Уроки английского

      — Если снежинка не растает, в твоей ладони не растает, пока часы двенадцать бьют, — напевала Оксана, разглядывая себя в маленькое зеркало пудреницы.       — Доброе утро, — Мирон тер подбородок и никак не мог решить: бриться ему или еще походить со щетиной. Пахло молотым кофе и сладковатой дамской сигаретой.       — Каша и гренки на плите.       — Ты ж моя хорошая, — Мирон чмокнул Оксану в темечко.       Когда они съехались, вернее, не разъехались, Мирона довольно быстро оттеснили от готовки. Да он и не сопротивлялся. Впервые за полтора года у него на ужин были не вторые с конца по цене котлеты, а полноценное первое, второе и даже — тут можно шутить — компот. А по выходным Оксана пекла блины. И все это со сломанной рукой, после работы и частных учеников. Мирона поначалу мучала совесть, и он даже пытался готовить сам, но макароны дымили как Красноярск под «черным небом», а курица мерзла в холодной духовке, которую он забыл включить. После цепи фиаско Мирон решил, что у них справедливое разделение труда: он ходит добывать мамонта в «Десяточку», а Оксана разделывает его в пещере на девятом этаже.       Оксана уже без слов мурчала себе под нос новогодний мотив.       — Радуешься понедельнику? — Мирон пригубил кофе. Приятная горечь с нотками гвоздики и корицы.       — Скоро Новый Год. Праздник. Каникулы. Десять дней осталось. Ты не рад? Уедешь наконец.       Мирон вздохнул. Он был уверен, что дело с квартирой пойдет как по маслу, но туго вращались колеса бюрократической машины. Адвокат в бадлоне ныл, что раньше мая дело не сдвинется с мертвой точки. Риэлторша уверяла, что к февралю точно все наладится. Суд о вступлении в права наследования все переносили. И вот уже вероятность трудоустройства в семьдесят пятой школе становилась реальностью. Он поднял все связи и нашел работника военкомата: брата второго мужа мамы мальчика, которому подруга его бабушки приходилась тёткой. Мирон купил в «Десяточке» самый дорогой коньяк и встретился с коренастым подполковником. Он думал, что его будут унизительно отчитывать, типа не служил — не мужик. Но подполковник оказался человеком деловым и сразу назвал сумму.       — Пять тысяч долларов?!       — Да не кричите вы так! — полковник оглянулся. Встречались они в «Ложке» на Невском. — Сто тридцать тысяч рублей по нынешнему курсу до и столько же после.       — Я рассчитывал на что-то более…       — У вас сложный случай. Вам надо полтора года куда-то деть. Озаботиться покупкой военника нужно было раньше: пятьдесят тысяч на все про все.       — Скидок у вас не бывает?       — Это телефоны со скидками и рассрочками продаются, а у меня дело рисковое. Каждый раз как по минному полю идешь: сколько кому дать, не схватит ли меня военная прокуратура за руку с криком «Взятка!». Идешь давать, такие нервы, а мне уже не пятнадцать лет, у меня внучке годик.       На такую сумму Мирону не одобрил бы кредит ни один банк, потому что имущества у него пока не было, а был только доход учителя английского провинциальной школы. Все упиралось в эту проклятую квартиру.       Мирон уже купил билеты на поезд. Занятия кончались двадцать седьмого, и он надеялся уехать на «Красной стреле». В Москве планировалась большая тусовка. Обещал прилететь Дима. Было куда вписаться на все длинные праздники. Все должно было быть круто и весело. Но не хотелось думать, что будет после десятого января.       — Масла купи. Только финское возьми, это «Добрый день», мне кажется, там пальмовое, — Оксана приклеивала накладные ресницы пинцетом. — Принеси из спальни платок, пожалуйста.       — Синий?       — Давай розовый. Под помаду.       В день возвращения на работу Оксана всю ночь ворочалась — переживала. Утром она примеряла белый парик перед куском выжившего зеркала.       — Это ужасно, — она попыталась хоть как-то пригладить пластиковые вихры.       — Это вопрос? — этот образ превращал Оксану в разбитную ровесницу Беллы Андреевны.       Парик полетел на пол. Мирон поднял его и натянул на голову:       — Хочешь, я так пойду? И на тебя никто не обратит внимания, — это было ложью. Вне петербургских клубов он не видел женщин, стриженных под мальчика. Все старались отращивать и наращивать, а каре считалось чуть ли не вариантом самовредительства или открытого лесбийства.       — Не в парике дело, — Оксана потрясла гипсом. — Мне не в чем идти, — узкие и строгие пиджаки горой лежали на полу. — Ничего не налезает из-за гипса поганого.       — У тебя же худи есть.       — Вера будет плакать.       — Почему?       — Это Юрино.       Юру несколько дней назад перевели из больницы, где ему подлатали здоровье, в учреждение с решетками на окнах и мягкими стенами.       — Как он?       — Никто не знает. Сказали, что в ближайший месяц посещений не будет. Мирон понял, что дело совсем плохо.       — Возьми мой свитшот.       Оксана придирчиво выбирала между серым, синим и черным. Крутила в руках, смотрела на свет, убирала ниточки. Наконец определилась с синим.       В школу они пришли как близнецы. Пялились на них все. В учительской завуч по воспитательной работе всплеснула руками.       — Оксана Викторовна, что это?       — Это гипс, — Оксана пошевелила сломанной рукой под толстовкой. Она пыталась сложить в одну стопку журнал, забытые контрольные, кусочки мела и пристроить сверху ключ от кабинета.       — У вас, милая, еще и рак? — биологичка спросила с состраданием.       — Нет. После аварии волосы в крови были, — ответила Оксана.       Антонина Алексеевна, запахнув посильнее шаль с кистями, значительно произнесла:       — Волосы — это женская сила и защита. Наши предки еще, Оксана Викторовна, это знали. Теперь вы без защиты надолго.       Белла Андреевна пришла в учительскую, что было неожиданно. В понедельник она не показывалась к учителям раньше второго урока, давая всем смириться с неизбежностью новой недели.       — Оксана Викторовна, — директриса чеканила слова, — что это за перформанс? — ударение в слове «перфоманс» она ставила на последний слог.       — Я вас не понимаю, Белла Андреевна.       — Может быть, вы еще и татуировки себе набьете и тоже от нас в Москву уедете? — Белла кивнула в сторону Мирона. — Что это за вид? Бритая голова, какое-то дезабилье, — Белла отчитывала Оксану как пятиклассницу, явившуюся без сменки.       — У меня гипс! Пиджаки не сходятся.       — На голове у вас тоже гипс? Вы в таком виде собираетесь идти к студентам?       Мирон автоматически провел рукой по затылку и сказал:       — Волосы — это не ногти, они не могут вырасти за неделю.       — Мирон Янович, — в тоне Беллы были и усталость, и презрение, и раздражение, — вы привыкли у нас быть в каждой бочке затычкой, но что позволено вам, не позволено всем.       — А есть какой-то документ о длине волос, о котором меня не предупредили?       — Есть постановление министерства образования о том, как должен выглядеть учитель, а Оксана Викторовна, кажется, перепутала школу с клубом.       — У меня нет средств покупать себе пиджаки другого размера, — ответила Оксана, подхватив журналы.       — Платок хоть можно было на голову повязать! — Белла Андреевна сдернула с шеи газовый шарфик и протянула Оксане. Она не пошевелилась. Мирон забрал платок.       — Как бандану можно носить, — он шагнул за спину Оксане, примериваясь, как половчее сложить вдвое ткань.       — Скрути концы в жгутики и завяжи на лбу, — Оксана рассматривала себя в отражении дверцы шкафа с журналами.       — Я напомню, Мирон Янович, Оксана Викторовна, что школа — это не место для романтических игрищ, — голос Беллы Андреевны был стальным. — Хоть одна жалоба — и я наложу на вас взыскание с записью в личное дело, — это была серьезная угроза: пара «взысканий» и Мирон мог полететь в тюрьму, а Оксане грозил лишний год отработки.       — Белла Андреевна, — Оксана поправляла платок, — разве за полтора года к нашим отношениям с Мироном Яновичем были какие-то претензии?       Психолог ахнула:       — Вы же замужняя женщина, Оксана Викторовна, как вы могли?       — Уже незамужняя, Антонина Алексеевна. Вернее, пока незамужняя.       — Ничего себе роман «Алая буква», — сказал Мирон, помогая Оксане открыть кабинет.       — Завидуют. Что ты ожидал от женского коллектива, где половина фригидных, а вторая половина сексом занималась последний раз прямо накануне расстрела Белого дома? Достаточно мне было у тебя неделю пожить, так слухи пошли.       Мирон вернулся из больницы с рукой на перевязи, восстановленной симкой и новым заказом, который должен был быть сдан еще вчера, но переводчик фирмы заболел и все подвисло. Он просидел крючком над компьютером почти трое суток с небольшими перерывами на сон. Еда как–то сама возникала на краю стола: то гречка с сосиской, то оладьи и, кажется, борщ с курицей. Менеджерка из бюро писала на почту каждые двадцать минут. В полтретьего ночи Мирон добил текст, отправил на почту, и тут же ему перезвонили.       — Спасибо! — голос в трубке был усталый, но счастливый. — Деньги завтра к вечеру.       Мирону уже было все равно. Он повалился спать на диван, честно говоря, позабыв, что живет теперь не один. Утром вышел на кухню в трусах и удивился запахам свежеприготовленной пищи. Оксана впорхнула с лестничной клетки в шелковом халате и с пачкой сигарет.       — Доброе утро.       — Я обычно окно на кухне открываю.       — О, ну раз так, отлично. А то твоя соседка интересовалась, кто я, и пыталась стрясти с меня денег за домофон.       — Надеюсь, ты ей ничего не дала?       — Рецепт оладий. Ты кстати пробовал? Как тебе? — Оксана зашла ванную и, намочив ватный диск тоником, стала тереть лицо.       — Только проснулся, — Мирон был как хикки, хорошо когтями по линолеуму не скреб, а так небрит и даже трусы не самые свежие.       — Как работа? — спросила Оксана, наливая кофе из турки. Господи, у него в квартире свежемолотый кофе, он в раю?       — Сдал ночью последние правки. А ты как?       — Занималась вчера и позавчера с учениками. Сегодня не знаю, что делать. В гнилушках свет отключили. Весь барак не платил за свет, надеясь, что про них забудут.       — Так занимайся у меня. Как гонорар придет, я в Питер махну до воскресенья, — Мирон потер нывшую руку, трещина с ушибом, а ныло прилично.       Поэтические тусовки стали похожи на интеллигентские посиделки, плавно превращающиеся в алкогольные возлияния. Все сетовали на жизнь, ныли, что поэзия никому не нужна, публика ничего не читает, и на концерты никто, кроме самих поэтов, не ходит. Поскучав на субботнем квартирнике, Мирон решил вернуться домой еще засветло.       У Оксаны шли уроки. Кто-то не очень ловко и с жутким акцентом пересказывал тему «Магазин». Мирон устроился с ноутбуком на кухне. За эти дни тут появились вещи, которых у него и в помине не было: кастрюльки, венчики, турка, половник и ваза, в которой стоял букет цветов. Мирон заглянул в холодильник: нулевой йогурт и кусочек сыра. Он съел сыр и решил пополнить запасы продовольствия. Оксана провожала ученика.       — Привет, что-нибудь купить?       — Не думала, что ты так рано приедешь, я бы хоть котлет пожарила. Яблок возьми на площади, шарлотку сделаем. И сахар. Корица и мука есть.       У квартиры стояла знакомая Мирону парочка одиннадцатиклассниц из кружка по английскому интенсиву, где он так знатно профакапился.       — Заходите, девочки, — сказала Оксана и крикнула вдогонку: — И ванилин еще возьми!       — Возьму, я еще сыр твой съел, так что и его куплю.       Одна из школьниц — она сильней всего спорила с Мироном из–за несправедливо распределенных заданий — спросила:       — А вы… — дальше у девушки явно были проблемы с вокабуляром, — вы встречаетесь?       Мирон ответил нейтрально:       — У Оксаны Викторовны отключили в квартире свет. Я предоставил ей свой кабинет, чтобы она могла продолжать занятия.       Шарлотка получилась вкусной. Яблоки резал он, а над всем остальным колдовала Оксана. Мирон мыл посуду. Ушибленная рука болела, но он хотя бы был не в гипсе.       — У тебя есть кто-то в Питере? — спросила вдруг Оксана. Она весь вечер была какой-то задумчивой.       Мирон потряс руками над раковиной, стряхивая капли.       — В смысле? Девушка?       — А ты по парням?       — Хм, с чего ты решила? Ни девушки, ни тем более… У меня нет, — Мирон поставил тарелки на полку и повернулся.       — Прости, я понимаю, что ты не хотел меня обидеть, дело во мне, — Оксана как-то вся сжалась.       Мирон не понял:       — В каком смысле в тебе?       — Мы четыре дня спим с тобой на одном диване. И спим так, как будто между нами Грам лежит.       — Причем тут меч Сигурда?       — У тебя работа, но как только ты ее закончил, тут же сбежал в Питер. У тебя там никого нет, в зеркало я себя видела.       Мирон хотел спросить, где в его квартире Оксана нашла зеркало, но наконец понял в чем дело. Подошел, обнял. Оксана пыталась его пихнуть здоровой рукой:       — Да не надо жалости.       — Ты охрененно выглядишь, — Мирон не стал уточнять, что бритоголовые женщины были его старым фетишем, — а у меня, считай, эти дни были. Я айфон потерял, школа заебала, ну и всякое по мелочи. Еще головой ударился.       Мирон как–то видел книгу на питерском развале «Секс и больная спина», а вот как заниматься сексом, когда у партнеров две действующие руки на двоих, таких книг он не читал. Первый блин вышел, ну не комом, а скорее охом и смехом. Но потом все же подстроились. И так вот и жили полтора месяца. Оксана осталась единственным человеком в Усть-Рыбинске, который не отгородился от него стеночкой.       Бойкот педагогического состава после цикла устроенных Мироном скандалов был предопределен. В учительской стали замолкать при его появлении, перестали звать на «днирожденьские» пироги и прочие учительские посиделки. Ледяная пустыня появилась там, где еще недавно цвели сады. Посещаемость упала процентов на двадцать, а в колледже в половину. Дети сопротивлялись учебе. К концу второй недели саботажа Мирон прекратил попытки учить, теперь они смотрели фильмы, переводили песни, или он просто травил байки. В колледже все занимались своими делами, даже Яблокова с извиняющейся улыбкой переписывала в тетрадку задачи по программированию. Не так Мирон представлял свои оставшиеся два месяца работы, но его закинули в угол, как старую меловую тряпку.       Если говорить о розовом слоне в аудитории, то только первую неделю Мирон пару раз непроизвольно сжимал кулаки, когда кто–то из опоздавших стучал в дверь чересчур громко. Разумеется, никто из них не был тем самым слоном, вернее, жирафом. Карелин должен был уже перегореть в своем желании половой мести, но Мирон предпочитал возвращаться домой длинным маршрутом и по людной улице. Просто так, на всякий пожарный.       Накрыло Мирона всего один раз, после совершенно неудачного квартирника. Он был на незнакомой вписке и явно выпил лишнего, упал лицом в диван и отрубился. Ночью проснулся, но поднять голову не было сил. Вдруг Мирона придавило большое, сильное, крепкое человеческое тело. Диванные пружины впились в ушибленные ребра. Мирон давился ворсистой тканью, пытаясь кричать, когда ему на ухо хриплый и пьяный голос прошептал: «Не взлетим, так поплаваем?». Под животом был твердый подоконник и грубые пальцы в волосах. Стоп, волосы. Сонный паралич. Рука затекла, диван был жесткий, под боком валялась какая–то книжка, а длинных волос у него не было с девятнадцати лет.       Встреча все-таки состоялась, хоть и заочная. Крыгина стала пропускать колледж, говорят, устроилась на работу, но журнал никому не доверяла. Его Мирон получил только к концу ноября. Быстро заполнил графы: «что проходили» и «что задано», устроил перекличку, чтобы как–то проявить свою учительскую власть. Дойдя до буквы «К», увидел, что фамилия «Карелин» была замазана, а оценки и посещение просто зачеркнуты по линейке. Мирон листанул журнал: так было на каждом предмете.       — А где?..       — Славян?       — Так он же «лауреат». Зачем ему учиться? Его в вуз взяли. Сразу на второй курс, — сказал Никита Филиппов, раскачиваясь на стуле.       Карелин исчез, оставив от себя только белое пятно замазки. Единственное, что напоминало о нем, — это школьная стенгазета. К концу ноября всем троим на фото выкололи глаза и пририсовали рожки, а в декабре повесили старательные копии белочек и снеговиков с советских открыток.       