Шесть или Воспоминания, длиною в полгода

6 сентября Из камеры выдернули еще засветло. Следователь, который вел дело, не часто встречался с Соколовским, но если уж встречался, делал это ни свет ни заря. В попытке отыскать лазейку, хотя бы для какого-то варианта защиты, адвокат Игоря намерено затягивал дело. Если бы клиент согласился на предложения Федора Сергеевича, из его дела могли бы исчезнуть целые страницы эпизодов, могли бы появиться новые, необходимые заключения. Что-то сработало бы. Что-то так и осталось бы всего лишь жалкой попыткой справиться с «пострадавшей» стороной. Которая, в свою очередь, делала все возможное, чтобы закрыть Соколовского за решеткой на максимальный срок. В то утро Игорь сидел в кабинете следователя уже более получаса. За окнами не прекращая барабанил дождь, и запах сентябрьского ливня хорошо улавливался через открытую форточку. Он пах ржавчиной, которая слоями покоилась на решетке, обрамляющей окно под потолком. Пах отсыревшей древесиной оконной рамы, долгими часами заключения, невыносимыми минутами ожидания и куревом сидящего напротив следователя, копошащегося в своем портфеле. Слушая шум падающей с неба воды за окном, Соколовский думал о том, на сколько этот ливень не был похож на тот проливной дождь в мае. Когда вся одежда насквозь промокла и холодная рубашка намертво прилипла к телу, заставляя его подрагивать. То ли от того, что смотрел на могилу собственной матери, то ли от одиночества, которое прохладными каплями дождя стекало по лицу. А еще… Еще тот дождь имел другой, совсем весенний запах. Запах цветущей акации, приближающегося лета и свободы. Тот день стал особенным для Соколовского. Именно тогда он понял, что Вика его чувствует. Может его предугадать. Может найти его. Везде. В любое время. В любом состоянии. Именно тогда он открылся ей впервые. Поделился тем, во что была одета его душа. Чем закутана была по самое горло. Соколовский пустил Вику в свою пустоту. В свой вакуум, который она постепенно стала заполнять. Не только слушая Игоря, но еще и слыша его. Не только поддерживая, но и удерживая на плаву. И пускай вечером накануне, у себя в квартире, Игорь переступил грань дозволенного, он все равно почувствовал, что есть между ними что-то, что сближает. Что-то, что связывает, затягивая крепкий узел на линии судеб. Его дерзость тем вечером, неудержимое желание стереть все грани между ними, переступив ту самую черту… Ни о чем не жалел. Уже тогда понимал — не рискни, взорвался бы, гадая, какими на вкус могут оказаться ее губы. Так сильно поцеловать хотел. Дурацкими фразами раскидывался. Остановить даже попросил. Идиот. А она… Она остановила. Пресекла. Поставила на место. А так хотелось испить до дна момент, захлебнувшись эмоциями от манящей близости. Так хотелось, что даже обида захлестнула от неудавшейся попытки, и вылилась в еще более глупое: «За погоны ты волновалась!» Не за погоны, идиот. За тебя волновалась. Только потом понял.

