогда, когда Соколовский, в пользу человеческих свиданий с Родионовой, добровольно отказался от всех привилегий, в том числе и от одиночных прогулок. Присоединившись к таким же сидельцам как он, среди десятка незнакомых лиц, он сразу признал Тихона. Плечистый, невысокого роста. Лет пятидесяти. С парой татуировок на теле и очень низким голосом. Тихон был бывший омоновец. Воевал. Первый раз осудили за превышение служебных полномочий и сопротивление при аресте. Дело «состряпали», как он говорил. Отсидел. А там и жизнь пошла наперекосяк. Разбои. Снова осуждение. И так по накатанной. В изоляторе он себя чувствовал, как дома. И вся его жизнь была отполирована историями о зоне, тюрьме и о том, как сделать так, чтобы время в неволе казалось не таким убийственно невыносимым. При первом знакомстве, он обмолвился, что является тем человеком, через которого можно достать все, что угодно. А именно «запреты». Любые. В СИЗО их было не мало. Но больше всего шмонали на наличие связи, если быть точным, на наличие мобильного телефона. В общих камерах их находили частенько. Выметали. Но они снова там появлялись. В одиночных камерах обзавестись «трубой» было сложнее. Безусловно, все можно провернуть через тех же ментов. Очень часто именно они и продают мобильные в тюрьме. Но пользоваться их услугами достаточно рискованное мероприятие, потому как они же сами эти трубки потом и выметают. Несмотря на все «запреты» и правила, после последнего визита Родионовой, Соколовский знал точно — связь с волей ему необходима. Попав в СИЗО он понял — сойти с ума очень легко. От страха. Безвыходности. Ненависти. Порой ему казалось, что именно это чувство и лишит его рассудка. Он ненавидел человека, убившего его родителей. Он ненавидел того, кто лишил его самого дорого в этом мире, наградив вечным чувством одиночества и навязчивым желанием мстить. Ненавидел люто. Всеми фибрами своей израненной, жаждущей расплаты души. Но со временем Игорь Соколовский осознал, что начинает сходить с ума еще от одного чувства. От совершенно незнакомого ему чувства. От чувства, о котором он никогда и ни с кем не говорил. Рискнул только раз. Помялся на пороге с букетом хризантем. Сказал что-то невнятное и, не дождавшись ответа, все сам и испортил. Что такое наркотики, легкие и не очень, Игорь знал не понаслышке. В богемной среде ими баловались все, кому не лень. Кто-то серьезно, кто-то не очень. Но далеко немногие подсаживались так, что ломки доходили до ужасающих масштабов. Порой Игорь вспоминал Стаса Агапова. Перед глазами часто всплывала очень неприятная картина, где на обоссаном матрасе, в жутко душной и вонючей квартире, лежит его бездыханное тело со шприцем в руках. Соколовского не покидало странное и очень навязчивое чувство вины, как перед Лерой, так и перед самим Стасом. Перед Лерой за то, что пожалел. Пустил к себе на ночь. Поддался ложному искушению. Переспал с ней, подвергнув тем самым еще большей опасности и, как следствие, смерти. Перед Стасом за то, что во время не остановил и не помешал скатиться в яму под названием могила. Сам Соколовский никогда не интересовался чем-то более серьезным, чем нос в коксе и выкуренный косяк. Более того, Игорь отлично знал, где находятся границы дозволенного и никогда не стремился их нарушить. И тем более, с таким понятием, как ломка, Игорь никогда не сталкивался, будучи абсолютно уверенным, что эта беда его не коснется. Только вот после знакомства с капитаном Родионовой, а особенно после того, как линии их судеб стали тесно переплетаться, Соколовский начал понимать, что такие понятия, как доза и ломка, могут касаться не только наркотических веществ, но и дел сердечных. Особенно остро это стало ощущаться в стенах следственного изолятора, когда пришло осознание того, что дальнейшая жизнь без этой женщины будет, как минимум, невыносима. Его жизнь и жизнью-то сложно было назвать. Так, жалкое существование. Что-то, что до краев переполнено злобой, ненавистью и желанием отомстить. И где-то там, чуть ближе к сердцу, настойчиво касаясь его израненных краев своими нежными прикосновениями, разгоралось пламя, согревающее, ласкающее душу и наполняющее это самое существование каким-то смыслом. 26 сентября — Пожалуйста, выполните все три просьбы, Федор Сергеевич. Первая лично для меня. Вторая и третья для человека, который мне помог, — разъяснил Игорь адвокату, протягивая список, который написал, пока тот пытался склонить клиента хотя бы немного поучаствовать в собственном деле. Клиент слушать не хотел. В голове было другое. Одна единственная мысль — дожить до вечера, услышать сигнал отбоя и, крепко сжав в ладони телефон, набрать заученные на память цифры. Федор Сергеевич прочел написанное и обратился к Соколовскому. — Только такие? — переспросил он, взглянув на Игоря, который по привычке перебирал пальцами блестящую шариковую ручку, сидя за большим деревянным столом. — Именно. Количество указано, — уточнил Соколовский. — Остальное будет сделать непросто, Игорь Владимирович, — резюмировал адвокат. — Так надо. Вам ли не знать, что помощь дорого стоит, — ответил Игорь. Такова была цена связи. Тихон помог ему, а Игорь должен был помочь семье этого человека. Это был договор. И нарушать его Соколовский не имел ни малейшего намерения.