Казенное настроение праздника расползалось по школе, как плесень по протечке. Началось все с конкурса новогодних плакатов у столовой, выросли водоросли дождика под потолком в коридоре, бумажные гирлянды обвивали стены кабинетов. Наконец прямо у входа поставили окрученный простыней стул, на который водрузили пластиковую советскую елку.       Кругом была суета. Кто постарше обсуждали, с кем и как будут отмечать новый год, искали вписку, младшеклассники хвастались перед друг другом, кому сколько дадут денег на компьютерные игры, а кто-то надеялся на новый компьютер, где можно будет поиграть в «Ведьмака», «Асассина» и «Биошок». Конечно, никакого настоящего праздника не случится. Два дня будут готовить салаты: все на терочке помельче и под майонезом, потом дней пять доедать, а после Рождества начнут выводить батю из запоя.       Каждое утро, двигая квадратик календаря, Мирон ощущал себя Гринчем. Новогодняя песня про снежинку его бесила. Конечно, Оксана в его настроении была не виновата, так что он подавил порыв. Сольет яд во время контрольной по неправильным глаголам.       Оксана повязала на голову розовый платок, еще раз чмокнула губами, проверяя слой помады:       — Пора!       — Еще сорок минут, — Мирон мыл тарелку после каши.       — Пока дойдем по этой грязи, возьмем журнал… — Оксана была из тех, кто приезжает на вокзал за час до отправления поезда.       Мирон потер лицо руками.       — Мне надо побриться.       — Тогда догоняй!       Бриться Мирон не стал. Им овладело школьное настроение, когда первым уроком контрольная у злого препода, ты проспал, надо торопиться, а все равно ходишь по квартире в одном носке и думаешь, а не испечь ли блинчиков. Мирон налил еще кофе и открыл ноутбук. Соцсети. Куча сообщений от Димы. Мирон вчера немного увлекся общением с Оксаной, сначала она затребовала скачать «Отпуск по обмену», а потом отрабатывала эту двухчасовую тягомотину с Джудом Лоу.       «Мирка, тут такое дело. Я проебал загранник, а там виза. Я попытаюсь восстановить, но ты сам знаешь: скоро Вайнахтен, а консульство гулять будет». Дима, видимо, в течение вечера напивался: материл немцев, турков, имперское консульство, а потом уже писал, не попадая по клавишам: «Да я сам перейду границу. Сделаю козлиные ботинки».       Ни консульство, ни немцы были ни в чем не виноваты. Дима проебывал все и всегда: деньги, время, документы. Чуваку почти тридцать лет, как он вообще смог выжить в евросоюзной бюрократии? Мирон отправил грустный смайл. Хинтер тут же написал: «Да я приеду к продаже твоей хаты!» — «Не идет пока продажа». — «Ну, значит, в Москву прикачу. Не дрейфь. Там телки классные».       Настроение у Мирона провалилось в Марианскую впадину. Он просидел, листая твиттер, до без пяти восемь. Заторопился, но уже на выходе из подъезда запал пропал: декабрьские сумерки, минус пять. Да кому он там нужен, боже мой. Дурацкая профанация. Никто уже почти ничего не делал. Мирон зашел в пустую «Десяточку», где только две пенсионерки выбирали картошку, купил новую пачку сигарет, бутылку пива и сырную косичку. Продавщица паспорт смотреть не стала, уже запомнила. Мирон пошел к колледжу самой длинной дорогой, медленно потягивая солодовый напиток, уже на ступеньках дожевал последние волокна сыра. Бутылку аккуратно поставил у мусорки. Пусть уборщица разживется на пару рублей. От пары оставался примерно час. К кому спешить? К людям, с которыми их навсегда разведет жизнь через две недели? Похоже, они уже разбежались. В кабинете было тихо. Второй курс колледжа — это не седьмой класс, вопить и разбирать все по кирпичику не будут, но из-за приоткрытой двери не доносилось ни звука.       «Свет не выключили», — подумал Мирон. В кабинете была тишина, все уткнулись в Голицынского. За учительским столом, положа ногу на ногу, сидела Белла Андреевна и листала журнал. Директрису так близко Мирон не видел уже больше месяца: на педсоветы его не звали, в учительской он сам бывал редко. Встречались пару раз в коридорах, но оба делали вид, что не замечают друг друга.       — Доброе утро, — Мирон не совсем понимал, с кем он здоровается. Ученики, поглядывая косо то на него, то на директрису, поднимались с мест. Такого официального приветствия не было с первого сентября.       — Что–то случилось, Белла Андреевна? — Мирон решил переключить внимание директрисы со своего опоздания, но не тут-то было.       — А у вас что случилось, Мирон Янович?       — В лифте застрял, — Мирон еле-еле сдержал пивную икоту.       Белла Андреевна поднялась, опираясь на стол, Мирон отметил, что подъем дается ей тяжелее обычного, да и веса директриса с лета поднабрала: жемчужно-белый костюм сидел в обтяг.       — Не буду отнимать у вас время от пары. Зайдите ко мне на большой перемене.        Белла Андреевна вышла и класс отмер, зашуршал, зашевелился. Мирон повысил голос, пытаясь опереться за чужой авторитет:       — Кто сделал Голицынского? Пять человек? Прискорбно, а ведь это копия итоговой контрольной. Ну, тогда делаем вместе.       Мирон не мог придумать, зачем он понадобился Белле Андреевне. Кто-то снова подрался, и это из-за Мирона? Бутлерович передумал забирать его в Москву? Юра просил навестить в больнице? Хотя, может, все упирается в финансовый вопрос, и Мирон, как советские евреи, должен возместить государству затраты на проживание в Усть-Рыбинске? Может, Карелин? Это точно нет.       В колледже столовая была закрыта на вечный ремонт, зато в большой рекреации со второй по четвертую пару устраивали мини-буфет. На покрытых клеёнкой партах расставляли подносы с пирожками, а у стены — титаны с кипятком. За десять рублей можно было купить хачапури и еще за десять — растворимый кофе. Закончилась вторая пара, а это время большой перемены в школе. Мирон не торопился явиться пред очи начальницы: отстоял очередь за пирожком, потом долго ждал, пока остынет кофе. Явился он в кабинет за три минуты до звонка на урок. Белла Андреевна пила чай с Тиньковским. Значит, речь пойдет о казенном имуществе. Интересно, за каждую царапину на линолеуме придется платить, или будут взыскивать всю сумму за проживание? Хорошо, что коммунальные услуги он оплачивал сам, пусть и по льготному тарифу.       — Добрый день, спасибо, что подождали, — поздоровался Мирон, как учат в книжках по успешному успеху.       — Как-то вы долго, — Белла Андреевна пригубила чашку.       Мирону не предложили ни чая, ни даже присесть. Он отодвинул тяжелый стул.       — Колледж, конец семестра. Все идут, кто с хвостами, кто с досрочной сдачей.       — Мы вас не просто так позвали, Мирон Янович, — Белла Андреевна поиграла жемчугом на шее. Инициативу перехватил завхоз:       — Вы хорошо себя показали в Нижнем Новгорде. Все целые вернулись.       — Спасибо, — Мирон не очень понимал, куда клонится дело, но такой комплимент был приманкой перед такой горькой пилюлей, от которой просто так не отплюешься.       — Юрию Олеговичу нужно уехать.       — У меня свадьба у дочери, — вдруг похвастался Тиньковский. — В Кемерово. Зять из Новосибирска, но решили на малой родине справлять. Там дешевле. Молодые. Хотят базу отдыха, баню, бассейн, снегокаты.       — Поздравляю, — недоумевающе ответил Мирон. «Мне скинуться на подарок предложат?»       — Но есть одна штука, — Юрий Олегович, не привыкший к сентиментальным разговорам, потеребил воротник.       Раздалась трель звонка. Затопали по коридору бегущие с водопоя, вернее, из столовой школьники.       — Юрию Олеговичу придется уехать примерно за неделю до Нового Года, и вернется он... Когда вы вернетесь? — Белла постарела. Раньше она никогда ничего не забывала. Еще пара лет, и ей придется уступить место молодым. А новая метла метёт по-новому, и, какой бы заслуженной бывшая директриса ни была, из школы её проводят на заслуженный отдых. А для таких людей, как она, это хуже смерти.       — Второго сяду в поезд и пятого уже тут к вечеру буду.       — Что требуется от меня? Встретить Юрия Олеговича на вокзале? Тиньковский посмотрел на Мирона снисходительно.       — Ёлки.       — Какие ёлки?       — Утренники останутся без присмотра.       — В этом году вообще с мужчинами проблема, — вздохнула Белла Андреевна. — Никого нет: Ларин на больничном, Хованский — ну, сами знаете. Не на кого просто положиться.       — В чем?       — Так праздник, праздник детям организовать! — Белла Андреевна громко поставила чашку.       — Вы предлагаете, чтобы я спектакль поставил? — в прошлом году Мирон видел, как в спортивном зале шли ёлочные представления. Старшие школьники играли сказку для младших.       — Нет, конечно, для этого у нас пионервожатая есть и утвержденный в министерстве сценарий.       — За безопасность нужен ответственный: ёлку принять, поставить, нарядить, гирлянды проверить, за аппаратурой следить. Отобрать особо надежных актеров для поездки в подшефные организации. Выдать костюмы, собрать костюмы, разобрать елку, утилизировать.       — Вы мне предлагаете завхозом побыть? — догадался наконец Мирон.       — Не завхозом, а материально ответственным лицом. Две недели.       — У меня билет в Москву. Новый Год, праздники. Квартира.       — Мирон Янович, я вам и так поблажку делаю, — Белла Андреевна вытащила из ящика стола бумагу. — Вы у нас по документам до девятого января должны работать. На новое место только десятого должны перейти.       — Можно я посмотрю? — Мирон потянулся за листом.       — Если что, это копия, — директриса неприятно улыбнулась. — Рвите ее или ешьте, оригинал в сейфе лежит.       — Я как-то должен квартиру на новом месте найти. Перевезти вещи.       — В этом вам пусть ваши высокопоставленные друзья помогают.       — Новый Год вы мне в школе прикажете проводить?       — Отчего же. Тридцать первого и первого у нас нерабочие дни, а второго — зимний лагерь при школе открывается. Неделя здоровья: лыжный кросс, коньки и прочие оздоровительные мероприятия.       — У вас же физкультурница есть, — попытался отмазаться Мирон.       — Так она не может быть и по школе материально ответственной. Тут дело серьезное, — снова заговорил Тиньковский, — лыжи надо будет выдавать, коньки, эстафеты проводить. Не женское это дело, не в обиду вам, Белла Андреевна.       — Если я не соглашусь?       — Армия ждет вас, Мирон Янович, — Белла Андреевна смотрела без издевательства, но он чувствовал, как директриса ликовала. Ниточки снова в ее руках.       — Хорошо, я готов провести ёлки, но могу я уехать в Москву тридцать первого?       — Уехать вы можете куда угодно, но только второго января в девять утра вы должны у школы лыжи под расписку выдавать. Если уедете, то опять же выбор за военкоматом, куда он вас отправит: Мурманская область или Красноярский край. Что вам больше по душе?       — Это мелко!       — Вам пора, Мирон Янович.       — После уроков у меня в кабинете встретимся на инструктаже, — скомандовал Тиньковский.       — У меня планы.       — Планы эвакуации при пожаре. Ать-два, — хлопнул завхоз по столу.       Мирон вышел из кабинета, ощущая себя даже не униженным подростком, а наказанным ни за что дошколенком. Думал, что отвоевал себе ко второму году немного независимости, но Белла Андреевна явно решила отыграться за все. И даже поговорить не с кем. У Оксаны целый день школа, потом кружок, а у Мирона больше ни одной души на сотню километров. В коридоре мелькнула оранжевая футболка. Мирон вздрогнул и замер, но тревога была ложной: два парня в форме «Шахтёра» — триумфатора УЕФА — бежали к питьевым фонтанчикам. У кого-то из старших классов была физкультура.       Инструктаж продлился до ночи. Завхоз тряс ключами, инструментами, конторскими книгами. Мирон должен был не просто кивать, а рассказать правила пожарной безопасности, из которых он знал только «не курить в постели» и «выключать электроприборы из розетки, когда выходишь из дома». В финале Мирону выдали целую кипу бумаг и заставили заполнять. Мирон притулился за столом завхоза, где монитор был все также закрыт фольгоизоловым покрывалом.       — Разборчиво! Разборчиво пишите! — Тиньковский нависал над ним. — Для прокуратуры ведь пишете! Если что, то на семь лет минимум пойдете.       — Вы мне свет не загораживайте! — огрызался Мирон.       В одиннадцатом часу, наконец, закончили. Юрий Олегович собрал все бумажки и разложил их по картонным папочкам с завязками.       — На сегодня все! — резюмировал он. — Вольно.       — На сегодня? — у Мирона болела голова.       — Мы ж только противопожарную безопасность рассмотрели. А у нас еще правила проведения массовых мероприятий в помещениях, правила проведения спортивных мероприятий на улице. Нам бы до моего отъезда управиться.       — Без этого никак нельзя? Я все-таки зарницу проводил.       — Что вы там проводили, меня не касается. У меня документы. Вот, — завхоз постучал по сейфу. — Их надо знать, как «Отче наш», — потом посмотрел на Мирона, — как гимн! Кстати, а гимн знаете?       — Конечно, — быстро ответил Мирон.       — А ну-ка!       Мирон быстро оттарабанил откуда-то из середины:       — Мы армию нашу растили в сраженьях,       Захватчиков подлых с дороги сметём!       Мы в битвах решаем судьбу поколений,       Мы к славе Отчизну свою поведём!       — Это уже конец! А с начала?       Спас Мирона сторож, который проверял помещения перед тем, как усесться смотреть фильм по первому каналу.        На улицах уже никого не было: ни колдырей, ни школьников. Погасили вывески магазины и почта. Весь поселок готовился ко сну.       На ужин были макароны с сосисками. Без изысков. В холодильнике, правда, оказался еще и крабовый салат из «Десяточки». Мирон наложил себе еды и пошел с тарелкой в комнату.       — Тиньковский — гондон, продержал четыре часа почти.       — Угу! — Оксана в атласной пижаме сосредоточено уткнулась в ноутбук.       — И Новый Год у меня накрылся. Ты где будешь справлять?       — Зайчик, я работаю, — на экране вился узор тайской абугиды.       Мирон включил свой ноут, завалившись на кровать. Почитал правила возврата билетов на поезд. С этим придется повозиться на выходных в Питере. В райцентре, где поезд ходил три раза в неделю, кассы по выходным не всегда работали.       На форуме шли унылые терки. Приятель-сионист звал писать в новый самиздат про евреев и власть. Мирон ответил, что тема ему интересна, но раньше конца января у него точно не будет ни сил, ни времени бороться за правую политическую повестку.       Сообщения от друзей. Кто-то писал, что ждет Мирона в Москве на праздники. Кого-то опять взломали и просили денег на больную бабушку. Дима рассказал, что спер велосипед, который стоял рядом с Имперским консульством. В почту Мирон не заходил несколько дней. Спам-рассылка, приглашения от оксфордского студенческого клуба прийти на дискуссию. Мирон все забывал отписаться. Нигерийский спам и вдруг письмо трехдневной давности. «Мирон Янович, спешу Вас порадовать. Сегодня прошел суд, и согласно его постановлению квартира переходит в вашу собственность по праву наследования. Надеемся до Нового Года получить все документы. Убегаю на аванс. Завтра созвонимся. Решение суда прикладываю». Мирон щелкнул по вкладке. Документ грузился очень долго. Когда они с Оксаной вместе сидели в интернете, скорость падала. Решение суда. Мирон перечитал его несколько раз. Просыпаться в завтрашний день было уже не так страшно.       Следующие три дня прошли как серые копии друг друга. В кино обычно на перемотке показывают грустную рутину героя перед великими свершениями: подъем, завтрак, две смены на работе, три часа мучений у Тиньковского, ужин, сон и снова повторить. Оксана все три вечера своим вниманием не баловала, да и кулинарным разнообразием тоже.       Наконец, вечер высшей ступени посвящения. Юрий Олегович вынул из недр стола несколько связок ключей и бережно передал их Мирону. Завхозу надо было отдать должное: на каждом ключе висела бирочка с надписью, какой кабинет или хозяйственное помещение открывается с его помощью.       — И вот журналы безопасности, — Тиньковский выложил стопку картонных папок. Мирон распихал связки по карманам куртки, сгреб журналы:       — У вас пакета нет? А то снег на улице, промокнут.       Тиньковский полез в сейф, вытащил оттуда белый пластиковый пакет с надписью «Мальборо».       — Спасибо, Юрий Олегович.       — Ну, с журналами разобрались. Пойдем проверим все ключи.       