***

Дождь, как сумасшедший, отплясывал на подоконнике странные танцы, возвращая Соколовского в его прошлое, а его настоящее, по фамилии Лымарь, с глубокими залысинами и сальной физиономией, сидело за письменным столом напротив и дымило сигаретой. Сделав последнюю затяжку и размешав сахар в стакане с чаем, следователь постучал ложкой по краю посудины, издавая противный звон, затушил сигарету и, громко отхлебнув чай, демонстративно положил в рот шоколадную конфету. До этого он долго ее разворачивал, действуя на нервы, противным шелестом фантика. Чавкая сладостью, которая по всей видимости прилипала к зубам, он потянулся за папкой внушительных размеров. Делом Игоря. Взяв папку в руки, Лымарь откинулся на спинку деревянного стула, который тут же жалобно заскрипел под ним, разъезжаясь ножками по бетонному полу. Расстегнул пиджак, высвободив наружу обтянутое рубашкой жирное пузо, и внимательно посмотрел на Соколовского. — Начнемс, — буркнул он, вытерев большим и указательным пальцами остатки шоколада с уголков губ. Так Лымарь начинал каждую беседу с Игорем. Каждый раз что-то уточнял. Что-то записывал. Вновь спрашивал об отношениях отца с Игнатьевым. В тысячный раз переписывал записанное и переспрашивал расказанное. Исправлял. Задавал весь набор рутинных вопросов, которые Игорь уже знал наизусть. В этот раз на все это ушло чуть меньше 15 минут. Окончив, следователь встал и, подойдя ближе к сидящему на стуле Соколовскому, сел напротив, на край своего стола. Игорь поднял взгляд на лоснящееся лицо следователя. Тот смотрел свысока. Надменно. Как на моль, которую вот-вот прихлопнет. Холодный металл наручников больно давил на запястья, и Соколовский стал ощущать, что кости неприятно поднывают. Громким окриком следователь позвал надсмотрщика и попросил ее снять с Игоря наручники. Зачем это нужно было делать в конце допроса, Игорь поначалу не понял. И только потом, столкнувшись лицом к лицу с тем, что называется провокацией, ставшей веским основанием для соответствующей записи в его деле, он понял, почему следователь себя вел так, а не иначе. — Пускай паренек отдохнет. Бывший коллега, как-никак. Опасности не представляет. Ведь, правда? — переспросил он у Соколовского. Давление ослабло, и через секунду руки были свободными. Игорь потер их, разминая онемевшие запястья, а потом просто зажал ладони между коленями. Опустил плечи и уставился в одну точку на обшарпанном полу. Тошнотворная реальность давила со всех сторон. Это был допрос. В кабинете следователя. В СИЗО. Он был арестованным. Он не был свободным. Вот поэтому он не мог позволить себе даже сесть, как было удобно. — Литературой увлекаетесь? — поинтересовался Лымарь. Он встал и начал медленно прохаживаться по периметру комнаты, противно шаркая ботинками. — Восполняю пробелы в знаниях, — негромко ответил Игорь. Отвечать что-то должен был. Знал, если не ответит — вызовет подозрения. К передаваемой литературе и так относились очень придирчиво, а если учесть специфичную направленность большинства книг, предоставляемых адвокатом — заподозрить можно было всё, что угодно. Этого нужно было избежать. Любым способом. Решили, что необходимая Игорю литература будет чередоваться с литературой иной направленности. Не вызывающей подозрений. В конце концов, Соколовский так же пользовался книгами местной библиотеки. И, как ему казалось, из его предпочтений можно было сделать один вывод — человек пытается учиться. В местной библиотеке он брал что-то по юриспруденции. Адвокат помимо экономической литературы общего характера, передавал основную и самую необходимую. В частности, литературу по финансовым рынкам. Все было очень просто: когда Игорь решил, что именно ему было нужно, он не стал озвучивать это адвокату, он взял листок бумаги и написал — «книги по корпоративному управлению в компаниях, акции которых обращаются на