Уроки английского

      В четыре часа утра Пулковский аэропорт напоминал дремлющий улей. Тихо жужжала поломойная машина, мигали витрины дьюти-фри, немногочисленные пассажиры дремали в креслах. Чартеры в теплые края улетели в полночь, и все погрузилось в тишину и покой.       Мирон не спал уже двадцать часов. Улаживать дела с наследством бабушки пришлось быстро, за четыре дня — самое большое количество отгулов, которые ему были готовы предоставить в офисе. Не о должности унылой конторской крысы мечтал Мирон, поступая в Оксфорд. Но на работодателей в Сити не произвел впечатления диплом филолога, а уж место рождения — город Ленинград — даже отпугивало.       Он возвращался домой, в Лондон, самым дешевым лоукостером — с длинной пересадкой в Риге. Хотелось одного — упасть в кресло и отрубиться. Слетал он зря. Местная бюрократия отрастила такие зубищи и тентакли, что добиться от нее чего-то вразумительного за такой короткий срок не представлялось возможным. Это был чистый Дуглас Адамс. «Заполните форму зеленой ручкой и сдайте в окно семь!» Там выдавали точно такую же форму, которую нужно было уже заполнять синей ручкой. А уж обилие справок, необходимых для того, чтобы попасть в отдел оформления наследства, поразило бы даже самого искушенного вогона. Наследство так и осталось в «подвешенном» состоянии. Единственное, что он смог сделать, это сменить замки и проинструктировать соседей на тот случай, если кто-нибудь вероломно решит вселиться в квартиру, пользуясь ее неопределенным правовым статусом.       В квартире за годы отсутствия почти ничего не изменилось: все тот же запах бабушкиных духов, переполненные книжные полки (на них все подписные издания и самиздат, привезенный дедом из заграницы). И это замершее время хранило слишком много воспоминаний. Квартира помнила смех, с которым Мирон маленький катался по длинному, как тогда казалось, коридору на трехколесном велосипеде. Именно из этой квартиры он впервые пошел на школьную линейку в лучшую гимназию города. Половина его «сокровищ»: плеер, кассеты, школьные тетрадки, наклейки, недочитанные Стругацкие — осталась в Петербурге. Родители предпочли не тащить с собой на новое место лишний груз. И бабушка годы хранила в абсолютном порядке. Все это было демонстрацией неслучившейся жизни, жизни, от которой его в страхе увезли.       Окна его комнаты выходили на край Юсуповского сада. Там можно было прогуливать школу, купить пышек на углу и, стараясь не обсыпать форму сахарной пудрой, съесть. Если повезет, то проскользнуть в Железнодорожный музей, где ездили модельки многочисленных тепловозов и паровозов. Хуже или лучше ему было бы здесь? Неизвестно. Вместо Оксфорда был бы Имперский Университет Петербурга, пятой графы уже давно не было и… Дальше Мирон не знал. Наверное, такая же унылая жизнь офисного планктона, только с еще меньшей зарплатой. Хотя не пришлось бы снимать с женой квартиру на окраине города, бабушка была бы против того, чтобы «молодые» ютились где-нибудь в Купчино. Но бабушки уже не было. А им с Машей (женой) приходилось тратить по часу, добираясь на перекладных до центра Лондона. Они жили в городе мечты всех молодых жителей Второй имперской федерации. Только Мирон все чаще ловил себя на мысли, что мечта эта явно не его, хотя все наперебой ему твердили, как ему повезло.       На таможенном контроле Мирон сунул пограничнику золотую корочку заграничного имперского паспорта. Самой Второй Империи не было уже семнадцать лет, но цвет загранника оставили старым, лишь немного изменив герб. Теперь в клювах у двуглавого орла была оливковая ветвь и колос, а не серп и молот, как раньше. Гимн остался тот же, только вместо Второй Империи стали петь — Вторая имперская федерация, а вместо вождя и партии славили президента и парламент.       Пограничник скользнул сонным взглядом по фотографии и начал забивать номер паспорта в компьютер. Десяток щелчков и пограничник выныривает из полудремы. Он внимательно смотрел в монитор, потом на Мирона, потом опять в монитор.       — Пройдемте со мной, Мирон Янович, — сказал мужчина, убирая паспорт Федорова в карман и надевая фуражку.       — Какие-то проблемы? Я же оплатил долг за ЖКХ. Мне сказали, что все хорошо.       — Вам все объяснят.       Пограничник привел его в небольшую комнату без окон и запер. Мирон просидел один четверть часа. Он нервно барабанил пальцами по столу. Под потолком мигала камера. Обстановка напоминала допросную в имперских фильмах про МУР: три стула, стол, на нем пепельница и графин с водой. Мобильная связь не работала. Мебель выглядела довольно хлипкой, а вот дверь была толстой, металлической. Наконец она открылась, и в комнату вошли двое — полноватая женщина в военной форме и мужчина средних лет в штатском.       Женщина, позевывая, положила на стол папку. На ней Мирон увидел свое имя и фамилию. Это не было похоже на обычный опрос службы безопасности в аэропорту.       — Зинаида Ивановна, а кофе будет? — обратился мужчина к женщине-военной.       — Будет тебе и кофе, и какава с чаем, — процитировала Зинаида, — только денежки плати, Петр Сергеевич.       — В соседнем кафе чашка американо — семьсот рублей стоит! — фыркнул мужчина, закуривая. — Мирон Янович, как видите, из напитков можем предложить вам только воду. Отменную питерскую-кипяченую. Зато тут можно курить, пока датчик сломан. Угощайтесь, — Петр Сергеевич протянул ему помятую пачку синего Bond.       — У меня свои, — Мирон достал из кармана куртки Dunhill и, чиркнув колесиком зажигалки, затянулся.       — Правильный подход. Все свое ношу с собой, — умилился Петр Сергеевич. Женщина, все еще морщась и шевеля губами, изучала папку. Наконец, она обратилась к Мирону:       — Что же вы, Федоров, от выполнения гражданского долга бегаете?       — Простите, я вас не понимаю. У меня вид на жительство в другой стране. Я бакалавр филологии Оксфордского университета, работаю в Сити. Согласно закону 7/22 от 12 мая 2000 года я могу не служить в армии, поэтому плачу в фонд офицеров налог.       — Не платите уже как год, Мирон Янович. Загвоздка вышла. Застряли ваши деньги между Британским королевством и нашей Империей, вернее Федерацией, — строго посмотрела на него женщина. — Вы что, про новое постановление не слышали? Нельзя частным иностранным компаниям напрямую платить налог в фонд офицеров. Нужно было нанять брокера в ИмперФедТорге, и он бы вам за трехпроцентный гонорар от суммы переводил деньги.       — Хорошо, я так и сделаю, когда вернусь в Лондон, — Мирон забычковал сигарету. — Вообще очень удобно устроились. ФедТорг ваш возглавляет сын генерала или депутата какого-нибудь? Доите нас, несчастных эмигрантов, по глупости сохранивших имперский паспорт.       — Боюсь, вернуться в Лондон не получится, — покачал головой мужчина в штатском, прикуривая вторую сигарету. — Вы — злостный неплательщик, Мирон Янович.       — Я просто не знал…       — Незнание не освобождает от ответственности, — сурово отчеканила женщина, тряхнув пергидрольными кудрями. — Закон публиковался в «Имперской газете», следовательно, вошел в силу.       — Поймите, мне негде в Лондоне взять вашу Имперскую газету. Она только в посольстве и продается. Я защитил диплом, женился, потом переезд на новую квартиру, работа...       — Вы что, вообще не следите за тем, что происходит на Родине? — обиженным голосом спросила Зинаида Ивановна. – Вы и Первый Федерально-имперский не смотрите? Там такие дискуссии были у Салахова в «Дайте слова», и Гардонин во «Взрослое–детское» очень эту тему освещал.       — Мой landlord не считает нужным проводить в нашей квартире русское телевидение. Это лишние траты, — Мирон старался говорить спокойно. Годы общения с имперскими чиновниками в посольстве привели его к выводу, что сейчас будут просить денег. Денег не было, значит, придется звонить жене, родителям, поднимать из кровати друзей. Интересно, в тысячу фунтов он уложится?       — Ну, теперь, боюсь, ваш landlord потеряет жильца, — улыбнулся Петр Сергеевич. — У вас теперь одна дорога, Мирон — альтернативная служба.       — Простите, я вас не понимаю.       — А чего вы не понимаете? Для вас, как для человека, проживающего на территории другого государства, входящего в недружественный федерации альянс, доступны две опции по отдаче долга Родине: взносы в фонд офицеров в течение десяти лет или альтернативная служба в течение трех.       — Я и плачу взносы! — возмутился Федоров.       — Не платите! Вот тут написано! — Зинаида Ивановна ткнула обкусанным ногтем с розовым лаком в платежную ведомость.       — Давайте я представлю вам выписку со счета. Мы же уже поняли, что это недоразумение. И как только я окажусь дома…       — Вы уже дома, Мирон, — улыбнулся Петр Сергеевич. — Вы на Родине. Во второй имперской федерации. У вас тут квартира даже есть.       — Это бессмысленный разговор. Скажите, какой штраф я должен заплатить, и я пойду. Мне завтра надо на работу.       — Вы никуда не пойдете, — сухо ответила женщина, захлопывая папку.       — Тогда вызывайте адвоката! — Мирон скрестил руки на груди. — Я буду говорить только в его присутствии.       — Не раздражайтесь так, Мирон Янович, — мужчина улыбнулся. — Сейчас мы все объясним. Произошла досадная накладка. Вы теперь — должник. Согласно законодательству, если платежи не поступают в течение полугода, то это означает, что вы выбираете альтернативную службу по возвращении домой.       — Это абсурд какой-то. Я ничего не выбирал.       — Вам придется прожить три года здесь. Альтернативную службу можно проходить только в границах Федерации.       — Я отказываюсь.       — Это очень печально, Мирон Янович. Неужели вы хотите в тюрьму? Пять лет на нарах и за что. Из-за недоразумения…       — Вы мою жизнь превращаете в недоразумение. Я буду судиться. Я плачу вам деньги, и не мои проблемы, что они до вас не доходят.       — Суд — дело хорошее. Но любой адвокат вам скажет, что такие дела с кондачка не решаются. Года три как раз дело-то и продлится. Охота вам в предвариловке сидеть? Все равно проиграете и служить отправитесь. Зовите адвоката — это ваше право, но вам он скажет, что и мы, — сказал Петр Сергеевич. — Мы же вам предлагаем неплохой вариант службы: свое жилье, зарплата, уважаемая профессия.       — Что же вам желающих на это чудесное место приходится по аэропортам ловить? — огрызнулся Мирон.       — Так мало у нас специалистов хочет в провинцию ехать.       — Хотите меня в Турухан писарем сослать?       — Почему сразу в Турухан. Двести с небольшим километров от Питера. Усть-Рыбинск. Рабочий поселок. Прекрасное место. Река. Природа. Кинотеатр есть. Сейчас там большой промышленный кластер организовывают в рамках реновации экономики. Много рабочих приезжает. А школа и колледж недоукомплектованы.       — И кем вы меня туда хотите? Директором? — Мирону хотелось хохотать от абсурда ситуации.       — А вы амбициозный юноша. Мы вас по филологическому профилю туда хотим преподавателем русского языка и литературы. Вы же Оксфорд закончили.       — Простите, я не славист. Я учился на отделении древнеанглийской филологии.       — Еще лучше, — хлопнул в ладоши Петр Сергеевич, — значит, английский возьмете в колледже.       — Это какое-то безумие, — в висках заломило. — Вы человеку с улицы предлагаете пойти учить детей?       — Почему с улицы? — нахмурилась Зинаида Ивановна. — Вы же диплом имеете. У нас еще есть информация из вашей российской школы, что вы до 11 класса присылали учительнице по литературе сочинения. По-моему, это с хорошей стороны вас характеризует, как патриота.       — Я все-таки позвоню адвокату.       — На конфликт идете? На принцип? — взвилась женщина. — Звоните! Я сейчас мили… полицию вызову, и поедете в отделение. А там уклонистов ох как не любят.       — Зин, ну ты чего? Дай молодому человеку смириться с неизбежным, — и уже обращаясь к Федорову: — Пойдемте на свет божий выйдем, там связь ловит.       Звонить пришлось из узенького тупичка с зарешеченным окном. С одной стороны стоял Петр Сергеевич, раздобывший где-то пластиковый стаканчик с кофе из автомата, а с другой — путь к отступлению перекрывала Зинаида Ивановна.       