Хождение по школе с ключами заняло времени еще больше, чем инструктаж до. Тиньковский открывал дверь, зажигал свет, потом выключал свет, закрывал дверь, и Мирон должен был это повторить. Напоминало это какой-то ритуал, ну или просто завхоз прощался со школой.       Дома на ужин были магазинные пельмени, правда, запечённые под сырной корочкой, и компот. Оксана все также горбилась над розовым ноутом. Мирон улегся на диван, радуясь, что завтра всего два урока у мелких. Можно будет оставить двоечников переписывать двойки, а остальных отпустить. Оксана в халате-кимоно и тканевой маске нависла над ним привидением.       — Мироша, ты завтра у моих не заменишь кружок? Мне к врачу надо съездить. Мирон неохотно согласился. Оксана радостно пообещала отдать ему восемьсот рублей за кружок и опять ушла к ноутбуку.       Школьники из кружка появлению Мирона не обрадовались. Прошлый пьяный фейл не добавлял в ему в глазах заучек баллов.       — А где Оксана Викторовна?       — Опять будем тест писать?       — Какие результаты за ту работу? Нам никто не сообщил.       — Я маме скажу. За что мы деньги платим?       Мирону пришлось скакать почти два часа перед доской, рассказывая про британские фразеологизмы с примерами. После уроков Мирон решил махнуть в Питер. Раз у Оксаны какие-то срочные дела, может он провести время, например, узнать, что с его имуществом, и сдать билеты.        Риэлторша показала копию решения суда, но оптимизм ее был очень умеренным:       — Квартиру до Нового Года не продать, — она покачала головой. — Я на ЦИАНе и в базах сразу выложила, квартира хорошая, локация отличная. Уйдет быстро, но месяца за три-четыре. Вы же хорошую цену хотите. Вам еще налог платить.       — А до десятого января никак?       — Если до тридцать первого декабря договор не подписать, то раньше февраля народ просыпаться не начнет. Но я бы ставила на середину апреля, как все праздники пройдут, а дача еще не начнется.       — Показы были? — спросил Мирон.       — Приходила одна пара. Но это так. Из серии посмотреть. Девочки ваши переполошились.       — Я про них-то и забыл, — Мирон вспоминал жиличек только в день перевода средств.       — Ничего, я с ними поговорила. Квартира под вами скоро сдаваться будет. Хотят не ради денег, а чтобы не пустовала. Так что ваши девочки подойдут. Я уже с хозяином говорила.       — Зоя Тимофеевна к дочери уехала? — Мирон помнил последнюю беседу с соседкой, та жаловалась, что дочь ненавидит Петербург и все норовит перевезти мать в коттеджный поселок: «А там дом три этажа, сад и дорога грунтовая: ни библиотеки, ни консерватории, до магазина ехать двадцать минут! Дочь говорит: "Воздух!" А зачем мне такой воздух? Я уже к здешнему привыкла», — они пили чай из фарфоровых чашек и с австрийскими конфетами «Моцарт». «Это дочь еду покупает, чтобы я в магазин лишний раз не ходила. Все какое-то с иностранными этикетками: сыр и молоко — финское, конфеты — немецкие, даже мясо — аргентинское».       — Умерла ваша соседка, — риэлторша закрывала жалюзи на окнах. — На телефон перестала отвечать. Думали, глуховата. Свет горел в квартире, радио играло.       — Сердечный приступ?       — Нет, замерзла. Видимо, — она постучала по голове пальцем, — Альцгеймер начался. Вышла зачем-то в халате в Юсуповский сад, там и умерла на скамейке.       — Кошмар.       — Не то слово. У вас родители как, молодые?       — Наверное, молодые. Скоро сестра будет.       — Поздравляю. Я тоже в семье — поскрёбыш. Папа умер, когда мне пятнадцать было. Русский грипп. А мамка только в последние годы шалит. Я её на даче поселила. Она все ноет, что ей скучно. Я говорю, что скучаешь? Дача есть, хочешь, цветы разводи, хочешь, телевизор смотри — сто каналов, баня, бассейн. А она рыдать. Ей ходить куда-то надо. Куда, к кому? Подруг нет. Говорит, на кладбище к отцу. Но это она из вредности больше и безделья. Хоть бы вязать начала. Так что хорошо, что у вас родители на ближайшие двадцать лет будут плотно заняты.       От Сенной до квартиры было семь минут пешком. Мирон дошел, поддавшись сентиментальности, — то ли смерть соседки его задела, то ли вспомнил о бабушке. Он стоял на противоположной стороне улицы и смотрел на окна. Студентки, наверное, к сессии готовятся. Зубрят свой дизайн, или чему они там учатся. А может, парней привели, сидят, пьют вино, смеются. Мирон вдруг подумал, что скоро у него не будет никакого права приходить в эту квартиру. Ничего не останется, кроме нескольких сентиментальных вещиц и воспоминаний. Вещи со временем потеряются, истреплются, исчезнут, а воспоминания извратятся и забудутся. Порвется его последняя связь с городом. Кто он все-таки? Что для него это место? Он здесь родился, но чем он тут привязан? Он должен быть здесь, или лучше уехать навсегда и раствориться где-то там среди двунадесяти языков? В успех своего литературного творчества за рубежом Мирон не верил: иммигрантские журнальчики представляли собой кунсткамеру стереотипов того года, когда автор покинул родную землю. Писать по-английски Мирон не мог и не хотел. Английский текст он ощущал совсем иначе. Видел его как филолог, как профессионал, но в этом не было естественности. Да и называть себя поэтом в стране, где были Китс и Эллиот, с надеждой на успех — слишком самонадеянно.       Телефон запиликал. Звонил Саня. Мирон познакомился с этим продавцом мобильных совершенно случайно на сходке поэтов. Он стихов не писал, но тусил в околотворческих кругах, пытаясь понять, как на этом можно замутить бизнес. Улыбчивый, короткостриженый, через слово матерящийся, Мирону он понравился. Саня кричал в трубку:       — Мирон, привет, ты где? Говорил, что в пять приедешь, а уже полседьмого.       — Уроки были. Я в Питере. На Сенной.       — Приезжай на Восстания. В «Дохлую рыбу».       — Давай. Скоро буду.       Тренькнула смска от Оксаны: «Ты когда домой?». Мирон решил не отвечать. На Оксану он был немного обижен, последние дни она вела себя, как будто она хозяйка квартиры, а он навязчивый гость. «Сегодня сырники. Купи сметаны», — прилетела вторая смс. Задабривает. Творог Оксана не ела, считала, что от него портится кожа. Значит, готовила для Мирона. Пришлось ответить: «Я в Питере. Поехал по делам. Буду завтра. Привезу и сметану, и варенье». В ответ пришло: «Лучше суши». Мирон пообещал привести этот чисто русский гибрид риса, лосося и майонеза. В ответ — сердечко.       Всю ночь они протусили с Саней. Поспать, правда, почти не удалось. Саня жил с женой и ребенком в студии, так что они до утра поправляли здоровье кальяном и кофе в подвале рядом с домом. Удалось подремать на диване часок, но ребенок отказывался играть тихо и требовал мультиков. В полдень Мирон решил покинуть гостеприимные двадцать три метра. Он надеялся на активный вечер в компании с Оксаной. Честно купил суши-сет на двоих, ему даже колу дали в придачу.       На Ладожской не работали эскалаторы. В мегафон объявили, что полминуты и все поедет. Людской поток колыхался: все спешили кто на поезд, кто на маршрутку и автобус. Наконец полотно побежало наверх. Люди заторопились. Мужчина с тележкой толкнул длинного парня в синем дутике. Тот повернулся, и Мирон узнал Славу. Все та же куртка, тот же шарф, Мирон был готов поспорить, что и патрули на ногах те же. Карелин мудаковато не снял рюкзак, так что претензии мужчины были отчасти справедливы. Мирон ступил на эскалатор, когда Слава уже скрылся из непосредственной видимости.       Народу в очереди к маршруткам было много. Кто-то рванул за новогодними подарками, а кто-то возвращался со свидания — рядом была колония. Короче, кругом были раздражённые, усталые люди с баулами. Полетел снежок. Мирон натянул капюшон. Карелин, который стоял человек через семь впереди, голову покрывать и не подумал, стоял, уткнувшись в мобильный. Когда подъезжали маршрутки, стройный порядок очереди нарушался. И тут не зевай. К дверям подскакивало ближайшие человек тридцать, и начиналась битва на Калке. Стоять пришлось почти час. Мирон, от скуки посчитав всех пассажиров, был уверен, что с Карелиным они поедут в разных маршрутках. И вот подкатила еще одна желтая рабочая лошадка. Всё снова пришло в движение. Старушка, стоявшая до поры до времени за Славиной спиной, обогнула его и буквально перед носом прыгнула в маршрутку. Мирон теперь был в пяти шагах и видел, какое возмущенное выражение лица сделалось у Славы. Да, это не с мужиком на эскалаторе ругаться.       Мирон натянул поглубже капюшон. Ни страха, ни, напротив, трепета сердца не было. Просто хотелось поскорее приехать домой. Карелин его и не заметил. Ехал, наверное, с учебы к маме на домашний суп. Или что там он любит есть? Мирон вообще не помнил, чтобы Слава выделял какую-то еду особо. Он ел все и, кажется, был вечноголодным. Как-то охрененно много лишних подробностей Мирон знал в сущности о чужом ему человеке. Кто ему Слава? Никто. Теперь даже и не ученик.       Еще полчаса ожидания — Мирон дал себе слово, что теперь уж точно, стопроцентно, железно купит себе зимние кроссовки — и долгожданная маршрутка прибыла. Карелин чуть дверь не оторвал, залезая внутрь. Мирону досталось место спиной к водителю. Началась привычная дорожная канитель: кто-то пихал сумки под сиденья, водитель требовал передать за проезд, кто-то просил сдачу с тысячи. Мирон передавал деньги, Карелин его не мог не заметить. Устраивать дуэль взглядов или изображать из себя обиженного не хотелось. Тянуло в сон: всю неделю спал по пять часов. Мирон закрыл глаза и привалился к стенке маршрутки. Главное, пакет из рук не выронить.       Проснулся Мирон от поцелуя в висок. Он открыл глаза. Сумрак полупустой маршрутки. Качалось в такт дороге несколько голов. В руках не было пакета. Мирон вздрогнул.       — Ну ты и засоня! — Оксана засмеялась ему в ухо.       — Суши, — Мирон посмотрел под руки.       — У меня, — Оксана показала пакет. — Спасибо, что купил.       — И имбиря двойную порцию, как ты любишь, — Мирон повернулся и поцеловал Оксану в губы. — Как ты тут оказалась?       — В райцентр ездила. Так, шоппинг небольшой. Решила до трассы дойти, чтобы на маршрутке, а то автобус на полтора часа по всем деревням покатит. Захожу, а тут тебя, спящего принца, мотает из стороны в сторону.       Мирон поднял руку, обнимая Оксану, та, довольная, привалилась, устроив голову у него на груди. Маршрутку пошло кидать по ухабам — кончилась федеральная трасса, значит, скоро будут дома. За окном была непроглядная зимняя темень. В салоне все дремали, только Карелин сидел с телефоном у лица. Ну, если при такой тряске он может не просто удержать гаджет, а еще что-то в нем прочитать, то ему надо в книгу рекордов Второй Имперской подаваться.       Мирон крепче обнял Оксану. Если не смотреть вперед, то можно представить, что Карелина тут нет. И не было полгода назад теплой, черничной июльской ночи. Не пахло луговыми цветами, и тяжелая вихрастая голова не лежала у Мирона на плече.       Мелькнули за окном первые огни — избушки на въезде в город. Колеса прогрохотали по мосту. Пятиэтажки с вечно открытыми подъездами.       — Тут остановите! — потребовал голос с гнусинкой.       От пятиэтажек до Славиного дома было далеко. За закладкой, что ли? Водитель затормозил, как будто вез тюки, а не людей. Карелин, пригибаясь, пробрался по проходу, дернул ручку, а потом так саданул дверью, что водитель приспустил окошко и крикнул:       — Ты дома так же дверью хлопаешь, лосяра? — и в догонку: — Маме своей будешь средний палец показывать, пидорас!       — Это Карелин, что ли, был? — удивилась Оксана. — Вот морда невежливая. Даже не поздоровался.       — Так он вроде теперь в вузе, что мы ему.       — Вот учишь их, учишь, а они тебе потом ни «здравствуй», ни «до свидания».       — Что есть, то есть, — ответил Мирон, надеясь, что тема закроется сама собой.       — Он тест-то хоть сдал?       — Итоговый? Нет, он же на занятия не ходит, то ли отчислился, то ли перевелся.       — А я думала, он тебя в больнице достанет, так рвался, так рвался, я думала, что в райцентр побежит листочек втюхивать.       — В смысле? — у Мирона стало скользко в животе.       — Это какой-то цирк был. Ты в больницу уехал, а я утром в магазин собралась, дверь закрываю, и вдруг: «Бу-бу-бу». Поворачиваюсь, думала, наркоман. Стоит эта орясина и пургу какую-то несет, что тест ему надо какой-то тебе сдать. Откуда он, кстати, знает, где ты живешь?       — Переезжать мне помогал, — в горле у Мирона стало сухо.       — Ну, с этого станется и выяснить. Я ему отвечаю, что в больнице Мирон Янович, тест потом свой сдашь. Он прям в лице меняется: «А в какой? А что с ним?» Рвался тебе тест везти. Ай, Мирон, ты что так меня схватил?       Мирон убрал руку и полез в пакет за колой. В горле была Сахара. Карелин его добить, что ли, приходил? Или совесть проснулась? Скорее прибежал, чтобы уладить дело. Испугался, что Мирон на него нажалуется и пришел договориться.       — Приревновал, что ли? — Оксане все еще были нужны такие маленькие победы.       Мирон сделал глоток, кола несколько секунд болталась в горле, преодолевая спазм.       — Он тебя сильно напугал?       — Скорее посмешил. Такая орясина, а ума как у пятиклассника.       — Сила есть — ума не надо, — ответил Мирон. Второй и третий глоток колы прошли уже легче.       Маршрутка подъезжала к конечной. Оксана начала поправлять шарф и натягивать шапку.       — Как твоя рука? — спросил Мирон, помогая спуститься со скользкой ступеньки.       — Хорошо. Доктор сказал, что повторную операцию делать не надо. А риэлтор твоя как?       — Работает пока, но ничего определенного, — Мирон вздохнул. Оксана взяла его за руку и заглянула в глаза:       — Пошли в «Десяточку» за винишком. Бахнем перед последней рабочей неделей.       — Ох, мне бы эту забыть как страшный сон.       И дальше был просто хороший вечер. С вином, сырниками и немного помятыми изделиями якобы японской кухни. И хороший секс в финале. Оба достаточно быстро научились получать удовольствие друг об друга, для чего оказалось не нужно всей этой надстройки из романтического бреда, даже лучше без него. Если Мирон это понял давно, то среди женщин такие уникумы, как Оксана, с совершенно острым, неженским умом попадались редко.       — Ты влюблялся когда-нибудь, как в кино? — Оксана курила, закутавшись в одеяло.       — Как в порно? Я твою сигарету возьму.       — Она с капсулой. Ну, как в книжках.       — Спермотоксикоз не раз бил мне по голове, а один раз так ударил, что я даже женился.       Оксана смотрела на кромку леса.       — Я только один раз. В одноклассника. Такой гандон был, но я так его любила. Даже простила, что он с Танькой Астафьевой на последнем звонке в раздевалке сосался. Потом он в армию ушел на два года. Так ты не поверишь, я его ждала, из Москвы под Псков ездила на свиданки, пироги возила. Он вернулся и пропал. Я даже в полицию ходила. Заявление, правда, не взяли. Он женился. Оказывается, он еще до армии ребеночка какой-то бабе заделал, а прямо во время и второго. Живут в Туле. Я в «Одноклассниках» смотрю на него иногда. Лысеть стал, толстый, а все равно почему-то любила. Я ведь ему еще год письма писала и даже приезжала в Тулу. Надеялась, что он из семьи уйдет.       — А если бы ушел?       — Мы с ним бы и года не прожили.       — Я с женой прожил два.       — Любовь живет три года, — Оксана запахнулась поплотнее в одеяло. — Говно эта штука — любовь. Залипаешь в человека как муха, мягкой такой становишься. Вот у мужиков не так, я уверена.       — Да так же. Тоже все думаешь, в голове вертишь. Ревнуешь, обижаешься на всякое, потому что она тебе самой-самой кажется, а ты гондон, ее не достоин, и хуй у тебя маленький.       — Ну, с хуем это ты напрашиваешься на комплимент, а в остальном самокритично.       — Знаешь, какой я в школе стремный был? А девочки мне нравились знаешь какие, у-у-у-у-у-у!       — Я тоже стремной была.       — Ой, да не верю.       — Прыщи, лишний вес, брекеты. Я только в десятом классе за себя взялась. На учебу забила, зато похудела. Правда, потом к врачу пришлось ходить, месяки пропали.       — Я в свой gap year решил по-серьезному начать качаться. Ходил в самый дешевый спортзал. Только оказалось, чтобы мышцы были как у Арнольда, надо не просто качаться, а чисто питаться и еще иногда есть определенные таблетки. А на таблетки нужны деньги.       — И как? Нашел?       — Звезды men’s physique из меня не вышло. Бедность победила, — Мирон закрыл окно. Комната выстыла.