бирже». Далее Федор Сергеевич разобрался сам. Так, раз за разом, необходимые книги доходили до Игоря, а ненужные он отдавал в библиотеку. Книги Соколовский складывал под столом. Одну на другую. Те, что были внушительных размеров — были в самом низу, а брошюры поменьше — на самом верху. Каждая из них была перечитана по несколько раз. Каждая была изучена вдоль и поперек. Ежедневно, начиная с конца июля, Игорь непрерывно читал. Изучал, поглощал. Впитывал в себя каждое слово. Каждую букву. Вплоть до запятых и точек. Это был единственный способ дать жизнь той идее, которая зародилась у него в голове после разговора с адвокатом в середине июля. Именно тогда Федор Сергеевич сообщил, что дело об убийстве Соколовского Владимира Яковлевича закрыто. Улик найдено не было. Подозреваемых тоже. Дело просто было обречено стать захороненным в архиве, среди сотни таких же нераскрытых, забытых, никому ненужных дел. Идея, словно червь, поселилась в мозгу Соколовского и не давала покоя ни днем, ни ночью. Он стал одержим ею. Крупными буквами на гладкой поверхности подсознания она выгравировала одно только слово. Месть. — Плохо учились в ВУЗЕ? Образование покойный отец купил? — засмеялся Лымарь. Его лающий смех громким эхом разнесся по комнате для допросов, отталкиваясь от стен и ударяя по черепной коробке. Сквозь лаяние следователь добавил: — Ну, правильно. Учитесь. Больше ваш отец вам ничего не купит! Удар под дых. Первый. Болезненный. Сердце участило свой ритм. Кровь прилила к щекам, выступив противным румянцем. Игорь стиснул колени еще сильнее, зажимая ладони, которые невольно начали проситься в состояние сжатых кулаков. Стерпел. Вдохнул воздух. Да поглубже. Чтобы кислород остудил раскаляющийся мозг. — Ученым на зону поедете, — продолжал следователь, — ну хоть знания будут. Всего остального-то вам о-го-го сколько лет не видать! Это здесь у вас условия царские. Отдельная камера. Адвокат хлопочет за вас. Старается. А там все иначе. Может и навещать некому будет. И сейчас посетителей негусто. Ни родных, ни близких. Коллеги только. Хотя даже они стали реже появляться. Капитан Родионова раньше приходила за разрешением два раза в месяц, а сейчас один только. Вот вчера была. Завтра навестит, — усмехнулся Лымарь. Ладони стали потеть от того, что Игорь сжимал их все сильнее и сильнее. В голове была каша. Мог ли следователь узнать, почему именно визиты капитана Родионовой сократились до одного раза в месяц? Игорь понимал, что нет. Ламырь не мог пронюхать, что адвокат, отрабатывая свой кусок хлеба, изрядно потрудился, чтобы его клиент смог посещать краткосрочные свидания в тех условиях, которые хоть отдаленно, но напоминали человеческие. Сделать это было сложно. Чрезвычайно. Адвокату пришлось попотеть, дергая за нужные ниточки. Он очень нервничал. Даже злился. Ведь совсем недавно ему приходилось дергать за те же ниточки, выбивая клиенту одиночную камеру, сносную пищу и одиночные прогулки. — Игорь Владимирович, ваши свидания нам будут крайне дорого стоить! И я говорю не только о финансовой стороне вопроса. Вы понимаете? Из-за вашей прихоти вы будете сидеть на голодном пайке и есть похлебку, гулять с уголовниками во дворике, где могли бы спокойно дышать воздухом в одиночестве, — уже переходя на крик, пытался достучаться до Соколовского адвокат. — А я разве не уголовник, Федор Сергеевич? — съязвил Игорь, ехидно улыбнувшись. — Игорь Владимирович! Прошу вас, бросьте ваш сарказм! Хотите наедине? Пускай будет так. Но только раз в месяц. Один раз. Других условий не будет, понимаете? — с опаской спросил Федор Сергеевич, побаиваясь реакции своего клиента. — Понимаю, — утвердительно закачал головой Игорь. Действительно понимал. А был другой выход? Был. Но Соколовского он не устраивал. Пускай раз в месяц. Но наедине. Хоть пару часов, но по-человечески. Оказаться рядом. Ощутить ее присутствие. В