Первый порыв звонить родителям Мирон отмел сразу. Не мальчик уже, чтобы прятаться за маминой юбкой. Да и пугать их раньше времени не хотелось. Звонок среди ночи явно бы не поспособствовал их душевному равновесию.       Маша взяла трубку только со второго раза и сонным голосом спросила:       — Мирон, что случилось? Я понимаю, что ты соскучился, но у нас тут ночь глухая, а мне рано вставать на работу. Вечером поговорим.       Пришлось сбивчиво объяснять, что случилось. Жена поняла только со второго раза и тут же разозлилась:       — Ну ты что, заранее не мог проверить всю эту ерунду с налогом? Если ты опоздаешь на работу опять, то тебя уволят, и нам нечем будет платить за квартиру! А в CanningTown я не поеду.       — Не мог и раскаиваюсь, — Мирон прикрыл трубку ладонью, пытаясь сделать разговор с женой хоть чуточку приватным. — Теперь мне нужен адвокат.       — Откуда я тебе его возьму? Из Лондона телепортирую?       — Ты говорила, что у тебя в Москве у дяди юридическая практика.       — Он адвокат по имущественным спорам.       — Ну, может, он знает кого-нибудь в Питере.       — Сейчас час ночи!       — Тут пятый час утра!       — Думаешь, мне удобно звонить ему в это время? Тем более мы почти не общаемся.       — А посылки в «Кресты» тебе удобно посылать будет?       Петр Сергеевич булькнул кофе. Его разговор явно забавлял. Зинаида Ивановна закатила глаза, демонстрируя, насколько все происходящее ей кажется бессмысленным.       — Хорошо! Я ему сейчас позвоню! Не отключайся, — в трубке заиграла «Шутка» Баха.       — Ну как, поговорили с женой? — спросила женщина.       — Разговор пока не окончен, — ответил Мирон, прижимая динамик телефона к груди.       — Вы имели право на один звонок, вы его получили!       — Зин, ну что ты кипятишься-то! Такое ощущение, что ты на тюремщицу училась, а не физфак заканчивала, — Петр Сергеевич выскребал пластиковой ложкой сахар из стаканчика.       — Не всем повезло попасть в школу КГБ! — огрызнулась женщина.       — Да было бы чему завидовать. Ты-то теперь, поди, в следующем году подполковника получишь к юбилею государственности. А я-то все, уже списан. Чиновник в министерстве образования.       — Вступай в Единую Федерацию, и тебе звездочку на погоны капнут, — распрямила плечи Зинаида.       — У меня теперь из партий — только шахматные, — улыбнулся Петр Сергеевич.       — Смотри, попрут тебя из образования. За идеологию отвечаешь, а явной политической позиции не имеешь. Хоть к Имперцам примкни или к Худяковскому.       — Глава питерского филиала Имперцев мне еще триста долларов с девяносто восьмого должен, а призывы Худяковского мыть сапоги в Атлантическом океане считаю просто неприличными. Кстати, — мужчина обратился к Федорову, — ваша жена, кажется снова «на проводе».       Мирон прижал кирпичик телефона к уху.       — Будет тебе адвокат! Но не раньше одиннадцати.       Адвокат приехал в час дня. Практически все это время Мирон провел, сидя на подоконнике около комнаты, где его допрашивали. Он пытался дремать, прислонившись к стеклу, но мешали конвоируемые. По коридору каждые двадцать минут проводили ничего не понимающих молодых людей и запихивали их в допросную, потом приходили Петр и Зинаида, и через десять минут все бывало кончено. Ссутулившись, молодые мужчины выходили из допросной, держа в руках сложенный желтый листок. Большинство уводила куда-то Зинаида Ивановна, всего несколько человек ушли с Петром Сергеевичем.       От голода сосало под ложечкой. Найденный в рюкзаке сникерс ситуацию не исправил. Только еще больше замутило. Хотелось курить, но в коридоре датчики дыма работали исправно, а форточка на окне не открывалась.       Адвокатом оказался ровесник Мирона — лощеный молодой человек в дорогом костюме и шелковом галстуке. Не извинившись за опоздание, он, презрительно кривя губы, сказал ровно то, что и Зинаида.       — Процесс на пару лет. А предвариловки сейчас переполнены. Вы этого хотите?       — Я хочу, чтобы вся эта ситуация прекратилась. Я платил деньги и довольно большие, как гражданин я имею право...       — Оставьте эту риторику американским фильмам про суд. У нас тут Вторая имперская федерация, а не Голливуд. Деньги вы платили, только непонятно кому. Хотите судиться — пожалуйста, но вы проиграете, и деньги зря потратите, и время. И через три года вам все равно придется или в тюрьму ехать, или служить.       — Это какой-то Кафка.       — Это ваша Родина, Мирон Янович. Я вот чего не могу понять, чего вас, колбасных эмигрантов, так обратно-то тянет. У вас ведь вид на жительство есть, Оксфордский диплом, на фига вам вот это вот наше все?       — То есть по существу вы мне ничего посоветовать не можете?       — По существу я могу вам посоветовать согласиться на предложение министерства образования. Работа преподом — непыльная. Тем более в Усть-Рыбинск сейчас большие деньги вкладывают. Президент сказал, что промышленность будем развивать. Нанотехнологии. Платить там будут неплохо. Три года быстро пролетят. А так, может, и во вкус войдете.       — Охуеть, конечно, у вас методы по найму учителей. А если я псих, наркоман и болен СПИДом?       — Вы лучше об этом не распространяйтесь, — понизил голос адвокат. — Хотите вместо Усть-Рыбинска поехать в Чингушию на кирпичный завод работать? Вас потом могут и не найти. Скажут, что стали ваххабитом и ушли в Османскую империю.       — Я еврей, какой из меня ваххабит?       — Там и выпускник семинарии ваххабитом оказался. Уже постфактум, после ликвидации. Понимаете, что я имею в виду?       — Понятно, что вы ничем помочь мне не можете.       — Я вам помогаю изо всех сил, Мирон Янович. Я даже денег с вас не возьму, хотя это не в моих правилах. Скажите спасибо Машеньке. Жена у вас, конечно, невероятная женщина. Если бы не она, я не подумал бы ехать сюда объяснять вам прописные истины. Но уж по старой памяти. Ради детсадовской любви. Как вспомнил ее улыбку и глаза.       Федоров изо всех сил сжал зубы, чтобы не послать адвоката по короткому, но ёмкому адресу.       Как только адвокат ушел, в коридор выплыла Зинаида Ивановна в накинутом на плечах кителе. Из допросной потянуло запахом пиццы и сигарет. Женщина посмотрела на Мирона и, повернувшись, крикнула в приоткрытую дверь:       — Ну, Петь, клиент дозрел, похоже, — и уже обращаясь к Мирону, — Пойдемте документики подпишем.       Загранпаспорт у него изъяли, так же как и карточку британского ВНЖ.       — Распишитесь тут и тут. Вы проинформированы, что не должны покидать пределов Второй имперской федерации в течение трех лет, а также уезжать из Усть-Рыбинска без предварительной договоренности с работодателем.       — А можно меня хотя бы в Питере учителем русско-английского?       — Тут и без вас желающих хватает. Со всей Империи прут, будто им тут медом намазано.       Зинаида захлопнула папку и ушла.       Петр Сергеевич встал из-за стола:       — Пойдемте, Мирон Янович, поедим. Рядом с аэропортом неплохая шаурма продается.       — Шаверма, — машинально поправил Федоров.       — Вы уж простите малограмотного, по-московски привык выражаться.       Шаурма/Шаверма и правда была вкусной, хотя и ларек, в котором ее готовили, выглядел как место, где находят свой последний приют собаки и кошки.       Петр Сергеевич утер смесь майонеза и кетчупа с подбородка и сказал:       — До Усть-Рыбинска поедете на автобусе. Поезд уже ушел, да и долго им. Там на вокзале вас встретит ваш коллега. Вот вам его номер, — мужчина протянул вдвое сложенный блокнотный листик. — Юра проводит до квартиры и выдаст ключи. А завтра на работу.       — Вот так сразу? С места в карьер?       — А что такого? Уже вторая неделя сентября идет. Пора детям познавать разницу между Present Continuous и Present Progressive.       — Это одно и то же.       — Вот видите! Английский вы знаете.       — Я никогда не преподавал!       — Ничего. Справитесь. Я смотрел ваше дело — средняя школа в Германии, старшая — в Англии. Приспосабливаемость у вас выдающаяся. Я ведь тоже не в чиновники министерства образования метил. Согласно диплому должен был иголки вгонять под ногти врагам империи, а вот все как обернулось, — Петр Сергеевич обезоруживающе улыбнулся.       