***

      С понедельника Мирон пустил учебный процесс на тормозах: расставлял итоговые оценки, даже двоечникам выводил четверки. Пусть будет у них хоть что-то хорошее под Новый Год.        В столовой, куда Мирон теперь ходил обедать вместо учительской, его нашла пионервожатая. Нет, никаких пионеров, конечно, давно уже не было, а должность ее значилась педагог-организатор, но дух был сильнее буквы. При самой первой встрече на каком-то из расширенных педсоветом она представилась:       — Ирина. Можно на ты.       Ирине было чуть за пятьдесят, крашеная в огненно-рыжий цвет, она была единственная, кто не стеснялась курить прямо у ворот школы. В основном её заботам были поручены классы начального звена, так что с основным педсоставом она пересекалась редко.       Мирон ел картофельное пюре с котлетой, когда Ирина села рядом.       — Тиньковский сказал, что ты будешь елку ставить?       — Да, — Мирон пытался зажевать вкус водяной картошки хлебом.       — У меня беда. Актеров нет. В старшие классы спустили какую-то внутригодовую контрольную, которая на Единый имперский влияет.       — Для Ивана-Царевича я все-таки староват.       — У нас злодеев нет: Кощей, Баба-яга.       — Я в театре только в «Венецианском купце» играл, — Мирон не уточнял, что играть ему пришлось Порцию. — Не знаю, смогу ли. Роль все-таки серьезная.       — Слушай, не выворачивайся, как семиклашка. Тебе все равно с нами возиться, раз ты завхоз. Будешь Кощеем. Нам бы еще Бабу-ягу найти и Деда Мороза. Раньше его Юра играл, а в этот год непонятно кому.       — Ну давайте я Деда Мороза сыграю.       — Ты что? Для Мороза много ума не надо. Вышел в конце, «Ёлочка зажгись» сказал, а дальше только сиди и стихи слушай, а Кощей — большая, центральная роль. На ней весь спектакль держится.       Мирон хмыкнул.       — Слушай, — Ирина наклонилась к нему, — а попроси свою.       — Кого?       — Ну, Оксану.       — Так попроси ее сама.       — Ой, ну мне она откажет, а тебе нет, ночная кукушка дневную перекукует, — на этой фразе Мирон поперхнулся компотом. — Скажи, что я ей это как внеклассную работу в учебный план включу. И ей летом не надо будет неделю высиживать с кружком.       — Хорошо, спрошу.       Ирина достала из сумки листочки.       — Вот сценарий, посмотри и приходи завтра вечером на репетицию. Прогон в спортзале делать будем. Так что не забудь его нам открыть.       Оксана от предложения осталась не в восторге.       — Бабу-ягу? Я что, такая страшная?       — Зато главная роль. Костяк спектакля. Летом кружок не вести.       Оксана фыркнула, как будто лето ее не волновало, но потом сменила гнев на милость:       — Я восьмиклассницу пришлю. Я ее классная. Она театром грезит. Крупная такая корова, все восемнадцать можно дать.       На репетицию Мирон бежал через школьный стадион, даже куртку толком не накинул. Он собрал весь колледж, чтобы всем одномоментно выставить зачет. Три часа рисовал пятерки, как заведенный. Случайно испортил ведомость, пришлось отправлять гонца к Верочке, ждал нескольких студентов, не сдавших зачетки после летней сессии в учебную часть. Опаздывал он на полчаса.       В коридоре у спортзала звучал баян и строгий Иринин голос:       — Ма-а-а-а-аленькой елочке...       — Холодно-о-о зимой, — вторили ей голоса.       Ирина стучала ногой, отсчитывая ритм. На баяне играла худенькая белокурая девушка, видимо, работница «Малышка».       Как только спортивный зал был открыт, Ирина тут же начала командовать актерами, сняв с Мирона всю организаторскую ответственность:       — Несем стулья в центр — это будет елка. Шире, шире. Так, мушкетеры тут? — Два мальчика и девочка подняли руки. — Хорошо! Лисичка-сестричка, Лесная царевна и Красная Шапочка будут завтра, сегодня у них отчетный концерт в танцевальной студии. Волки где? Где волки?! — Ирина повысила голос. Два семиклассника в мокрых до нитки пиджаках выскочили из-за стульев.       — Вы где были?       — Мы пить ходили! — сказал темненький волк.       — А почему все мокрые?       — Фонтанчик брызгаться начал! — ответил светлый волк.       — Да ты начал брызгаться!       — Все, идите, встаньте к Мирону Яновичу. Это ваши волки теперь.       Волки, отряхиваясь, подбежали к Мирону.       — Баба-яга! — высокая девушка, на полголовы выше Мирона, отошла от стенки, теребя в руках листочки сценария. — Все на месте.       — Дед Мороз? — спросил Мирон.       — Ищем. Все либо отказываются, либо контрольные. Но роль маленькая, завтра вечером на генеральной кого-нибудь выцепим. Так, текст все выучили?       Мирон за обедом пробежал глазами листочки. Свою роль определил: авторитет на районе с подтекающей психикой и двумя доберманами, вернее, волками, которых согласно сценарию он должен держать на поводке, чтобы они «не покусали» зрителей. Сам сюжет был длинным роуд трипом вокруг елки, где три мушкетера пробирались через леса-поля, встречались с разными героями и в итоге должны были спасти Деда Мороза. Его Яга опоила зельем, а Кощей заточил в своем замке, чтобы не было у людей праздника. Все эти приключения прерывались песнями и танцами, названия которых Мирон не знал. Нет, про маленькую елочку он, конечно, слышал. Но песни про утят и «Олений дом» не попали в его культурную программу. Он понадеялся, что ему как главному злодею петь будет не надо. Но не тут-то было.       — Учим, учим движения! — Ирина отбивала ритм. — Рога, сначала рога показываем. У Оленя дом большой! У Оленя, не у зайца!       Мирон оказался самым неподготовленным. Уже даже самый невнимательный «волк» заучил движения, а Мирон путал «рога» и «уши».       — Так, Мирон Янович, вы дома тренируетесь перед зеркалом!       К концу репетиции Мирон даже запомнил слова и вошел во вкус, в его Кощее появились нотки из Тиньковского и некоторых школьных учителей. Детишки хихикали, Ирина то ли не замечала, то ли делала вид, что не замечает. Ее считали кем-то вроде обслуживающего персонала, почти уборщицей — не учит же. При этом за всякие областные конкурсы и прочие активности приходилось отдуваться ей. Так что причин любить коллег у нее не было.       Мирон вернулся домой поздно, ожидая стандартный в последнюю неделю ужин: котлеты с гарниром и салат из «Десяточки». В этот раз Оксана буквально выбежала встречать его в коридор.       — Соскучилась?       Оксана поцеловала его в губы:       — Я думала, ты раньше придешь.       — Репетировал роль Кощея.       — Устал?       — Заебался.       — Пошли, я блинов нажарила.       — А мясо?       — Куриные котлеты.       — Ты ж моя умница, — Мирон цапнул Оксану за попу. — Устал — умираю просто. Зачеты проставлял, потом пляски вокруг елочки.       Оксана погладила его по голове:       — Тебе тогда голову побрить надо будет, чтобы череп. У тебя костюм будет?       Мирон пожал плечами:       — Да, но этим Ирина занимается. Ты блины будешь?       — Нет, я уже поела, но я с тобой чаю выпью.       Оксана пристроилась на табурете и смотрела, как Мирон ужинает. Это была как будто сцена из сериала, которые крутят по «Второму имперскому» с двух до четырех по будням. Оксана так никогда себя не вела. Значит, что-то хочет попросить. Все-таки жениться? Мирон не был против. Уедет с ней в Москву, подставит Беллу. Занять денег? Тут уже сложнее.       — Посуду оставь. Я с утра помою, — Оксана поманила его в комнату.       — Да ладно, ты же столько готовила.       — Мне не тяжело, обеими-то руками, — Оксана помахала ладонями. — Пошли, я соскучилась.       — Ладно, Оксан, давай к делу, что случилось?       — Я тебе соврала тогда. В субботу не к врачу ездила.       — У тебя голубоглазый любовник блондин?       — Какой любовник, Мирош! — Оксана фыркнула. — Ты меня более чем удовлетворяешь. Я сделала себе второй загранпаспорт и купила путевку в Тайланд на десять дней. Двадцать девятого полечу.       Оксана, как отрабатывающая по распределению, по закону должна была сдать свой паспорт в отдел кадров. В отличие от Мирона-военнообязанного, она могла выезжать заграницу, но только с устного разрешения администрации.       — Белка мне бы все равно не дала бы паспорт. Сучка.       — Слушай, здорово! На Пхукет?       Оксана почему-то не была особо радостной.       — Кажется, да. Но дело не в этом. Я не хочу возвращаться.       — Я тебя понимаю. Выпусти меня из этой мороси в Тайланд, я бы даже в ледибои пошел, только бы не обратно.       — Это не шутка. Я останусь в Тае. Мне нужна твоя помощь. Если что, это не деньги.       — Прикрыть тебя от Беллы?       — Нет. Я читала форумы, где можно работать в Тайланде. Там английский популярен. Богатые тайцы учат своих детишек. Хочу пойти по профессии: в школу устроиться.       — Ого!       — Вернее, я вроде бы почти устроилась. На несколько месяцев меня точно возьмут, но мне нужно, чтобы ты пошел на должностное преступление.       — Украсть твой паспорт у Беллы из сейфа?       — Она их дома держит — это раз, во-вторых, я же новый сделала. Нет. Мне нужно, чтобы ты изобразил Беллу.       — Ты чрезмерно высоко оцениваешь мои актерские способности. Но если, конечно, найти парик...       — Да нет. Не надо в женщину переодеваться. У меня завтра собеседование. Рано утром. Изобрази директора.       — Без проблем.       — Ну, костюм придется надеть.       — Возьму в театральном реквизите и парик, чтобы внушительней выглядеть. Только откуда звонить будем? Мой инет видео тянет еле-еле, а подтрибунный закрыли, — в конце ноября в Усть-Рыбинск нагрянула комиссия из центра и закрыла интернет-клуб за «нецелевое использование спортивного помещения». Злые языки говорили, что это потому, что сыну какого-то местного депутата не дали поиграть в контру без очереди. Так это было или нет, неизвестно, но единственным источником интернета для страждущих стала почта, где на двух допотопных компьютерах можно было проверить свой аккаунт в «Одноклассниках». Народ жаловался, вздыхал и брал кредиты на компьютеры и модемы.       — Господи, я думала, ты уже понял! Придется из кабинета Белочки звонить. У тебя же есть запасные ключи?       — Более того, я пароль знаю от ее компа. Вот только успеем ли?       — Завтра в семь тридцать собеседование, успеем. Я у Веры спросила, раньше девяти она не появится, а Белла и вовсе к обеду подойдет. Главное, чтобы мы не проспали.       Они проспали. Будильник прозвенел, но ни его не услышали. Хорошо, что у соседской машины заорала сигнализация и они проснулись в семь утра.       — Господи, я не накрашена! — Оксана заметалась по квартире.       Мирон натягивал неглаженую рубашку и не мог понять, почему она никак не застегивается. В итоге оказалось, что сослепу надел ее наизнанку. Линзы, кроссовки — и он был готов.       — Бежим!       Сторож то ли спал, то ли не слышал, но дверь им никто не открыл, как они ни барабанили. Мирон долго подбирал ключи от входа, замок поддался, но дверь осталась закрытой — изнутри был засов.       — Черный ход!       Они бросились, скользя по тонкому утреннему льду, в темноту. Запасной выход никак не освещался, так что пришлось повозиться. Наконец-то, ура, дверь была взята. Они попали в школу, Мирон потянул деревянную дверь, ведущую в коридор первого этажа, но она не поддалась. Висячий замок. Сторож закрывался наглухо. Оксана заколотила в дверь.       — Откройте! Откройте!       — Кто там? Я полицию вызову! — донесся сонный голос.       — Это Федоров. Я временно вместо Тиньковского. Мне елку сегодня принимать. Откройте.       — А что не с центрального хода?       — Да откройте же вы! — крикнула Оксана.       — Что не с центрального? — сторож, как плохо прописанный персонаж компьютерный игры, не мог двинуться дальше, не получив ответ на вопрос.       — Елку с черного будем заносить.       Сторож в вязаной жилетке открыл дверь. Оксана кинулась к кабинету директора. Мирон старался вести себя чуть спокойней.       — Отключите у Беллы Андреевны сигнализацию.       — Так это в восемь надо снимать только.       — Нам срочно накладную на елку надо забрать, когда привезут, некогда будет. Сторож медленно пошаркал к пульту управления.       — Погоду какую обещают? — спросил он, и сам себе начал отвечать: — Холод, сказали, идет. Мороз январский, а снега-то нет. Все померзнет: и деревья, и трава, грибов не будет. Вот все про глобальное потепление говорят, а я считаю…       — Можно побыстрее? — грубость Оксаны можно было понять, они опаздывали уже больше чем на двадцать минут.       Сторож водрузил очки и открыл блок пульта.       — Так… Так.       Директорский компьютер загрузился быстро. Оксана долбила по клавишам, вводя логин и пароль, которые все так же заботливо лежали под стеклом на столе.       Белла Андреевна соблюдала какой-то свой собственный кодекс информационной безопасности. Маленькая веб-камера и микрофон на ножке нашлись в нижнем ящике стола. Рядом с пудрой и парой помад. Пока Мирон настраивал технику, Оксана трясущейся рукой достала помаду. Нанесла краситель на палец и прошлась прихлопывающими движениями по губам и щекам.       Мирон бросил куртку на стол. Рубашка была мятой, как будто он в ней спал. «Зато чистая», — похвалил он себя. Бежать за реквизитом не было времени. Оксана уже входила в скайп. Мирон распахнул дверцы шкафа. Белла Андреевна хранила тут несколько пар туфель. И да, конечно, черный костюм, на случай если вызовут в министерство, а она в чем-нибудь легкомысленном. Мирона обдало волной удушающего парфюма, когда он накинул на себя не по-женски тяжелый жакет.       — Боже мой, что ты делаешь…       — Импровизирую, — Мирон провел рукой голове. Стали появляться залысины. Надо реально не забыть побриться. Все-таки Кощей.       — Ты только не говори на английском лучше, чем я.       — Рядом сиди и улыбайся, — Мирон сел в огромное «депутатское» кресло и повернул камеру на себя.       На экране появился улыбающийся директор тайской школы. Немолодой, но подтянутый мужчина.       — Меня зовут Канавут Йонгчевиват, — он порадовался произведенному эффекту и продолжил: — но вы можете звать меня просто Q. Я директор школы «Светлый шанс».       Английский мистера Кью был хороший и бойкий, но от типичного тайского выговора он даже не стремился избавиться. Мирон поколебался, но решил на максимум включить оксфордский акцент.       — Меня зовут Белла Андреевна. Вы можете называть меня Белла. Я прошу прощения за опоздание. У нас снежные заносы и дороги переполнены перед Новым Годом. Это просто катастрофа.       Кью улыбнулся, как будто представлял, что такое снежные заносы.       — Рад знакомству, мистер Белла. Наш HR рекомендовала мизз Оксану как наиболее подходящего кандидата для нашей школы. У нее большой опыт работы с детьми от шести до тринадцати лет. Мне лишь хотелось бы уточнить несколько вопросов.       Дальше все пошло как по маслу. Мирон вдохновенно врал. Оксана поддакивала. После пятнадцати минут разговора мистер Кью заулыбался еще шире, хотя, казалось бы, шире было невозможно:       — Я вижу, что мизз Оксана отличный специалист. Почему же вы ее отпускаете из своей школы?       Вопрос был с подвохом.       — О, все очень просто. Во-первых, у нас свободная, но очень холодная страна, и мисс Оксана хочет переехать туда, где тепло круглый год. Во-вторых, хотя, скорее нужно было сказать это во-первых… Вы видели, где находится наша школа? — мистер Кью, очевидно, воспринял это как риторический вопрос. — Это место, где много заводов, сейчас мы плотно сотрудничаем с Германией, поэтому большинство учеников выбирает немецкий. Боюсь, что через год-другой английский вообще уйдет из программы. Так что, как бы мне ни было грустно, лучше отпустить мисс Оксану сейчас.       Мистер Кью сказал:       — Ну что же, тогда я буду очень рад, что мизз Оксана будет работать в нашей школе. Могу ли я обсудить с ней несколько рабочих моментов?       — Конечно, — Мирон откатился на кресле, давая возможность Оксане передвинуться к камере.       