конце концов, иметь возможность прикоснуться. Только бы не через мутное стекло видеться. Не в душной комнате, где находится еще пять-шесть одновременно кричащих, плачущих и смеющихся людей. Лымарь, который нарезал круги вокруг сидящего Соколовского, вдруг остановился и, склонившись над Игорем, едким шепотом выцедил: — А кому вы вообще нужны? Папы нет. Мамы тоже. Сирота … — второй удар под дых. Игорь высвободил ладони и сунул крепко сжатые кулаки в карманы. Дышать становилось все труднее. Цепкая хватка злости сжимала шею, вдавливая кадык в дыхательное горло. Соколовский откинулся на спинку стула. Противный скрип. Болтающиеся ножки. Вот-вот разъедутся. Сопящий шепот где-то справа, над ухом: — И все о вас забудут. Коллеги ваши. Капитаны всякие. Женщины ведь такие непостоянные. К вам ходят, а с другими операми тесно работают, время свободное проводят. Слова следователя вонзались в мозг, как пули, высверливая глубокие отверстия. Игорь почувствовал, как под кожей заиграли желваки, а челюсти свела судорога. Кровь с шумом понеслась по сосудам, разрывая их тонкие стенки. Злость подобралась так близко, что казалось, сдавила своими раскаленными пальцами лоб и виски. Он напоминал себе зверя, готовящегося к прыжку и выжидающего, когда жертва сделает последний, неверный шаг. Уже тогда он осознал, почему наручники были сняты. Осознал. Но сил бороться с собой оставалось все меньше. — А потом эти капитаны оказываются с этими операми в койках. Развлекаются с ними, напрочь забывая о таких лейтенантах, как вы, — шипел на ухо Лымарь, вызывая рвотный рефлекс своим неприятным дыханием. Перед глазами стало темно. Злость взяла верх. Она победила. Не оставила шансов на отступление, вырвав своей лапой последние крупицы здравого смысла. Соколовский резко вскочил, с грохотом опрокидывая стул на пол. Одно ловкое движение и следователь, отпрыгнувший на пару шагов назад, был схвачен за грудки. Игорь толкнул его в бок и с силой прижал к стене. — Ты, гнида, сам сейчас на койке окажешься. Больничной, — прохрипел Соколовский, вдавливая грузное тело служителя закона в холодный бетон. Он был готов перегрызть тому глотку за все слова, вылетевшие из нее пару мгновений назад. Готов был вцепиться зубами в эту противную, жирную шею и перекусить сонную артерию, лишая провокатора жизни. И плевать, что сгниет в тюрьме еще и за это. Злость настолько переполняла Соколовского, что он с трудом слышал крики хрипло вопившего следователя. Плохо помнил, как открывалась скрипучая дверь и забегали легавые. Как в тумане. В чувства привел удар дубинкой по ногам. Потом по ребрам. На 12 часов в карцер. «Нападение на следователя» — запись в деле. Гарантирующая прибавление к сроку еще пару лет.

***

Ночь после была нелегкой. Несколько часов корчился от тупой боли в спине и в ногах. По ним дубинкой прогулялись трижды. Голова раскалывалась от холода. Тогда и горло охрипло практически до немоты. Болело, будто в него иглы воткнули. Страшно было представить, что было бы, попади он в карцер не осенью, а зимой. Туда обычно кидают на сутки. Однако, если провокация была тщательно продуманной и направленной на то, чтобы впаять ему еще одну статью — карцер не был тем, чем планировали зафиналить тот злополучный день. Потому и 12 часов. Пробудь он там дольше, воспаление легких было бы гарантировано. 