***

После сигнала отбоя, полежав еще минут пятнадцать, Соколовский поднялся с лежака и, практически крадучись, подошел к двери своей камеры. Прислонился ухом к холодной железной поверхности и прислушался. Когда наконец убедился, что все проверяющие покинули этаж, он очень тихо, даже шорохом боясь привлечь внимание к своей камере, перенес пару книг в толстом переплете под батарею. Сложил в стопку. Одна на другую. Разулся и встал на них ногами. Стараясь не шуметь, открыл форточку и, высунув руку наружу, пошарил по подоконнику, пытаясь найти тонкую веревку. Когда нащупал, привстал на носках, чтобы удалось дотянуться и зацепить привязанный к ней сверток, бережно засунутый под выщерблину кирпича с улицы. Достал. Так же тихо спустился и сел на книги, прислонившись к ледяной батарее. Еще более аккуратно, избегая шелеста, развернул два полиэтиленовых пакета, замотанных канцелярской резинкой. Достал телефон. Старенький аппарат. Небольшого размера, полностью умещающийся в ладонь. Крепко сжимая его в руке, Игорь снова подошел к двери. Вновь прислушался. Проверяющих не было. Наконец решился: вставил сим-карту и включил мобильный. Синий экран засветился приветствием, освещая мутно горящие клавиши на пластмассовом корпусе. Соколовский ощутил как от напряжения по спине покатилась капелька пота. Но как только цифра за цифрой, он набрал наизусть заученный номер, это перестало его беспокоить. Шум и треск помех. Соединение пошло. Пауза. Ожидание казалось ему вечностью. Теперь все в его жизни было подчинено только этому процессу. Ожиданию. Начинал привыкать. Как и к состоянию постоянной усталости. Нервной. Сковывающей изнутри. Первый гудок. Длинный. Второй. Еще длиннее. А между ними стук сердца, эхом гуляющий по черепной коробке и отдающий в ушные раковины. Третий гудок. Сквозь тишину. Тишину одиночной камеры. Ватную, липкую. От которой уши закладывает, так же, как может заложить уши от сильного шума. И разорвать бы ее. В клочья. Тишину проклятую. Банальным «Алло» на том конце провода. Соколовский прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз, присаживаясь на корточки. Ответа нет. Гудки взрывают мозг. Четвертый… Пятый, шестой. Седьмой был прерван. Тишина разорвана. — Родионова! — услышал Игорь тихий, достаточно твердый и до боли знакомый голос. Ответила. Игорь вздохнул. Нервно. Но облегченно. Сердце перестало биться так часто. — Привет, — почти шепотом. — Игорь… — в ее голосе трудно было не расслышать тревожные нотки. — Ты как телефон достал? — спросила она вместо ответного приветствия. — Чего здесь только не достанешь, — усмехнулся Соколовский. Ему было плевать, что его «привет» осталось без ответа. Да какой к черту ответ, когда цель достигнута. Он слышит ее голос. Забить на все остальное. Впитать в себя. Жадно. Без остатка. Наполняя себя до краев. — Игорь, это один из пунктов в списке запретов. Снова рискуешь. Ты под следствием. Любое неверное движение… — Вика не успела закончить. — …любое нарушение и будет еще пара лет сверху. Я все знаю, — перебил ее Игорь. Он хотел, как можно быстрее, перевести разговор на другую тему. И так было тошно от того, что звонит ей, сидя на корточках в метре от параши. Противно. От самого себя и своего местоположения. А тут еще разговоры о каких-то нарушениях. Вся его жизнь — одно сплошное нарушение. — Как ты? — после недолгой паузы спросила Родионова. — Отлично! Принял душ, выпил чашечку ароматного кофе, готовлюсь прогуляться по вечернему городу. Присоединишься? — пытался шутить Соколовский. Он снова не хотел говорить о себе. Ничего не хотел обсуждать. Ни связанное с ним, ни с его делом, ни с его жизнью. Эта была самая неинтересная тема — о нем. Ему хотелось говорить о ней. Чтобы говорила она. О чем угодно. Только бы говорила. И ничего не спрашивала. — Игорь, я серьезно! — настойчиво произнесла Вика. — Лучше скажи, как ты? — все так же, почти шепотом спросил Игорь, проигнорировав ее реплику. Он поднялся с корточек и снова направился к двери. В который раз хотел удостовериться, что в коридоре пусто и можно более или менее спокойно продолжить разговор. — Все нормально, — ответила Родионова. После небольшой паузы, она добавила еще что-то. Что-то, что Игорь не расслышал. Голос ее прозвучал приглушенно, как если бы она прикрыла трубку ладонью, чтобы не быть услышанной. Игорь сразу это понял. — Ты не дома? — поинтересовался он. — Дома, — ответила Вика. Соколовский немного помолчал. Он прикидывал в уме, а стоит ли задавать ей следующий вопрос. Стоит ли ставить себя в дурацкое положение, показывая свою явную озабоченность тем, где она находится