Мистер Кью начал рассказывать про правила работы и нагрузку, а Мирон повесил жакет обратно в шкаф. Если их присутствие тут хоть как-то можно было бы оправдать, то вот такой косплей никто бы не оценил. Мирон решил немного разорить шкафчик с печеньем и сушками. Столовая откроется не раньше десяти, а пропажу двух конфет и пары вафель никто точно не заметит. Мирон подхватил чайник и вышел в приемную, где обычно сидела Верочка. Тут нашлись и банка с кофе, и сахар. Директор пила растворимый, но дорогой. Такой в обычной «Десяточке» не купишь, только в «Алфавите вкусов».       Пока чайник закипал, Мирон от скуки разглядывал папки в шкафу. «Внеклассная работа — школа», «Группа риска», «Программы», «ВПР», «МКР», «ПРОФОРИЕНТАЦИЯ», «ЕДИНЫЙ ИМПЕРСКИЙ». Мирон бездумно протянул руку к папке «АНГЛИЙСКИЙ». Тяжелая папка на кольцах. Сначала там шли документы с результатами «единого имперского», отчеты, некоторые из которых писал он сам, а потом непрозрачный файл с надписью «Экзамен: Колледж» и будущий год. Мирон тряхнул и ему на руки выскользнули билеты, распечатанные на гербовой бумаге, варианты тестов, топики, разбитые по билетам, с указанием того, что должно быть в устном ответе. Все это богатство было заверено фамилиями областных чиновников.       Знал бы Мирон об этой папке раньше, просто скопировал бы ее летом и отдал Карелину. За три занятия порешали бы все тесты, а выучить пятьдесят страниц Слава бы за год как-нибудь смог. Потому что занимайся он хоть год, этот экзамен он не сдал бы никогда. Это, конечно, не единый имперский, но, судя по лексике, для сдачи такого экзамена предполагался уровень как минимум выше среднего.       Чайник щелкнул. Чего это в голову лезет Слава? Господи, да какая разница. Карелин, видимо, как-то разрулил этот вопрос, раз учится в Петербурге.       Мирон сделал два кофе. Себе положил три ложки сахара, Оксане — две, та всегда пила без, но не по вкусовым предпочтениям, а потому что блюла фигуру. Но после такого стресса себя надо было радовать.       — Взяли! Взяли! Взяли!       — Тихо-тихо! У меня в руках кипяток, — Мирон как раз собирался нести в директорский кабинет кофе.       — Спасибо! Ай, горячо! Я так есть хочу, просто умираю! Пошли пограбим заначки, — Оксана ринулась обратно в кабинет и зашарила по шкафам.       — Она не заметит?       — Свои вкусности она в шкафу под ключом хранит, а это так, для плебса. Вера закупает все на месяц, — Оксана выдернула из принтера пару листков и стала выкладывать на них печенье, пастилу и конфеты. — Только уйдем отсюда, тут как в склепе.       Мирон нес кружки, стараясь не плескать кофе на пол. Оксана прижимала к груди кульки со сладостями. Они устроились на огромном подоконнике, в самом глухом краю школы — у кабинета информатики. Это был аппендикс с тремя компьютерными классами. Преподаватель был из райцентра и раньше второго урока никогда не приезжал. Так что по утрам здесь было тихо, а так как настало время классных часов, маловероятно, что сюда кто-нибудь бы забрел до полудня. Оксана положила сладости на подоконник.       — Не могу! — она замахала руками. — Господи! Я просто не верю, что этот ужас закончится! Если бы меня не взяли! Я не знаю, что бы было. Что бы я сделала, — Оксана раскраснелась, в глазах стояли слезы. Мирон обнял ее за плечи. — Господи! Мы уедем наконец из этого кошмара! Наконец-то! Я не смогу жить в избушке с тараканами. Не для этого меня мама рожала.       Возразить было нечего. Сладости доели и, несмотря на кофе, потянуло в сон. Мирон сидел, привалившись спиной к оконному откосу, и держал Оксану в объятиях. Оба почти дремали. Что кто-то идет, они услышали слишком поздно, дергаться и отодвигаться было глупо, ну заметят их, пусть заметят. Мирон открыл один глаз, чтобы посмотреть, кто трясет дверь в кабинет информатики. Это был Гена Фарфаронов. Его Мирон тоже давненько не видел в колледже.       — Нет его тут! — крикнул Гена.       — Блин! Как нет-то? — возмутился знакомый голос.       Сердце ударило раз, два и на три — Слава возник в коридоре. Оксана спросила:       — Чего потеряли?       — Здрасьте, Оксана Викторовна. Мирон Янович, — поздоровался Гена. Мирон махнул рукой. Слава просто кивнул.       — Так чего ищете?       — А информатика тут нет? Нам для перезачетов ведомость заверить надо.       — Классные часы сегодня. Никого раньше десяти утра в школе не будет.       — Может, он раньше приедет, — полувопросительно сказал Слава.       — Очень в этом сомневаюсь, — Оксана закрыла глаза.       Мирон в разговоре участия не принимал, рассматривая, как стайка детишек гоняет что-то по снегу во дворе школы. От мельтешения опять навалилась дремота. Он думал, что они остались одни, но вдруг на весь этаж заиграл гнусный телефонный рингтон.       — Алё, да, мам. Нет его. Буду ждать. Да приду я к Геле на утренник. Не забуду.       Гена сидел на корточках у стены. Слава решил устроиться с большим комфортом, поэтому постелил куртку на пол и сидел, раскинув ноги на весь коридор. Оксана потянулась к остаткам сладостей. Выбрала пастилу. Разломила: половину себе, половину Мирону. Он шутливо поймал губами пальцы.       — Вы тоже Бориса Владимировича ждете? — спросил Гена.       — Нет, у нас, пока вы не заявились, свидание было. Знаешь, что это такое? — довольно жестоко поддела Гену Оксана. Он потупился. — Мирон Янович, хотите посмотреть новые учебные планы? — сказано было с интонациями первых минут порно.       Оксана потянулась. Она наконец успокоилась и источала флюиды счастья и похоти. Мирон решил, что отказываться глупо, но замешкался, забирая кружки.       — Ай! Хэй! — крикнула Оксана. Мирон обернулся. Карелин поджал левую ногу.       — Он мне подножку поставил. Я чуть не упала!       — Неправда! Вы сами запнулись! Вы не видите, что я тут сижу?       Мирон обошел его по большой дуге:       — Сильно ушиблась?       — Коленку больно, — Оксана протянула ему руку. — И вот. Руку больно. Мирон быстро поцеловал ее в ладонь, гася зарождающийся скандал. Оксана совершенно не терпела даже капли мнимого непочтения от учеников, пусть и бывших.       — А коленку поцелуешь? — спросила она.       — Сразу после того, как ты мне покажешь все свои большие… планы.       Мирон теперь, как Паспарту, таскал с собой увесистую связку с ключами, так что вся школа была в их распоряжении. Выбор пал на кабинет психологии.       Оксана обнажённая полулежала на диванчике, как восточная одалиска, прикрывшись лишь шалью. Мирон, не надевая трусов, уселся на стул и закурил, чтобы перебить вкус чужой кожи во рту. Секс был бурным. Оксана разошлась: она кричала, стонала и кусалась. Ей нравилось смотреть на себя в зеркало, нравилось, что ее брали сзади, шлепали и называли сучкой, но закончить все пришлось кунилингусом. Мирон бы предпочел обойтись без этого, но как только он чуть отошел от собственного оргазма, Оксана пошире развела ноги и пихнула голову вниз. Теперь она предавалась мечтам:       — Сейчас пойду вещи собирать, и послезавтра прощай Усть-Рыбинск! Здравствуй, море, фрукты круглый год и тайские детишки. Они все вежливые, кланяются учителю.       Мирон затянулся поглубже. Мысли о Москве навевали тревогу, а не радость.       — Я, может, там замуж выйду. За богатого тайца или британца. Они там зимовать любят.       Мирон не смог подавить странный прилив раздражения:       — Они туда леди-боев приезжают ебать.       — Тю! Я же настоящая женщина! — Оксана откинула шаль и чуть развела ноги, демонстрируя ту проэпилированную область, которая давала ей плюс сто в ее глазах.       — Там хирурги такое шьют. Закачаешься. Узенькое и все по-настоящему. И там еще мужчина — бог и господин. Ты все-таки слишком феминистична для того, чтобы там мужа ловить.       Оксана фыркнула и погладила себя по груди.       — Ох, ну побуду скромницей. Заимею американский паспорт и перееду в Беверли Хиллз. Буду жить в особнячке с мужем, золотистым ретривером…       — И двумя детишками? — Мирон выдал это ироничным тоном, но Оксана согласилась.       — Тремя детишками.       — Ну, после трех детей леди-бои точно тебя уделают. Грудь вся отвиснет и там ведро будет.       Оксана смотрела на него озадаченно.       — Уже десятый час. Елку скоро привезут, — Мирон прервал неприятный разговор.       Елку не привезли ни в десять, ни в одиннадцать, ни в час.       Мирон дважды сходил в столовую, помог подвинуть парты пятиклашкам, вернул чашки, принес коробки с елочными игрушками в спортивный зал. Стены уже были украшены под руководством завхоза еще неделю назад. Часы показывали три. Мирон даже не знал, кому нужно звонить, чтобы узнать, будет елка или нет. Он сдался и пошел к директрисе.       Белла Андреевна уже собиралась уходить: она застегивала сапоги, когда он постучал в кабинет.       — Мирон Янович, как удачно!       — Белла Андреевна, добрый день, вы не знаете, как позвонить в доставку?       — Какую доставку?       — Елку никак не привезут.       Белла махнула рукой, как будто это было глупостью:       — Могут и к ночи привезти. В леспромхозе машин мало. Как освободится. Ждите. Я думала, вам Юрий Олегович сказал.       — Нет, в такие детали он меня не посвятил.       — Неважно, вам все равно репетировать. Так что не пропустите. Я о другом, — Белла с трудом застегнула молнию на полных икрах. — Вы Новый год в Петербурге праздновать будете?       — Теперь да.       — Вам на замену учитель едет. С женой и ребенком. Жена у него будет немецкий вести. Приедут двадцать девятого утром. Вы их встретите, передадите ключи от вашей квартиры. У вас там много вещей?       — Я почти все в Питер увез. Но простите, а где я буду жить до пятого числа, когда вернусь?       — У Оксаны Викторовны.       — У неё нет света.       — Ну, поживете в вожатской. Делов-то. Диван там есть. Белье и подушка — тоже. Ирина там полгода жила, когда муж пил.       — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит?       — Все верно.       Мирон решил третий раз сходить в столовую, пирожок с яблоками лишним не будет, но его позвал охранник:       — Привезли елку!       Два некрупных мужичка отцепляли от трактора разлапистого монстра.       — Командир, куда волочь?       Вчетвером они еле-еле втянули елку в школьный коридор. В спортивный зал даже с двумя открытыми створками ель не проходила.       — Может, ее обрезать? — предположил охранник.       — Да тут только пилить, разве что.       Один из мужичков хлюпнул носом:       — А Олегович где?       — Я за него, — ответил Мирон. — Он к дочери на свадьбу уехал.       — Слушай, друг, дай сотку на сугрев, холодно, — на Мирона пыхнуло перебродившими дрожжами. — Мы в магаз сгоняем. Елочка согреется, оттает, лапы помягче станут и мы ее в зал-то и занесем.       Второй прижал руку к груди:       — Да, ты не сомневайся! Мы так каждый год делаем. С часок полежит, оттает. У нас и топор есть. Мы тебе нижние ветки подрубим, комель обтешем, крестовину сделаем. Все по красоте, — клялся тракторист.       — На тракторе только в магазин не езжайте. Пусть тут стоит, — Мирон достал из кармана сотню.       — Вот спасибочки! Мы быстро, одна нога здесь, другая тут, — и тракторист с помощником исчезли.       — Придут? — спросил Мирон охранника.       — Куда денутся, только, может, не через час, а через два-три.       Мирон успел в столовую к закрытию. Съел гречку с сосиской, капустный салат и взял с собой все пирожки, что оставались. Оксана сегодня вряд ли будет готовить, так что спасение голодающих — дело рук самих голодающих. Вышел на школьное крыльцо. Поднялась поземка. Идти за угол не стал. Курил прямо на крыльце. Включились фонари, освещая аллею и школьный стадион, по которому кто-то бежал. В снежном тумане не было видно. Мирон бросил сигарету в урну и вернулся обратно. А дальше события развивались с невероятной скоростью.       Охранник пошел ставить сигнализацию в директорском кабинете. Мирон пытался подвинуть елку, чтобы освободить хотя бы тридцать сантиметров прохода. К спортзалу подбежала девушка. Мирон узнал ее — сестра Карелина. Она хоть и выросла, но пальто было то же, что и прошлой зимой. Даша заметалась, пытаясь преодолеть преграду. Мирон подвинул комель. Девушка бросилась в сторону женского туалета. С лестницы послышалось вопросительное: «Мелочь?» Даша дернула створку окна, надавила на сетку, но Тиньковский заварил лаз после того случая с алкоголем.       Мирон крикнул:       — Что случилось?       — Полиция! Они гонятся. Я не виновата.       Мирон услышал, как ударилась металлическая дверь. Он быстро открыл дверь шкафа, где сам сидел в засаде, пихнул туда Дашу.       — Сиди тут и ни звука, — провернул ключ, который нашелся на связке почти чудом. Придвинул к двери стул без спинки, поставил на него пустое ведро и кинул в него лежащие на батарее тряпки. Взял в руки швабру и вышел в коридор. Честно, он думал, что девушка стянула шоколадку в магазине, не более того.       У лестницы стоял тот самый безымянный капитан, который тормозил их со Славой весной, чуть поодаль пытался отдышаться Сидорчук. Капитан переругивался со Славой.       — Не видел я тут никого!       — Карманы покажи!       — Вы серьезно?       — Девка где?       — Карелин, что происходит? — Мирон вложил в голос все интонации Беллы Андреевны.       Полицейские узнали его.       — О, англичанин Федоров, здравствуйте, — махнул рукой Сидорчук.       — Что происходит? Я на полминуты ушел за шваброй, что вы успели натворить? — гаркнул Мирон.       — Девка тут не пробегала? — спросил капитан. — Наркоманка.       У Славы округлились глаза.       — Тут и девочки бегают, и мальчики, и зайчики, так целый день. За всеми не уследишь. Тут бегал кто-то? — строго спросил Мирон, обращаясь к Гене.       — Н-н-нет, мы не видели никого.       — Что случилось? — охранник вышел из директорского кабинета в коридор.       — Отец, камеры есть?       — Есть!       — Что в коридорах, покажет?       — Не, в коридорах камер нет. Мы только улицу снимаем.       — А видео? Видео ведете? Запись?       — Только ночью. Днем-то тут всегда кто-то есть.       К ним присоединился третий: тот самый лейтенант с лицом серийного насильника.       Капитан обратился к нему:       — Что с машиной?       — То ли аккумулятор сел, то ли стартер полетел.       — Разжопица какая-то.       — Девку нашли?       — Шмыгнула куда-то.       — Может, она через черный ход ушла, — Мирон решил подбросить версию, но ее тут же отмел охранник.       — Не, я черный ход закрыл. На замок. Не проскочила бы.       — Значит, тут!       — Обойдите школу! — предложил Мирон.       Увеличивая энтропию, появились тракторист с помощником. В руках у них были топоры и веревки.       — Хозяин, мы готовы.       — Завхоз где? — спросил Сидорчук.       — Я за него!       — Тогда с нами пойдете школу смотреть.       — Мне елку ставить надо!       — Да я подсоблю! — охранник всем видом выражал готовность помогать всем: и Мирону, и следствию.       — Сидорчук. Ты тут оставайся, — дал задачу капитан. — Леня, со мной.       Неприятный лейтенант перебрался через елку. Окинул Славу долгим тягучим взглядом. Теперь Мирон точно был уверен, что тогда на дороге ему не показалось.       — Гена, Слава, займитесь елкой! — Мирон вклинился между Леней и Славой, который, набычившись, смотрел на полицейского.       — Вы только не уходите, пацаны, — сказал капитан. — Нам понятые понадобятся.       Школа была пустой. Учителя, проведя свои классные часы, разбежались по домам готовиться к праздникам, а вечерние кружки еще не начались. Лишь информатик выключал компьютеры, да библиотекарь перебирала картотеку. Остальные помещения были закрыты. Капитан заставил Мирона открыть каждый кабинет, естественно, все с нулевым результатом.       Они вернулись на первый этаж. Елки в коридоре уже не было. На полу лежало несколько гигантских веток и кучка хвои.       — Сидорчук! Не пробегала?       — Нет, все тихо!       — Туалеты надо проверить и раздевалки! — сказал Леня.       — Женский здесь! Мужской там! — Мирон показал рукой.       