7 сентября Сумасшедший ливень. Второй день подряд. Сентябрь выдался холодным. Пасмурное утро. Из камеры забрали до завтрака. Но было плевать. Знал, что 7 число — их день. Раз в месяц. Как и обещал Федор Сергеевич. С утра. До службы. Длинный, как туннель коридор, уходящий вдаль. Игоря вели в другой корпус. Адвокат предупредил — организуют все так, что комар и носа не подточит. Такие встречи — нарушение порядка. Но если карман того, кто может организовать подобное, греет хорошая сумма, на нюансы закрывают глаза. Другое крыло. Все такие же зеленые стены. Мрачные. По углам с плесенью. Подвесные металлические перила по периметру. Ряд совсем узких лестниц с невысокими ступенями. Вверху металлические сетки. Снова десятки дверей в камеры. Шли долго. Пару раз, когда вели встречных сидельцев, таких же, как и он, Соколовского резко разворачивали лицом к стене и заставляли смотреть в пол. Долбаные правила. Но Игорь об этом не думал. Переживал за то, что охрипший голос выдаст совсем никудышное состояние. Да и движения были, как у робота. Ноги после ударов с трудом передвигались. Икры гудели. Под коленями жгло. Небольшое помещение. Две лавки друг напротив друга. Одна у стены, другая у решетки. Привычный, тошнотворный цвет зеленых, только что выкрашенных, стен был разбавлен белым пятном привинченной к стене батареи. Тоже свежевыкрашенной. Запаха сырости, как ни странно, не было. Да и запаха краски, что самое интересное, тоже. Приевшийся звук снимаемых наручников и запястья свободны. — У вас полтора часа, — резко, но довольно тихо. Сразу стало понятно, кто находится в доле за организацию данного мероприятия. Надзиратели, мать их. Самые приближенные к сидельцам. Грохот засова. Скрежет замка на закрывающейся двери. Все гораздо тише обычного. Надзиратель старалась не шуметь. Стучащие по бетонному полу каблуки. Все дальше и дальше. Воцарилась тишина. Это не была тишина одиночества, к которой Игорь все никак не мог привыкнуть. Это была тишина уединения. Тишина, предназначенная им двоим. Вика сидела ближе к краю лавки в дальнем углу помещения. Бесстыжий взгляд Соколовского за секунду изучил каждую деталь, которым обычно он уделял максимум внимания. Строгий темный костюм и шелковая светлая блуза. Легкое осеннее пальто. Совсем тонкое. Темный беж. — Сколько ты провел в карцере? — тут же спросила Вика, даже не удостоив приветствием. Она подошла к Игорю. Остановилась в двух шагах от него и, скрестив руки на груди, вопросительно посмотрела, испепеляя взглядом. Сложно было не догадаться, что Родионова была в курсе вчерашней истории. — Вик, ты о чем? Игорь прокашлялся в кулак, желая очистить связки, но получилось плохо. Он отшагнул в сторону и сел на лавку, чуть прижимая руку к правому боку. Адски болел громадный синяк в районе ребер. Скривился от боли. «Страдалец!», — подумал он. И тут же выругался про себя. — Тебя били? — больше было похоже не на вопрос, а на утверждение. Игорь не ответил. Не хотел все это обсуждать. Не видел смысла. Жаловаться не умел. — Игорь, ты можешь объяснить, что вчера произошло? — так выделить слово «что» могла только Родионова. Вопросы она задавать умела. «Научиться бы еще на них правильно отвечать». Начинал нервничать. Даже немного злиться. Он действительно не понимал, что она хотела узнать? Что? Почему чуть не удавил этого громадного урода там? В комнате для допросов? Хотела услышать историю о том, как тот задел за живое, упомянув только одно слово — «капитан»? Обсудить, как сорвало крышу и отключился мозг? Молчал. Опять молчал. — Игорь! Ты меня слышишь? — снова настойчиво спросила Вика. Только голос был уже более мягкий. Не такой настойчивый, как в первые минуты. Родионова без колебаний села на лавку рядом с Игорем, придвинувшись к нему вплотную. — Слышу! — тихо, почти покорно произнес он, посмотрев на Вику. Уголка его губ коснулась немного вымученная улыбка. Нервозность прошла, а от злости и следа не осталось. Все куда-то испарилось. Он вновь почувствовал, что начинает без зазрения совести рассматривать ее. Взглядом очертил линию светлых, слегка вьющихся волос. Спустился ниже. Скользнул по высоким скулам, слегка накрашенным губам. Еще ниже. К изящной шее. На ней цепочка. Совсем тоненькая. И скромный кулончик. Пересчитал крошечные пуговки на блузе. Не до конца застегнутой. Позволяющей разглядеть едва заметный, малюсенький шрам, чуть ниже ямочки между