Мирона передернуло.       — Так что у вас есть время погулять до автобуса, — сказал Петр Сергеевич и пошел по направлению к служебной парковке.       Мирон добрался до города на попутке. Зашел в бабушкину квартиру. Выкурил пару сигарет. Его знобило то ли от недосыпа, то ли от промозглой погоды. Но рефлексировать было некогда. Он оглядел полки. Достал с антресолей старую спортивную сумку, свалил туда дюжину книг. Потом сходил в безликий торговый центр. Купил там без примерки в сетевом магазине себе несколько рубашек и пару джинсов. Славься глобальный рынок, благодаря которому в любой стране можно купить одно и то же. Прошелся по Невскому. Бесцельно побродил по «Зингеру», потом, хлопнув себя по лбу, купил две брошюрки: «Методика преподавания английского языка в школе» и «Методика преподавания английского языка в колледже». Маша ему так и не перезвонила. Родителям он звонить не стал сам.       Автобус до Усть-Рыбинска отправлялся с Ладожской. Обыкновенная маршрутка, если быть точнее. Водитель — носатый южанин, поцокав языком, еле упихал сумки Мирона под сиденье и взял тридцать рублей за багаж. За окнами хлестало как из ведра. Ржавый люк в крыше был прикрыт неплотно, и к середине путешествия на полу плескалась небольшая лужа. Маршрутка летела сквозь морось. Мирон пытался читать «Методики», но они были написаны настолько плохим и казенным языком, что он быстро сдался и включил плеер.       Три раза маршрутка тормозила где-то в лесу на «зеленую остановку». Мирон курил и пытался позвонить Маше, но связи не было. К Усть-Рыбинску подъехали к полуночи. За косыми струями дождя поселок было не рассмотреть. Маршрутка затормозила на площади. Народ моментально рассыпался. Мирон остался стоять один под фонарем. Его никто не встречал. Чертыхнувшись, он полез в карман за листом, который ему дал Петр Сергеевич. Цепочка цифр была еле различима в мутном свете фонаря.       Трубку сняли со второй попытки.       — Да! — мужской голос звучал недружелюбно.       — Я Федоров. Вы должны были меня встретить в Усть-Рыбинске.       — А ты уже приехал? Ну, ёпта…. Стой, никуда не уходи, ща буду, — в трубке послышалось шелестение и сдавленные ругательства.       — Да куда я денусь, — сказал Мирон в пустоту и полез в карман за последней сигаретой.       Через пару минут дверь одного из домов, на котором мигала вывеска «Бар Светлана», отворилась, и во тьму ночи вывалилась грузная мужская фигура. Встряхнувшись, она качающейся походкой двинулась к фонарю, где стоял Мирон. В круг света вышел грузный, кудрявый мужчина.       — Ты Федоров? — спросил его незнакомец.       — Я. Вы Юрий?       — Хова, — протянул ему руку крепыш. — Юра Хованский.       — Мирон Федоров.       — Очень рад. Прости, что не встретил. Засиделся тут со знакомыми, — Юра неопределенно махнул рукой. От него пахло алкоголем. А еще он немного шепелявил.       — Ничего.       — Пошли, провожу тебя до новой квартиры, — Хованский поднял с асфальта сумку с книгами. — Ого? Ты кирпичи привез.       — Я сам понесу.       — Да ладно. Смотри под ноги. Фонари пока не все работают. Экономят электричество. Экология, ёпта.       Стараясь не наступить в лужу и придорожную грязь, Мирон поплелся за Хованским. Тот бодро рассказывал:       — В школе работенка не пыльная. Малолетки в основном. Если их запугать, то все нормально. У старшаков, конечно, все посложнее. Но и с ними можно договориться.       — Ты тоже учитель? — спросил Мирон. Ему было не интересно, но нужно было поддерживать видимость беседы.       — Ага. Физра и труд. Курсы закончил. И еще сисадминю тут.       — Тоже по альтернативной службе?       — Нее, я с билетом. Не белым, ты не подумай. Военным.       — Идейный?       — Да не. Мне из Питера надо было уехать. А тут в Усть-Рыбинске мутки интересные начались. Я и остался. А ты откуда?       «Из Лондона! — чуть было не сказал Мирон. — Застрял к херам в вашей Второй имперской федерации, потому что я тупой поц».       — Тоже из Питера. Решил отдать долг родине на альтернативной службе.       — Ну и правильно. На востоке, говорят, конфликт с узкоглазыми скоро будет, или отправят на юг крепить демократический режим дружественного народа. А там-то твои кишки дружественно размотают по пустыне. Это без меня, друзья. Что преподавать будешь?       — Английский в школе и в колледже, кажется.       — О, давно пора. А-то они Оксанку-то совсем довели. Она, конечно, баба хорошая. Сиськи — пять баллов, но поставить себя не может. Каждый урок — рыдания. Она им про континиусы, они ей про кунилингусы.       — Выучат как-нибудь, — пробормотал Мирон.       — Надо бы не как-нибудь. Им в колледже ввели Федеральное тестирование по иностранному языку. А прошлая их училка — кремень бабка, все у нее шпрехали по-англицки буть-будь. Так она без объявления войны свинтила к внукам в Краснодар. И пошло-поехало. Разброд и шатание.       — Прогнило что-то в Датском королевстве, значит.       — Ну, типа того. Касательно нашего королевства. Кости пока тут бросишь, — Хованский показал на двухэтажный деревянный дом. — Тут всего две семьи живет. Все переехали на Новую Стройку. И тебе дадут там квартиру на следующий год.       Мирон посмотрел на мигающие вдали огни нового многоэтажного квартала.       — Магазы все основные на Новой стройке. Но и тут есть. Там булочная, налево ларек с молоком, чуть вниз по улице «Десяточка», она до одиннадцати работает. Но если ночью пожрать приспичит или сам понимаешь чего, идешь к «Десяточке» к черному ходу, стучишься и берешь чего тебе надо. Правда, процентов на двадцать дороже. Если водку продавать не захотят, скажи, что ты от Ховы.       — Спасибо. А школа где?       — Прямо по улице. К высоким домам. Веселенькое здание в яркую клеточку. Это школа. Колледж рядом. Завтра приходи к девяти к директрисе знакомиться.       — А не поздно?       — В самый раз. Утром все равно линейка в честь дня урожая будет.       — Пошли, покажу квартиру.       Они зашли во мрак подъезда. Пахло старым деревом, щами и плесенью. В темноте протопали на второй этаж. Долго, подсвечивая экранами телефонов замочную скважину, пытались открыть дверь. Наконец она поддалась. Загорелся свет.       Прихожая была большая, квадратная. Из нее шли двери на кухню, в совмещенный санузел, в зал и спальню. В квартире раньше кто-то жил: на обоях остались невыгоревшие пятна, закрытые когда-то мебелью. Под потолком прихожей горела голая лампочка. Зато в зале висела огромная хрустальная люстра. Она не работала. Обои бахромились у потолка и кое-где даже обвисали вниз. На всех окнах болтались шторы, но без второго слоя тюля. Из мебели остался шкаф в прихожей, два стеллажа в зале, там же стояла старая тахта и огромная кровать в спальне. В прихожей вдоль стены выстроились три стула и два письменных стола, устеленные газетами.       — Плита газовая. Холодильник хоть и «Минск», но рабочий. Кастрюля, чайник и сковородка есть, — проводил экскурсию Юра. Машинка тут «Малютка», но захочешь — в ломбарде тысяч за пять можно нормальный «Индезит» взять. Вода, — Хованский покрутил краны на кухне. Они глухо отозвались. — Воды нет. Тут так бывает к ночи. Но завтра утром обязательно дадут. Белье тут в спальне, в шкафу. Так что обживайся. Я пойду.       Они обменялись рукопожатиями и расстались.       Мирон прошелся по квартире. Посмотрел, щурясь, на лампочку в коридоре. Это напомнило ему «Побег из Шоушенка» — квартиру для уголовников, вышедших из тюрьмы. Тут и крюк где-то должен был быть для повешенья.       Хотелось курить, но последнюю сигарету он выкурил на вокзале. Надо было стрельнуть у Юры.       Мобильник зажужжал. Звонила Маша. Он не взял трубку. Сейчас у него просто не было сил ни на объяснения, ни на скандал. Начал обживать пространство. Книги поставил на стеллаж, на соседней полке сложил одежду. Притащил и поставил к окну один из письменных столов. Чужим спальным бельем он побрезговал. Завалился как был, в куртке на тахту и уснул.