Леня начал с мужского, потом заглянул в каждую пустую раздевалку, подёргал дверь столовой, но она была закрыта на амбарный замок. Вернулся и пошел в женский. У Мирона неприятно заныло в груди.       — Тут есть дверь! И она закрыта! — крикнул Леня.       Полицейские ринулись в женский туалет. Леня отодвинул стул с ведром и дергал за ручку.       — Это стенной шкаф, — сказал Мирон как можно равнодушней. Ключей у меня от него нет. Это уборщицы.       — Дверь сломать надо.       — Мы елку поставили, — тракторист зашел в предбанник. За его спиной стоял Слава.       — Спасибо! — сказал Мирон.       — На дорожку бы.       Мирон достал из кошелька первую попавшуюся купюру, кажется, это было пятьсот рублей. Тракторист был в восторге:       — Вот спасибо! С наступающим! Мы к вам и елочку придем забирать, в совхоз утащим, — Мирон кивнул, вообще не запоминая, что ему говорят.       — Принесите топор, — Леня обратился к работягам. — Вскроем.       — Из-за какой-то наркоманки собираетесь школьное имущество попортить?       Капитан усмехнулся:       — Наркоманки! У нее с собой плитка гашиша и штук сто таблеток! Нам информатор сдал, где закладка будет. Так что сядет голуба лет на двадцать.       — А если она несовершеннолетняя? — сдавлено спросил Слава.       — С шестнадцати лет по таким делам полный срок, — улыбнулся Сидорчук. — А что тебя так интересует?       — На юриста хочу пойти учиться.       Слава был в ступоре: сильно сжата челюсть, плечи задраны. Мирон рыкнул:       — Да что вы тут целый день третесь? Никакой помощи от вас. То к информатику вам надо, то поесть, то попить, то поссать. Репетиция скоро, а у нас коробки стоят. Елку наряжайте. И игрушки, смотрите, не побейте, — Мирон толкнул Славу в плечо. К ним уже спешил Гена. — Сколько я повторять должен?       — Топор несите! — сказал Леня, закатывая рукава.       — Тиньковский сначала мне голову снимет, потом вам.       Кажется, фамилия завхоза полицейским была знакома. Капитан махнул рукой.       — Да там и правда никого нет. Дождемся уборщицы, она покажет.       — Куда тогда девка делась?       — На чердаке мы не были. Черная лестница опять же, — подкинул идею Мирон.       — Сидорчук, Леня, проверьте.       — Дайте мне елкой заняться, охранника с собой возьмите.       Капитан принес стул и поставил так, чтобы видеть и выход из школы, и подъем на лестницу. Муха не пролетит. Мирон закрыл дверь в спортзал. «Эта тварь просто огромная!» — только и смог он подумать, увидев ель. Такую надо было ставить во «Дворец съездов», а не в спортивный зал провинциальной школы. Ровная, пушистая огромная. Слава дербанил в руках груду серпантина. Гена развешивал шарики на нижних ветках.       — Это ты её приучил к конфеткам? — спросил Мирон. — Все для пацанов, да? Ты чем думал?       — Бля буду! Это сказки мусорские! — Слава швырнул пук серпантина на пол. — Они ее нашли?       — Я их на чердак отправил. Капитан их сидит, бдит за коридором.       — Давайте я ему по башке дам!       — И сядешь. Вот то-то радость будет! Сестра в одной колонии, ты в другой!       Слава закрыл лицо руками:       — Мама не переживет!       — Давайте я полижу мыло и сымитирую эпилептический припадок, — предложил Гена.       — Идея глупая и сразу раскроется. В шесть часов уборщица придет и в шкаф полезет. Вот это проблема. Надо, чтобы они до этого времени убрались.       — И что делать?       — Имитировать нормальность! Не лезть к ним под руку, чтобы они не думали, что нам есть что скрывать. Наряжаем елку.       — А если они вскроют дверь?       — Тогда нам придется их всех убить.       Гена уронил шарик на пол. Брызнули осколки.       — Стеклянные шарики надо вешать наверх, а вниз пластик и бумагу! Вокруг елки же дети будут прыгать!       Гена все еще моргал.       — Про убить было шуткой. Вешайте шарики.       — Высоко! — вздохнул Гена, да что говорить, если даже Слава, вытянув руку, доставал елке где-то до середины.       — Я принесу лестницу, — сказал Мирон.       Мирон прошел к каморке Тиньковского. Капитан провожал его взглядом. Когда Мирон вытащил лестницу, капитан подошел к нему:       — Я помогу, — заглянул в кабинетик завхоза. Прятаться там было негде. Мирон сделал вид, что воспринял предложение помощи за чистую монету.       Они внесли лестницу в зал.       — Как-то вы неправильно делаете. Сначала огоньки вешают, — сказал капитан, глядя на ель. — А потом шарики и мишуру.       — Точно! Гирлянды! — Мирон хлопнул себя по лбу и пошел за коробкой. Капитан, как будто что-то чуял, ходил за ним по пятам. Он был лет на десять старше Мирона. Высокий, поджарый, крепкий. Сначала Мирон думал, что он толстый, но потом, когда капитан расстегнул крутку, оказалось, что под ней не живот, а огромный бронежилет. Мирон проверял гирлянды, вставляя по очереди штепсели в розетку, а капитан отирался рядом.       — Английский преподаете?       — Вы и так знаете, что да, — Мирон огрызнулся. Полицейский явно чего-то хотел.       — У вас коллега есть тут. Оксана Валерьевна. Знаете её?       — Глупый вопрос. Мы же коллеги.       — Она вроде с мужем развелась?       Мирон понял, куда идет дело, поэтому решил прикинуться злобненьким идиотом.       — Вероятно, развелась.       — Вы не знаете, — капитан помялся, — у нее кто-то есть?       Мирон проверил последнюю гирлянду, надо отдать должное завхозу, все рабочие.       — Это не ко мне вопрос, мы такие темы не обсуждаем на педсоветах. Она вообще тут в больнице лежала.       — Я с ней там и познакомился. У меня там потерпевшая была. Баба мужика довела пилежом, вот он ей синяков и наставил. Я показания брал. Вот познакомился. Хотелось бы как-то углубить знакомство.       Мирон не заметил обручального кольца на пальце у капитана.       — Хотите углубить знание английского языка?       Капитан гыкнул:       — Скорее чего другого углубить.       — Оксана Викторовна собиралась в Москву к маме на праздники, но думаю, если числа одиннадцатого вы придете после уроков с цветами, возможно, вам будет сопутствовать успех, — ответил Мирон чеканно с интонациями раздраженного и занятого человека, которого отвлекают всякими глупостями.       — А вам он не сопутствовал, гляжу.       Мирон вдруг решил — «пан или пропал»:       — Мне нравится другой типаж.       — И какой же?       — Помоложе, посвежее. Не люблю залежалый товар.       Полицейский посмотрел на Мирона со смесью неодобрения и восхищения:       — И еще к детям пустили?       — Не беспокойтесь. Я в колледже служу. Там все совершеннолетние. Сами прыгают. Никого цветами и бриллиантами соблазнять не надо.       — Знал бы, пошел бы в образование работать, — вздохнул капитан.       Гирлянды были развешаны и подключены, а каждая елочная игрушка заняла свое место. Наверное, мало какую елку наряжали с таким тревожным, почти похоронным настроением. Полицейские зашли в спортивный зал.       — Мы у вас Сидорчука оставим. А сами пойдем собаку из райцентра ждать и машину чинить, — сказал капитан.       — Если у доблестной полиции нет больше никаких дел, как ловить воображаемых наркоманов в школе, то пожалуйста, — Мирон сделал вид, что больше всего на свет его интересует симметричность двух шариков на елке.       Сидорчук снял форменную куртку и фуражку. Пригладил остатки волос, глядя в зеркало. Он был доволен, что его оставили в тепле. Стали приходить актеры. Снежинки, мушкетеры, белочки, Баба Яга. С воплями в школу влетели «волки».       — Сколько до прихода уборщицы? — процедил Слава.       — Минут сорок.       Тут Мирона осенило. Он отогнал детей от елки:       — Так, все за костюмами! Берем аккуратно в вожатской. Там места мало. Примеряем в коридоре, кто стеснительный — в туалет идет.        Началось светопреставление. Костюмы раскидали по всему коридору. Туда-сюда сновали дети. Мирон включил новогодние песни на кассетном магнитофоне. Хаос нарастал. Мирон накинул рубашку Петрушки и нацепил шутовской колпак. Длинный плащ расшитый звездами протянул Гене:       — Пробегись по коридору туда-сюда и уйди в женский туалет.       Слава грыз ногти:       — Что делать мне?       — Как мы пойдем из туалета, прокати вешалку, чтобы нас не было так видно.       Мирон поймал волков:       — Что вы бегаете без дела? Вон дядечка полицейский сидит. Попросите у него пистолет посмотреть.       Пробежка Гены усилила суету. Снежинки тут же начали трясти своими накидками. Мирон пошел в женский туалет.       — Гена, держи дверь.       Ключ от шкафа в этот раз нашелся с третьего раза.       Даша стояла зажмурившись, прижав руки к груди.       — Тихо-тихо, это я. Все хорошо.       Даша пробыла почти два часа в темноте.       — Идти можешь?       Она сделала несколько шагов.       — Уборщица! — подал сигнал Гена.       Мирон накинул на девушку плащ.       — Бежим!       Даша неловко заковыляла, путаясь в плаще.       — Мы в кабинете психолога будем. Скажи Славе. Только пусть сразу не несется.       Музыка гремела, дети шумели. Гена открыл дверь. Даша еле шла, Мирон обхватил ее за плечи. Те секунды, пока они двигались от туалета к лестнице, показались Мирону вечностью. В кабинете Мирон усадил ее на диван, где еще несколько часов назад возлежала Оксана.       — Даша, вы в порядке?       Несмотря на просьбу подождать, Слава влетел в кабинет и с порога закричал:       — Во что ты ввязалась, дура ты тупорылая?       Даша наклонила голову, но ничего не ответила.       — Не надо кричать, — но Карелин никого не слышал. Он схватил сестру за плечи и начал трясти. Голова у девушки замоталась.       — Какие, блядь, наркотики?! Сучка ты тупая!       По полу из-под складок накидки потекла струйка воды. Мирон ударил ладонью по столу и рявкнул, стыдясь своего крика, но не зная, что еще делать:       — Семейные сцены будете дома устраивать!       Слава умолк, тоже поняв, что произошло.       — Дверь закрой, — занял его Мирон. — Даша, послушай. Все хорошо. Ты в безопасности. Никто тебя никуда не отдаст.       Даша еще сильнее закуталась в накидку и поджала ноги, ни на брата, ни на Мирона она не смотрела.       — Я просто спрошу. У тебя были с собой наркотики?       — Я не знаю, — Даша выдохнула почти неслышно.       — Нам-то хоть не ври, — Мирон ощутил идущую от Карелина холодную, почти садистическую ярость, ту самую, с которой Слава прижимал его к подоконнику в вожатской.       — Даша, я не буду тебя ругать, — Мирон сел на корточки, постаравшись не всколыхнуть лужицу мочи, которая растеклась по полу. — Давай ты быстро ответишь на все вопросы и пойдешь домой.       Девушка посмотрела на Мирона. Первый осмысленный взгляд за весь вечер. Слава встал у двери в позе командора: скрестив руки на груди и выставив ногу вперед.       — Мы с друзьями пошли гулять.       — Со шкуроходами? — спросил Слава.       — С девочками после классного часа.       — Купили в «Десяточке» вместо плитки «Аленки» плитку гашиша?       — Слава, ты сейчас к елочке пойдешь!       — Вообще-то это моя сестра! Это семейное дело! А вы лезете.       — Ах, я лезу. Все, я умываю руки. Разбирайся с ментами сам. Ты их, кажется, убить собирался. Будете сидеть «на скорость» кто раньше выйдет.       Даша схватила Мирона за руку.       — Я не хочу в тюрьму. Мама будет ругаться.       Мирон взял Дашину ладонь в свою:       — Так, вы пошли гулять.       — Да, после классного часа. Пошли к Тане, а у нее сестра дома была. И мы вместе пошли. Вернее, поехали в райцентр.       — Так, — Мирон улыбнулся подбадривающее.       — Вот, и там в кафе Светин парень…       — Светка Черепанова? — спросил Слава.       — Да.       — Ты чего с ней общаешься? Светка блядь и давалка. После девятого класса ушла и по хуям скачет, да и Таня твоя тоже не лучше!       — Как будто со мной много кто общается. Приезжая из Хабаровска, отличница, брат — хулиган, с фотками по всей школе. Да меня ни на один День рождения не звали в этом году, — Даша выкрикнула слезным рыком.       — Ну сидела бы дома, к имперской аттестации готовилась бы!       — Ты-то дома не сидишь! Захотел, на неделю в Нижний укатил!       — Я туда не развлекаться ездил!       — Ага, и вся шея в засосах была, что я, не видела, что ли!       — Даша, твое желание общаться с друзьями понятно. Слава за тебя волнуется, но скажи, что было дальше.       — Мы поехали в бильярд, — Слава молчал, но по гримасе было понятно, что он об этом думает, — и там был Артем. Он из Питера, учится на третьем курсе. И у него машина такая... Ауди.       — Бордовая? — спросил Слава.       — Вишневая.       — Ясно. Пахом.       — Он Артем.       — А Светкин друг — Серый. Я прав?       — Сережа, да.       — Давай, валяй, что дальше было.       — Артем сказал, что я могу приехать в Питер на Новый Год. У него там квартира. Я не одна бы поехала. А с Таней и Светой. Света встречается с Сережей.       Слава хмыкнул:       — Ебет он Свету! Кто с дырой встречаться будет!       — Ты же с ней гулял!       — Поэтому знаю, о чем говорю!       — Давайте ближе к делу. Меня скоро хватятся! — строго сказал Мирон.       — Ну, так вот. И ребята меня попросили забрать посылку. Я думала, на почту поедем. Но они сказали, что у гнилушек там пустырь, и под корягой. Высадили меня у «Десяточки», я дошла. Там реально пакет лежит. А тут полиция мимо ехала. Они остановились. Я побежала…       — Только не говори, что ты реально думала, что это посылка! Если ты такая дура, то жаль, я тебя в ванночке тогда не утопил.       — Ну, я заподозрила, как они попросили к деревяшкам пойти. Я поняла, что не на почту. Но я думала, что там немного и что-нибудь лайтовое.       Слава подскочил к Даше и дернул ее за рукав накидки.       — Сними это! Снимай! Руки! Руки покажи! Давно ставишься?       Даша сильнее заматывалась в накидку и всхлипывала:       — Я курю! Я только курю!       — Что куришь? Бошки? Джавик? Герыч?       — Кисс с клубничкой. У меня еще полпачки целый. Я иногда. После секции. С девочками у мастерских.       — Где товар? — спросил Мирон.       — Сверток я там бросила. Он тяжелый был. А таблетки в кармане.       — Давай их сюда!       Даша покопалась внутри накидки.       — Их там нет!       — Блядь, где они? — Славу трясло не хуже Даши. — Ты "C.S.I" смотрела? "След"? Там твои ДНК и отпечатки.       — Я не помню. Они в кармане были. Там темно так было и душно. И потом дверь начали трясти. Я так испугалась.       — Куда ты их дела?       — Я про пятнадцать лет услышала… У меня так живот заболел. Мы пиво пили в кафе. Наверное, их съела. Я не очень помню.       — Сколько там было таблеток? — спросил Мирон.       — Мешочек, — Даша показал ладонь.       Спутанность сознания, тремор, холодный пот, неконтролируемое мочеиспускание.       — Следи, чтобы она не отключалась. Я пойду скорую вызову.       — Нет-нет-нет! — замахала руками Даша.       — Может, без скорой? — спросил Слава.       — Желудок промывать надо.       — Так сами промоем. Мирон ни секунды не медля повернул ключ. Слава ударился уже в закрытую дверь:       — Откройте!       — Какого ты токсиколога советовал? Амбарцумян?       Мирон строил план: вызвать скорую, выгнать Славу, чтобы его полиция не замела. Интересно, его возьмут как соучастника? А что, громкая новость: «Школьный учитель оказался наркоторговцем».       — Мирон Янович! Мирон Янович! — Гена спешил ему на встречу. — Репетиция уже начинается.       — Скажи, я опоздаю.       — Да, я так и сказал, я вот еще что нашел, — Гена протянул Мирону прозрачные пластиковый пакет, в котором перекатывались белые горошины таблеток.       — Ты это взял?       — Не я! Уборщица у шкафа. Я сказал, что это конфеты для подарков.       — Гена, я тебе говорил, что я тебя просто обожаю?       Весь пол в кабинете психолога был залит водой. На полу валялась пустая пятилитровая бутылка, в которой хранили воду для цветов. Слава нависал над сестрой с двухлитровой бутылкой из-под колы. Даша закрывала лицо руками.       — Пей!       — Я больше не могу!       — Пей!       — Меня сейчас стошнит!       — Тебя и должно стошнить, дура!       — Этот пакетик? — спросил Мирон, держа аккуратно за пластиковый угол.       — Да.       — Ничего она не ела. Гена нашел в туалете.       — Дайте! — Слава протянул руку. — Я c Серым и Пахомом разберусь.       — Это опасно — ходить с наркотиками в кармане, когда кругом менты. Смоем все в унитаз. И разговаривать ты с ними не пойдешь. Либо они совсем тупые, раз на такое пошли, либо наоборот — хитрые. Знали, что клад запалили, но решили рискнуть.       — И что делать?       — Мент все сидит? — спросил Мирон.       — Да. Но другой. Леня который.       — Меня скоро хватятся. Слава, сходи домой за одеждой для сестры. Есть куртка какая-нибудь? Не пальто.       — Блин, нет ничего. Мы в этом году верхнюю одежду не покупали, а старая у нас вся в Хабаровске.       — У моей мамы куртка есть. Она поправилась после родов. Говорит, что нужно отдать.       — Принесите куртку. Потом будем думать. Только неси как-нибудь незаметно. Если спросят, скажи, что реквизит.       Мирон накинул на Дашу шаль психологини.       — Вот. Пока так. Со Славой вместе посидишь?       — Посижу.       — Мы постучим, когда придем. А если без стука, то прячься в шкаф, а про Славу скажем, что он тут пол моет. Протри тут правда, пожалуйста, с моющим средством. И не ссорьтесь.       Мирон зашел в туалет на втором этаже. Достал тяжелый пакетик. На сколько здесь товара? А если это продать, выйдет же половина суммы. Жизнь подкидывает шанс. Мирон открыл кабинет химии, запихнул пакетик за вытяжку. Тут точно никакая собака не учует. В этой мешанине запахов.       — Мирон Янович! Вы один не в костюме! Давайте скорее! — Ирина пришивала «белочке» хвост.       Костюм Кощея был громоздким, основательным: чёрная водолазка и треники, на которые были нашиты кости из картона, нагрудник из выкрашенной серебряной краской канистры, корона из проволоки, пластиковый меч и, конечно, красный плащ.       — Закройте глаза, — Ирина мазнула гримом по векам и щекам. — Примерно так. Вы только голову не забудьте побрить.       Репетиция пошла своим безумным карнавальным чередом.       — Раз-два-три, Дедушка Мороз обходит елочку!       На роль Деда Мороза согласился Рахманов — один из тех одиннадцатиклассников, разнимавших драку семиклашек. Он стучал посохом и басил. Белочки и снежинки танцевали. Приходилось унимать волков, чтобы те не врезались в елку, мушкетеры фехтовали. Репетиция подошла к концу. Ирина срывающимся голосом давала последние указания.       Гена появился в этом безумии совершенно неуместным в своей нормальности:       — Я куртку принес, — сказал он.       — Где?       Гена расстегнул свой пуховик, и под ним была бордовая женская куртка.       — Умно. А где Слава?       — Не знаю. Я ему набрал, сказал, чтобы спускался.       Они вышли в коридор, по которому во все стороны носились дети. Самых младших актеров встречали родители. Полицейского не было.       — Вот ключ от кабинета. Туда бегом. Забирай Дашу, пусть наденет куртку. И валите от школы как можно дальше. Рядом нигде ментовской машины не стоит?       — Нет.       — Давай скорее, я отвлеку мента, если он придет.       Через несколько длинных и томительных минут Гена вытащил в коридор Дашу. Полицейский все еще не появился. Зато навстречу шаркал ночной сторож с чайником в руке:       — Убьетесь же! — снежинки скользили чешками по коридорному кафелю.       Гена с Дашей смешались с суетой и незаметно покинули школу. Мирона напрягало отсутствие полицейского. Нет ли где засады?       — Доброго вечера, Мирон Янович, — поздоровался сторож.       — Доброго вечера. А где полицейский?       — Так он уже минут двадцать назад парня увел в спортивные раздевалки. Досматривать, кажется.       Раздевалки закрывались только на ночь, потому что забывчивые школьники постоянно прибегали за забытыми после физкультуры ботинками, штанами и юбками. Две раздевалки между которыми примостилась комнатка физкультурника были отделены от общего коридора дверью. Сейчас она была закрыта. Юра запирался, когда пил, но иногда не мог попасть ключом, чтобы выйти, поэтому сменил замок: повернул колесико и свободен, никакой мороки. Мирона с тысячей и одним ключом теперь остановить не могла никакая дверь.       Перешагнув порог, Мирон попал как будто в дебри того липкого полусна, когда представлял Славу в полицейском участке. Неправильная форма раздевалки, слабо светящий плафон, окно под потолком, чтобы никто не подглядывал. Все было очень похоже. Слава сидел в углу на лавочке, одетый, широко расставленными ногами упирался в пол. Леня писал что-то в планшетке.       — Что тут происходит? Почему дверь закрыта? У меня тут дети вещи побросали, уже конец репетиции, а забрать не могут.       Леня обернулся, незваному гостю он был не рад:       — Идите, гражданин, своей дорогой.       — Вообще-то, господин полицейский, это моя дорога и есть. Слава, что случилось?       — Говорит, я наркоторговец.       — Это серьезное обвинение, — сказал Мирон. — Доказательства есть?       Слава наклонился вперед и стало понятно, что он в наручниках. Мирон заметил, что он босой и карманы куртки у него вывернуты.       — Почему он в наручниках? — спросил Мирон. В горле стало сухо.       — Положено.       — Какое отношение это все имеет к поиску наркоманов или наркоторгоцев, которых вы тут ловите?       — План-то надо выполнять, — пожал плечами Леня.       — Снимите наручники. Это незаконно, и обыск вы можете только в присутствии понятых производить.       — Это не обыск, а досмотр, а вы тут не мешайте, — Леня похлопал, висящую на бедре дубинку. — Идите! Вы тут не его адвокат, представители ему не нужны. Он совершеннолетний.       Полицейский начал теснить Мирона в коридорчик. Дверь в раздевалку прикрылась. Мирон уцепился за край форменной куртки и зашипел Лене в ухо.       — Я вижу, как ты на него смотришь. Еще в первый раз заметил, думал, показалось, — Мирона толкнули к стене. — Хочешь его выебать? Раздеть, досмотреть, а потом, как того художника, до порванной кишки. Ты же его дубинкой, наверное, трахал? Член маленький? Думаешь, твои не знают, что ты пидор гнойный. Терпят только потому что на тебя всю грязь свалить можно. А ты себя ненавидишь. Только хрен тебе, а не Слава, ясно? Он тебе лицо отгрызет! Тронешь его хоть пальцем, я такое устрою! Я тут особенный. Московский мажор из министерства, кого хочешь спроси. Ты, Леня, ссать под себя будешь после московской проверки.       Леня так двинул Мирону по солнечному сплетению, что, кажется, сердце остановилось. Отошел. Мирон был как рыба. Пытался дышать, трогая промявшийся пластиковый нагрудник. Потешно он, наверное, выглядел в своих доспехах и короне.       Через минуту вышел Слава с кроссовками в руках.       — Свободен! — рявкнул Леня.       Мирон показал большой палец.       — Как? — Слава покосился на дверь.       — Гене позвони… На меня не обращай внимания. Желудок прихватило, — Мирон распрямился.       Леня вышел за ними и долго сверлил Славу взглядом, пока тот обувался. Карелин заправил карманы и, не оглядываясь, ушел. Полицейский проводил его тяжелым, терпким взглядом. Мирону захотелось вцепиться ему в лицо.       Леня сказал:       — Мы с тобой еще встретимся.       — Где? В БДСМ-клубе? Мечтай.        Привели полицейскую собаку. Молоденький кинолог пихал под нос сверток:       — Нюхай, нюхай! — собака крутилась.       — Тут уже два раза с хлоркой мыли, — сказал охранник.       Капитан злился:       — Лень, прости мой французский, ты чем, блядь, тут занимался? Я же сказал: полы не мыть.       Пса протащили по всей школе. Уборщица домывала второй этаж. От запаха хлорки слезились глаза. Собака махала хвостом.       — Куда со скотиной прете! — махнула шваброй уборщица. Собака загавкала. Касетник заиграл: «Новый год к нам мчится, скоро все случится». Полиция ушла.

***

      Если бы Мирон знал, что детский утренник — это так тяжело, он бы никогда не согласился. Первое представление было для садика и подготовишек. Туда собрали всех: и еле ходящих карапузов, и вполне бодро прыгающих шестилеток. Но ни тех, ни других нельзя было пугать. Дети боялись всего: от слишком большой елки до громкой музыки. Поэтому Кощею и Бабе-яге надо было быть не страшными, а веселыми. Играть, петь, не забывать слова, беспокоиться за технику, смотреть, чтобы никто не заплакал, потом опять петь и танцевать. Самая тяжелая работа была у Дедушки Мороза. Да, всё его актёрское мастерство заключалось в том, что он махал посохом и кричал «елочка гори», а в это время Ирина нажимала на кнопку сетевого фильтра и елочка «горела». Толстая шуба и ватник под ней для солидности могли доставить определенные неудобства, но не это было самое страшное. Когда актеры раскланявшись удалялись отдыхать, «дедушка» оставался на фотосессии. Сначала с каждой группой или классом, потом с каждым ребенком отдельно. Дети бубнили стихи, а некоторые начинали делать это на руках у Дедушки. Все расходились по кабинетам, и наступало время раздавать подарки. И там опять начинался круг стихов и памятных фото. Дедушка только спускался измотанный к спортивному залу, а новое представление уже начиналось.       И так пять раз. И каждый раз случался форс-мажор. Мушкетеры поругались за кулисами и отказались выходить, Бабе-яге пришлось выкручиваться целую сцену, пока Ирина помирила друзей. Снежинка и Иван-царевич сбежали кататься на горку и чуть не опоздали к выходу, порвался баян, пришлось его ровно посередине песни заматывать скотчем. Волки начали колотить друг друга поводками и один попал по глазу второму. Слезы и обиды.       Непонятно, нужно ли было представление самим зрителям. Родители приводили заспанных чад в школу, стаскивали рейтузы, переодевали в нарядное. Кто-то плакал от тугих хвостиков, кому-то не нравился костюм: в этом году из министерства спустили документ, в котором постановлялось уведомить всех учителей, что на утренниках в школах должно быть не менее семидесяти процентов костюмов по имперским народным сказкам и никаких заграничных супергероев. Дети хотели бегать и играть, а им велели стоять, улыбаться и фотографироваться. Фото, еще одно и еще, как вещдоки — мы хорошие родители, мы привели ребенка на елку. Самое сложное оставалось напоследок: чтобы получить сладкий подарок, нужно было прочитать стихотворение. Некоторых заставили выучить почти поэмы, и они путались, забывая половину строк, кто-то стеснялся выступать публично, а кого-то вообще ничего не волновало, только бы побегать.       К концу дня Мирон мог ходить только хороводом. Он собрал все костюмы, подмел разбитые шарики у ёлки, обесточил спортивный зал. Ирина позвала:       — Пошли у охранника чаю попьем?       — А ты не домой?       — Мне баян новый обещали привезти для Лизы, на чем она играть завтра будет. Вот жду.       — Завтра у нас как?       — Две елки тут и одна подшефная.       — Кошмар.       — Да ладно, подшефная — лафа. Там кормят, еще и денег дадут.       — Класс, — Мирон посмотрел на себя в зеркало: белый грим пошел пятнами, зато черные глаза и рот держались намертво. Кривая корона на лысой голове и плащ из шторы. Просто сбежал из сумасшедшего дома. — Я сейчас переоденусь и приду.       Грим водой не смывался, только размазался. Придется просить у Оксаны ее женские штучки. Весело будет с такой рожей отовариваться в «Десяточке». Мирон зашел в вожатскую. Кругом вечный театральный бардак. Положил корону на подоконник. Стянул водолазку и треники. А где его одежда? Дети побросали костюмы кто куда. Футболку он нашел под пачками снежинок, неужели в джинсах ушел кто-то из актеров? Вот с них станется с акселератов.       Мирон буквально почувствовал лопатками чей-то взгляд. Ну точно, обознатик-растеряша пришел. Но это был не рассеянный школьник. Слава стоял посередине комнаты в дурацких на пол-лица очках. Расслабленно так стоял, отставленной ногой крутил. Джинсы валялись на диване.       Жестяная кофейная баночка для окурков стояла на подоконнике. Ватманы раскатались по столу. Павлик Морозов пылился рядом с народными потешками. Мирон взял джинсы. Дверь была закрыта. В ушах зазвенело, сердце заколотилось. Нет, так нельзя. Бей или беги, замирать не надо. Хорошо, что он сегодня в линзах. Мирон заметил у ножки стола старую потертую советскую гантелю. Килограмма на три. Так хорошо легла в ладонь.       Губы у Карелина шевелились, он подходил ближе, но Мирон слышал только гул.       Сука, сунется — пробью башку.       Слава остановился:       — У вас вечерняя зарядка, что ли?        А как хрустят кости черепа?       — Стой, где стоишь… — пятерка по чревовещанию.       Карелин протягивал что-то. Мирон не сразу узнал в прямоугольном продолговатом предмете сигаретный блок. В правой руке металл гантели, в левой пальцы чувствовали пластик упаковки. Он разглядывал блестящие акцизные значки, золотое тиснение на картоне. Звон в ушах прошел.       — Даша настаивала на конфетах, но я решил, что раз вы курите...       — Ты о чем?       — Я пришел поблагодарить за Дашу.       — Не стоило.       — Вы ей жизнь спасли.       — Как она?       — Наказана на все каникулы. Я маме сказал, что она курит и ездила с подружкой в шалман с бильярдом.       — А эти, из-за кого она?.. Не будут доставать? На счетчик не поставят?       Слава стянул очки. На левой скуле была ссадина. Мирон заметил, что костяшки у него были сбиты. Гантеля глухо упала на линолеум. Слава вздрогнул.       — Я с ними поговорил сегодня, проблем не будет.       — Это хорошо. Спасибо за подарок. Но я помог Даше не потому, что она твоя сестра, а чисто по-человечески, — если Слава умел считывать нюансы, то услышать он должен «Помогал я ей несмотря на то, что она твоя сестра».       Карелин ничего не ответил.       Свитшот валялся под окном. Похоже, по нему еще кто-то пробежался. Дети. Как одеться, не испачкав горловину гримом? Синтетический бадлон тянулся прекрасно, а вот худи от «Культраба» — нет. Мирон взял салфетку со стола и попытался стереть краску хотя бы со щек.       Для своего роста Карелин ходил невероятно тихо. Мирон дернулся, когда понял, что Слава у него за спиной, а до подоконника тридцать сантиметров.       — Грим можно вот этим снять, — Слава протягивал полупустой тюбик детского крема. Он валялся на полке рядом с «Узником Азкабана». — Мажьте и трите.       Мирон постарался, чтобы, когда он брал тюбик, у него не тряслись руки. Никто не собирается его тут бить или еще чего. Даже вот, сигарет дорогущих подарили. Хотя лучше бы водки.       Зеркал тут не было, видимо, детишки все побили. Пришлось стирать грим по памяти. Продукт нефтепереработки фабрики «Нева» и бумажные носовые платочки с делом справлялись неплохо. Слава переминался с ноги на ногу и вдруг потянул вперед руку. Мирон отшатнулся.       — У вас вот тут, — Слава стоял с вытянутой рукой.       — На себе покажи.       — У уха. Ну куда вы трете? На голову. Дайте я, — Слава взял в руки салфетку.       Мирон отшатнулся непроизвольно.       — Спасибо, я справлюсь сам, — в голосе оказалась вся Антарктида.       Слава вдруг начал пояснять свои познания в косметике:       — Я в одиннадцатом классе волка играл на ёлке, — он потянул из кучи костюмов ободок с волчьими ушами и надел его на голову. — На мне Леший ездил. Еще хвост был. Мотался туда-сюда.       Крем пах советскими младенцами. Мирон скомкал салфетки и выбросил в корзину для бумаг. Осталось обесточить помещение, и он свободен. Господи, он думает уже как Тиньковский. Сейчас он выпьет чаю, потом покурит эти бессовестно дорогие сигареты и пойдет себе устраивать холостяцкий ужин. Оксана паковала вещи. Утром у нее был самолет. Да и ему не мешало бы посмотреть по шкафам, не осталось ли чего его. А то завтра выметаться.       Мирон щелкнул выключателем. Слава застыл в темном проеме. Между светом и тьмой.       — Хьюстон Юстасу: давай, мне надо закрывать.       — Я тогда не хотел… Ничего серьезного. Я б не сделал, ну, ничего… Мне просто, ну типа, на дурь.       