ключицами. «Обнаглел». Прервался. Родионова не оставляла своей затеи докопаться до истины. И ее очередной вопрос снова заставил нервничать. — Игорь, ты понимаешь, что нападение на следователя это еще одна статья? — Одной больше, одной меньше! — усмехнулся Соколовский. Получилось нелепо. Еще и хриплый голос добавил фразе насмешливого оттенка. — Игорь, это не шутки! Это еще несколько лет! — Вика резко встала и отошла в сторону. Она изрядно нервничала, и вновь скрещенные на груди руки выдавали ее напряженное состояние. Игорь все видел. Все понимал. Но в его планы по-прежнему не входило обсуждать с ней детали вчерашнего происшествия. — Не волнуйся. Я не буду в обиде, если ты не захочешь меня навещать на зоне! — сказал, и тут же пожалел. Шутка оказалась не совсем удачной. Вика изменилась в лице. Взгляд стал другим. Она опустила руки и запустила их в карманы собственного пальто. — Игорь, — немного растеряно произнесла она. — Что, Вик? Что? — наконец взорвался Соколовский. Она произносила его имя, а он казался самому себе настолько жалким и беспомощным в сложившейся ситуации, что стыдно было даже в глаза ей смотреть. — Ничего, — почти выкрикнула она, отреагировав на его тон, — помочь ты себе не хочешь, — не так громко, — еще и вредишь, — добавила совсем тихо. Оба злились. — Ты говорила с моим адвокатом? — с раздражением бросил Игорь. Превозмогая боль в мышцах и стараясь не корчиться от бешеного дискомфорта, Игорь поднялся с лавки и отошел в другой конец комнаты. Необходимо было успокоиться. — Да, говорила. Игорь, до суда еще есть время. Федор Сергеевич объяснил, что можно… — не успела закончить Родионова, как Соколовский грубо ее перебил. — Нельзя! — рявкнул он. Он подошел к решетке и уперся лбом в железные прутья. Пустой взгляд стал гулять по стене напротив, а в голове была только одна мысль — успокоиться. Скулы сжались до предела. Разговор ему не нравился. — Ты понимаешь, что Игнатьев все равно сделает все, чтобы засадить меня на максимальный срок? И будет прав. Я хотел это сделать. И ни о чем не жалею. Я сделал бы это еще раз, будь у меня шанс. Он родителей моих убил, Вик. А я из себя невменяемого буду корчить? — с трудом произнес Игорь. Проклиная боль в горле, которая разрывала глотку на части. Он нервно прокашлялся и повернулся к Родионовой. Соколовский понимал, что в ее голове, скорее всего, вырисовываются какие-то картины, планы, теории и версии. Как у любого следователя. Но, в данном случае, все было бесполезно. Она ничем не могла ему помочь. Он этого не хотел. И точка. Не имел права и на шаг подпустить ее к тому, что было связано с делом Игнатьева. — Я пыталась что-то выяснить по делу твоего отца. Официально не получается. Неофициально тоже, — негромко произнесла Вика. — Еще один глухарь. Дело закрыто, — закончил за нее Игорь. — Можно еще попытаться… — хотела предложить что-то Родионова, но Соколовский снова не дал ей закончить: — Вик, зачем это тебе? Я прошу! Не нужно ничего узнавать. Не нужно ничем интересоваться, — прохрипел он. — Игорь, я хочу помочь. — Вик, пожалуйста, не надо. Она отрицательно покачала головой, давая понять, что не согласна с тем, о чем он ее просит, но не произнесла ни слова. Глубоко вздохнула и прислонилась к стене, словно хотела перевести дух после сложного разговора. Она обвела взглядом периметр помещения, в котором они находились, и тихо сказала: — Все это может обернуться против тебя. Я знаю эту систему. Стоит ли так рисковать? — Тебя устраивала телефонная трубка и стекло перед лицом? — спросил Игорь, понимая, что она имеет ввиду. — Нет, конечно. Но… — хотела что-то добавить она, но Соколовский опередил: — И меня это не устраивало. В конце концов, могу я пригласить понравившуюся мне женщину на приличное свидание или нет? Игорь заметил, что Вика улыбнулась. Одними глазами. Как умела улыбаться только она. Немного расслабился. Расправил