и с кем. Ни одной женщине он не задавал подобных вопросов. Ответы на них его попросту не интересовали. Где? С кем они были? Ему было откровенно наплевать. Впервые ему захотелось поинтересоваться, где проводит время понравившаяся ему женщина, когда попал на службу в полицию. Тогда, у отделения, в конце рабочего дня, Вика Родионова настоятельно попросила его поехать домой и больше не пить. Игорь прекрасно помнил тот короткий диалог. Хорошо помнил ее слова. Она так же просила сразу ей звонить, если с ним что-то случится. У машины Родионову ждал Королев, а на языке Соколовского так и крутился вопрос о том, куда она направляется. Вопрос не был удостоен ответа, но было четко сказано: «Это личное». И это «личное» нужно было уважать. Однако сейчас уважать не хотелось ничего. Хотелось одного — знать с кем она и где. — Ты не одна? — выдал себя Игорь. Деваться было некуда. Если бы не спросил, подавился бы своими собственными эмоциями. Именно они и рождали то чувство, о существовании которого Игорь Соколовский также не знал. До знакомства с Родионовой. Теперь же он в очередной раз точно убедился, насколько горьким бывает у ревности привкус.  — Почему интересуешься? — в своей привычной манере задала вопрос Вика. Перешел грань «личного». Не нашел, что ответить. Сопел в трубку, как неопытный молодой пацан, который не знает, что говорить. — Не должен, — немного помолчав, добавил, — прости! И снова тишина. Знакомая. Тягучая. Только уже на том конце провода. — Игорь, я… Я действительно не одна. Со мной люди, которые помогают мне с переездом, — внезапно ответила Родионова. — Ты переезжаешь? — не скрывая своего удивления, поинтересовался Соколовский. — Да. — Почему? — Квартиру разменяла, — ответы Вики были краткими. Полностью в ее стиле. Они не располагали к дальнейшим расспросам, но Соколовский не унимался. — Что-то случилось? — С чего ты взял? Весь диалог стал напоминать Игорю игру в пинг-понг. Сплошные вопросы друг другу, но практически ни одного внятного ответа. — Значит случилось, — резюмировал он. Соколовский догадывался, если Вика все-таки приняла решение насчет квартиры — значит для этого была веская причина. Он откровенно разнервничался. И чтобы хоть немного себя успокоить, резко сбросил кроссовки и, оставшись в одних носках, стал неслышно передвигаться от окна к двери и обратно. Ступням моментально стало холодно, но страх выдать себя шумом и, в итоге быть застуканным с телефоном в руках, казалось лишили Соколовского всякой логики. Нет, он не боялся того, что понесет какое-то наказание. Ему было откровенно плевать на это. Он боялся, что если у него отберут телефон, он больше не сможет набрать ее номер и услышать родной голос. — Игорь, это личное, — не сдавалась Вика. — А личное ты не обсуждаешь, — пришлось капитулировать. Не может же он разговор с ней превратить в допрос. Не может. Не хочет. Не имеет права. Замолчал. Опять неловкая пауза. Однако, на это раз Родионова не позволила этой паузе перерасти в тягостную тишину. — После операции сестре нужна была реабилитация. Я приняла решение разменять квартиру. С доплатой. Этого хватило, чтобы покрыть все расходы. — Ясно, — произнес Игорь. С пониманием. Чувствуя неловкость за то, что все же вынудил ее поделиться. — Как она сейчас? — Аня идет на поправку, — ответила Вика, а потом вдруг добавила, — Игорь, спасибо тебе. — За что? — искренне удивился он. — За твою помощь. — Вик! Не надо меня благодарить, — и это была правда. Он действительно меньше всего на свете хотел, чтобы она благодарила. Его. Деньги на операцию сестре не были попыткой сблизиться с Родионовой. Подобным жестом он не намеревался сделать так, чтобы она была ему чем-то обязанной. Все, что он хотел — помочь. Чем мог. Как мог. А мог только деньгами. Другого позволить себе не мог. На тот момент он не был с ней настолько близок, чтобы поддержать иначе. Просто подойти. Просто обнять. Дать понять, что рядом… Никогда не отвернется и станет тем, на кого она сможет положиться. Но Королев был прав. Упрекая. Соколовский поддержать не сможет. Помочь тоже не сможет, когда Родионовой помощь понадобится. Ничего не сможет. В ближайшие годы точно. И это тоже была правда. Она-то и подгрызала изнутри все больше и больше. Вихрь мыслей пронесся в голове Игоря настолько быстро, что он немного опешил от сказанного Викой: — Игорь, разреши мне тоже тебе помочь? — Вик, не надо! — вскипел. — Игорь, пожалуйста, — хотела сказать что-то Родионова. В коридоре послышался грохот дубинок, гремящих по дверям соседних камер. Переполох. И разговор сворачивать нужно. — Прости. Мне пора. Прервал звонок.