плечи, сунул руки в карманы и приблизился, остановившись в полушаге от Родионовой. — Кстати, а почему гербера? Игорь неловко улыбнулся, понимая, что спрашивает о чем-то очень личном. — Что? — переспросила Вика, явно не понимая, о чем речь. — В книге, которую ты мне передала. В одном из разворотов был гербарий, — объяснил Игорь. Вика чуть свела брови и отвела взгляд в сторону. — Неужели он сохранился… — с нескрываемым удивлением произнесла она, словно огорошенная чем-то неправдоподобным. В полной задумчивости, не расставаясь со своими мыслями, она отошла от стены и села на край лавки. Игорь молчал. Он не имел права спрашивать еще о чем-то, бесцеремонно вырывая ее из принадлежащих только ей сокровенных мыслей и воспоминаний. Никогда еще он не видел ее настолько задумчивой. До невозможности нежной. Невероятно хрупкой. Соколовский судорожно сжал ладони в карманах, чтобы не выдать себя и внезапно нахлынувшего на него желания — сделать шаг и, подхватив ее, обнять, крепко прижимая к себе. Уткнуться носом в ее шею, губами прильнуть к нежной коже и стоять так, обнимая, целую вечность. Хотелось близости. Отдать ей свое сердце, свою душу. Навсегда отдать. И попросить лишь об одном — больше никогда не возвращать ему их обратно. — Люблю герберы. С самого детства. Строгие цветы. Но что-то в них есть… — призналась Вика. Она подняла взгляд на Игоря и вновь улыбнулась. Игорь сел рядом. Тут же ощутил едва уловимый, до боли знакомый, аромат ее духов. Чуть прикрыл глаза, вдыхая. Запуская под самую кожу. Впитывая без остатка. Словно желанный запах свободы. А она и была его свободой. Пьянящей. Дурманящей. Тем маленьким безмятежным островком, который такой утопающий, как он, хотел отыскать среди безжалостных волн бушующего океана. Соколовский наизусть знал запах изысканных ароматов гламурных девиц, которые окружали его всю жизнь. Дорогие парфюмы. С тяжелыми гурманскими нотами: сладкими, липкими, до одури навязчивыми. Ими были пропитаны воздух дорогих ночных клубов, вип-секций и кожаные салоны автомобилей класса люкс. Аромат, принадлежащий капитану Родионовой или просто Вике, как она сама себя представила, сразу позволил выделить ее среди других женщин. Как только в кабинет вошла. В то самое утро. И пускай перед этим его нос встретился с кулаком Данилы Королева и был не в самой лучшей своей форме, это не помешало Игорю уловить чуть слышный запах сочного цитруса, витающий в весеннем воздухе, и нежность ненавязчивой розы. — Замерзла? — спросил он, видя, что Вика немного дрожит, но тщательно пытается это скрыть. — Немного, — с каким-то чувством неловкости ответила она. Игорь снял с себя толстовку и, оставшись в одной футболке, накинул кофту ей на плечи. Потом усмехнулся и добавил: — Прости, пиджак дома забыл. Оба улыбнулись. Минутная пауза. Теперь никакой неловкости. Молчание, разделенное на двоих. — Жека говорил, что навещал тебя в августе. — Да, был. Пряников вряд ли навестит. Не положено, — снова решил пошутить Соколовский. — Игорь, его поставили в непростые условия. Еще и табельное… — попыталась объяснить Вика. — Тогда буду ждать визита Королева, — съязвил. Реакции не увидел, но понял, что снова ляпнул лишнее. — Согрелась? — попытался реабилитироваться. — Да. Вполне. Она хотела было сбросить толстовку с плеч и отдать Соколовскому, но Игорь не дал ей это сделать. — Говоришь согрелась. А руки все еще холодные, — утвердительно сказал он, перехватив Викину руку и сжав ее нежную ладонь в своей. Родионова ничего не ответила. — Мандарины и что-то цветочное, — пробормотал Игорь. — Что? — переспросила она, вопросительно взглянув на Соколовского. — Люблю мандарины, — чуть громче, словно разъясняя, добавил он, еще крепче сжимая Викины прохладные пальцы в своей большой и теплой ладони и выказывая твердое намерение не отпускать ее руки, пока сам не решит, что пришло время.