У Мирона заломило в голове, как будто он выпил залпом стакана ледяного slush. Слава бубнил из темноты, как грешник в исповедальне:       — Я тогда выпил. Ну, перед дискачом. И как-то все навалилось. Алкаху отобрали, девку я эту обхаживал три дня, бабка эта со своими моралями.       — Понятно, я стал жертвой гормональной подростковой ярости, — Мирону захотелось откусить себе язык. Какая «жертва», блядь, — Не ты первый, не ты последний.       — Я просто иногда забываю, ну, контролировать себя. Я знаю, что я сильнее и больше… Руку я правда не хотел вам ломать.       — Я не знаю, кому ты там ломал руки, но точно не мне. У меня все руки целые.       Слава вышел в коридор, Мирон хлопнул дверью, как будто следом мог вылезти в коридор Ктулху или болотный туман.       — Мне англичанка сказала…       — Господи, Слава, ты ничего мне не сломал. Уймись. Я в тот вечер с Оксаной встретился, — и тут Мирон соврал, — не буду вдаваться в подробности наших занятий, короче, пришлось мне по скорой скататься. Ничего страшного. Все быстро зажило.       Слава снял очки.       — Но напугал ты её тогда сильно. Ты когда врешь, истории получше придумывай. Кто спозаранку в середине семестра тест на дом потащит. Смешно. Пришлось ей рассказать, как я... — Мирону захотелось выплюнуть Карелину в лицо: «Рассказать, как я тебя ебал». — Пришлось рассказать, что я тебя... — чуть потянуть паузу, — репетиторствовал.       Слава молчал.       — Так что, короче, наш маленький секрет про уроки английского она теперь знает. Сорян, — во время последней фразы Мирон развернулся и пошел вниз по лестнице. Игру «не смотри на человека, с которым разговариваешь» он выиграл. Слава ни разу не смог поймать его взгляд.       Ирина уже ждала его с чаем.       — Мирон, давай налетай. Мне сын пирожки принес. Сам готовил, — в голосе была материнская гордость. Она заметила бредущего за Мироном Карелина. — О, Слава! Давно тебя не видела.       — Здрасьте, Ирина Ивановна, — Карелин плелся по коридору как в воду опущенный.       — А ты еще больше, кажется, вырос. Кстати, не хочешь тряхнуть стариной?       — В смысле?       — У нас Дед Мороз завтра с утра не может. Ему брекеты поедут подкручивать или что-то такое. Ты бы не отыграл на школьном утреннике? Роль простая. Стой красиво и посохом стучи.       Слава что-то просчитывал:       — Вы в Доме культуры до сих пор театральную студию ведете?       — А что, хочешь прийти? Нам мальчиков как раз не хватает.       — Нет, сестру.       — Пусть приходит на прослушивание в следующем году.       — Сейчас возьмите. У ней секция по бегу всего два раза в неделю. Остальное время она дома сидит перед телеком.       — А подружки?       — Как-то не сложилось с одноклассницами.       — У нас девочки постарше, но хорошие.       Мирона разговор не касался, так что он ел пирожки. Ну будет Слава завтра Дедом Морозом. Пусть будет.       Остаток вечера прошел сумбурно. Оксана паковала вещи в чемодан. Мирон собирал свои.       — Твои кастрюли и кофеварку, наверное, надо в гнилушки отнести? — предложил он.       — Оставь! — Оксана выбирала, какое из двух вечерних платьев брать с собой.       — Меня утром уже выселяют отсюда. Новый препод приедет.       — Холостой?       — Нет, с женой и ребенком.       — Тем более оставь. Или с собой в Москву забирай.       — Я бы тоже не хотел там сильно обживаться.       Оксана все перетряхивала чемодан, утрамбовывая купальники и косметичку.       — Ты же не в пустыню едешь. Там есть магазины.       — Свое оно лучше!       Мирон больше не мог бороться со сном и ушел спать. В семь утра его разбудила Оксана, которая что-то доставала из-под дивана.       — Ты спать хоть ложилась?       — Так! Одежду и ценное я Вере отнесла. Сказала, что боюсь кражи.       — Как Юра?       — На праздники не отпустят, — Оксана была мыслями вся в поездке. Судьба Хованского её волновала мало.       — Тебя проводить? — Мирону страшно не хотелось вставать.       — Нет, до райцентра меня Верин папа подбросит. А оттуда напрямую в Пулково автобус в девять утра.       — Счастливого пути, — Мирон удивился, что Оксана не захотела ехать прямой маршруткой до аэропорта.       — Не проспи! — крикнула Оксана из коридора.       Мирон упал лицом в подушку, но несмотря на тишину, больше не уснул. Ладно, завтрак сам себя не приготовит. В квартире снова было по-холостяки пусто. Лишь в распахнутом шкафу валялась какая-то кофточка. Мирон аккуратно повесил ее на плечики. Завтрак впервые за два месяца готовил сам — яичницу из трех яиц. Вымыл посуду. Оглядел квартиру еще раз. Убрал кровать. Долго думал, что делать с постельным бельем. То, на котором спал, пихнул в рюкзак. Москва не голодный край. Подмел на кухне. Чай и кофе решил не забирать. Небольшой приятный сюрприз новым хозяевам. Потрогал колченогую вешалку в углу, а вот это будет не очень приятный сюрприз. Впрочем, через несколько часов это будет не его проблема.       В школе все было как обычно: мелочь носилась, как будто вчера они не плясали вокруг елки восемь часов. Ох уж этот детский вечный двигатель. Актрисы постарше — Яга и Снегурочка — уже загримированные сидели у спортивного зала.       — Мирон Янович, а где кофе? Раньше в вожатской был.       — Спать хочется, — Снегурочка потянулась. — сил никаких без кофе нет.       — Сейчас у Ирины Ивановны спрошу. Она тут?       — Да, с новым Дедом Морозом репетирует, — сказала Снегурочка       — А он из колледжа? — спросила Яга. — Высокий. Как его зовут?       — Толя, кажется.       — Славой его зовут, — сказал Мирон, и в этот момент прямо в него затормозил темненький волк.       — А вы знаете, что тем, кто поедет к подшефным, по сто рублей дадут? Я поеду?       — Поедешь! — этих волков было правильно назвать волчками. Своей нездоровой энергией они заражали всех, и даже спокойный Иван—царевич вдруг начинал дергать за уши Лягушку. Ирина сказала Мирону, что мальчики хорошие, но вот с такими особенностями, активные. Она их старается в каждое мероприятие брать участвовать, чтобы были заняты и не покатились по наклонной. К концу дня Мирон честно считал, что по наклонной скорей покатятся окружающие, а эти дети доберутся до вершины Эвереста.       В вожатской кофе не было. Мирон пошел в учительскую. Принес кофе, сахар и чайник.       — Наслаждайтесь!       — Да уж какое там наслаждение, — сказала Снегурочка с совершенно старческими интонациями. — Туфли эти дебильные малы.       — Мне первоклашки в волосы жвачку насовали, косу полвечера расчесать не могла, — жаловалась Яга. У нее, в отличие от подруги, коса была своя.       — На меня мелкого вчера вырвало во время фотосессии. Хорошо, костюм быстро сохнет. Дети омерзительны, — резюмировала Снегурочка.       — Не то слово, — поддакнула Яга. — Мы такими не были.       Девушки, как две старые кумушки, сетовали на падение нравов молодежи, на шумных снежинок, наглых мушкетеров, хотя еще год, максимум два назад они были ровно такими же.        Пришло время подключать технику, и Мирон потащил к елке удлинители. Под баскетбольным кольцом на табуретке стоял Слава. Вокруг него ползала Ирина, пытаясь удлинить шубу куском синтепона.       — Так-так, какой у тебя размер ноги?       — Сорок шестой.       — Тогда подлинней сделаю. Дед мороз в кроссовках — это плохо.       У Славы на шее болталась бутафорская борода, и нос был выкрашен красной помадой. Мирон поздоровался с Ириной и пошел подключать гирлянды.       Первое представление прошло как по маслу. Движения и текст были заучены до автоматизма. Мушкетеры спасали Новый Год. Дети послушно водили хоровод вокруг елки. В финале вышел Дед Мороз, ударил посохом, и очередь на фото с ним стала выстраиваться еще на последних тактах песни.       Мирон выкурил на крыльце сигарету. О, такого табака он давно в руках не держал, да и позволить себе не скоро сможет. Во Второй имперской такие вещи можно было достать только в каком-нибудь ультрадорогом магазине, даже «Алфавит вкусов» был для такого табака «слишком бюджетным местом». Детишки разбегались на чаепитие в классы, а уже новые прибывали. Родители поправляли локоны маленьким принцессам, бабушки расправляли плащи финистов — ясных соколов. Баянистка Лиза заиграла на баяне Марш тореадора, который служил у них третьим звонком, а Слава только вернулся за кулисы.       В середине спектакля у Мирона в кармане спортивок завибрировал мобильник. Звонил он долго. Так что даже ноге стало неприятно. Наконец храбрые мушкетеры выгнали Кощея в его замок, и Мирон смог посмотреть десяток звонков с одного незнакомого номера. И вот одиннадцатый вызов. Он быстро нажал зеленую кнопку:       — Алло, это Мирон? — женский голос.       — Да, это я.       — А мы приехали. Вот.       — Кто мы?       — Семеновы.       Мирону фамилия ничего не говорила.       — Вы учителя? — вдруг вспомнил он.       — Да-да.       — Вы можете в школу подойти сейчас?       — У нас тут чемоданы и ребенок... Нам сказали, что нас встретят.       — Где вы?       — Автобус высадил на площади.       — Сейчас буду.       Слава тянул руки, разминаясь. Мирон бросил ему, походя:       — Скажи, что ты меня сам поборол и освободился.       — Чего? Вы куда? — Карелин явно не готов был к импровизации.       — Мне людей встретить надо. Сымпровизируй.       Около остановки стояла настоящая гора из сумок и чемоданов. Рядом сидели двое: он — под тридцать, худой, почти дистрофичный, она — маленькая, ростом с шестиклассницу, на вид нет даже двадцати. Рядом в снегу ковырялся ребенок лет трех.       — Добрый день!       — Ой, какой вы нарядный, — женщина всплеснула руками.       — Утренник.       А дальше началась история с козой, волком и капустой. Даже втроем такую гору чемоданов было не утащить, но кого оставить их сторожить, и кто потом останется с ребенком в квартире? Логистика была слишком сложной.       Молодежь всегда можно вычислить по звуку. Ее еще нет рядом, но уже слышно. По краю площади шла группа студентов с коньками в руках.       — Афонин! — крикнул Мирон, узнав знакомый горластый смех.       — Мирон Янович? — его необычный вид привлек внимание, и компания стала подходить ближе. — Вы сегодня черт?       — Кощей. Вот, познакомьтесь, это ваш новый преподаватель английского.       — Андрей Валентинович.       — Здрас-с-сьте, — нестройно поздоровались студенты.       — И ваша новая преподавательница немецкого, — женщина вытягивала из сугроба ребёнка.       — Елизавета Сергеевна, — помахала она рукой.       — А чо, немецкий еще будет? — сразу заволновались все. — Как так-то? Вроде иностранный всего два года.       — Надо с чемоданами помочь. До новой стройки, — Мирон провел мастерский шантаж.       — Да легко.       Мирон возглавил процессию, за ним шли студенты, а Андрей Валентинович тащил самый большой баул позади всех. У подъезда он дважды пересчитал чемоданы.       — Вроде бы все.       — Ну, мы пошли! — махнул Афонин.       — Спасибо, ребята, — сказал Андрей Валентинович.       Елизавета Сергеевна очень обрадовалась квартире. Стащив с ребенка непонятного пола валенки, она ходила и всем восхищалась:       — Большая какая! Метров пятьдесят, наверное.       — Сорок три, — Мирон помнил это по платежкам.       — Красота.       — Топят хорошо, — отметил Андрей Валентинович. — И вода горячая есть. Она по часам тут?       — Нет, постоянно. Но летом отключают, как везде.       — Мы в спецшколе работали, — сказала Елизавета Сергеевна. — В колонии для малолетних преступников. Андрюша завучем был. И вот теперь мы поближе к северной столице решили перебраться. Дороги какие! За три часа всего долетели. И автобусы с багажным отделением.       Мирон, удивленный тем, что для кого-то и Усть-Рыбинск — счастье, откланялся и поспешил обратно в школу. Около крыльца стоял видавший виды пазик. Надпись «ОМОН» на обоих боках была очень плохо закрашена и поверх криво вывели: «Муниципальное такси».       — Мирон! — Ирина руководила рассадкой школьников. — Ты без меня съездишь? Лиза знает, что играть. У меня тут малышок прийти должен.       — Да не вопрос. А куда мы хоть едем? Детский дом?       — Нет, интернат или дом престарелых. Там после концерта я сказала, чтобы тебе деньги отдали. Мелким — по сотке. Взрослым — двести, а тебе и Морозу — по пятьсот.       — Долго ехать? — спросил Мирон водителя, заходя в салон.       Водитель помахал руками, показывая на уши. Он был глухонемой.       Мирон видел дома престарелых только в американских фильмах, а слово «интернат» было из книжек про детей-сирот. Но представлять себе, куда их везут, было некогда: приходилось ходить по салону и успокаивать совсем расшалившихся актеров и актрис. Мушкетеры утащили парик у Снегурочки. Она стукнула хулиганов, те ответили. Тут уже вмешалась подруга — Яга. Мирон разнимал кучу-малу. Волки открыли кофр с баяном и уронили его на пол. Баянистка Лиза начала ругаться.       Они въехали в какую-то деревушку. Большинство домов было закрыто или заколочено то ли на зиму, то ли навсегда. Лишь у нескольких домов снег был расчищен, а из труб шел дым. Автобусик притормозил у ворот из профнастила. Мирон прочел: «Грининский дом-интернат для престарелых и инвалидов».       Двор был похож на усадьбу девятнадцатого века. По крайней мере, Мирон себе как-то так ее представлял: елки по периметру, а в центре плодовые деревья, пара очень красивых беседок, а из-под снега торчали кованые заборчики клумб и какие-то украшения. Не такое уж страшное место. По крайней мере снаружи. Двухэтажный каменный корпус с небольшими окнами стоял вдоль забора, рядом привалились несколько флигельков хозяйственного назначения. Лишь здание в центре парка было странным: с недобашней и покатой крышей из такого же настила, как и ворота.        Встречала их молодая женщина в накинутом на плечи мужском пальто.       — Тамара, — у нее было крепкое рукопожатие.       — Мирон.       Внутри корпуса было бедно, но чисто. Желтый брежневский линолеум, толстый слой зеленой краски на стенах. Здесь пытались создать казенный уют: цветы в металлических канистрах, тюль на окнах, какие-то салфеточки-рисуночки развесили по стенам. Но ничем было не скрыть запахи. Тяжелые запахи кислой капусты и советской кухни смешивались с запахами мочи и старых тряпок.       — Пойдемте в актовый зал.       Помещение, называемое залом, было длинное, но с низким потолком. Вокруг небольшого возвышения, которое было сделано как сцена, стояли разнокалиберные стулья и скамейки. Тут тоже все пытались украсить к празднику: у окон две наряженные искусственные елочки, на стенах бумажные цепи и фонарики из цветной бумаги.       — У наших подопечных как раз сейчас чай, и они придут на концерт.       — А как же мы будем водить хоровод? — спросила Снегурочка.       — Уж как-нибудь без хороводов, — хмыкнула Тамара. — Потом ваш Дед Мороз раздаст подарки. Нам волонтеры прислали. Женщинам носки, шоколадки и платочек, а мужчинам две пары носков и шоколадка. Нянечки вам помогут. У вас минут пятнадцать. После спектакля Дедушка ваш не поднимется на второй этаж? Там у нас совсем лежачие. Они, конечно, совсем овощи, но конфеты любят.       Мирон подправил грим. Снегурочка привязала косу. Снежинки расправили пачки. И вот раздались шаркающие звуки. Баянистка заиграла марш Тореадора. Мирон ожидал увидеть ветхих бабушек и дедушек, но в зал вошел мужчина. Вернее, как вошел. Он опирался на костыли и с ловкостью акробата перемещал вперед то один, то другой. Ног у него не было. По возрасту ему было под сорок, не больше. За ним — парень, ровесник студентов колледжа. Совершенно светлое и радостное лицо свидетельствовало об умственной отсталости. Он сел на стул и сложил руки на коленях. Нянечка усадила рядом женщину по возрасту не старше мамы Мирона. У женщины был совершенно отсутствующий взгляд, она жевала косу. Мужчина, помогая себе ногой, въехал в зал на инвалидной коляске. И опять — половины тела как не бывало, только в этот раз правой руки и ноги. Девушка в корсете, сжимая скрюченными пальцами трость, еле-еле дотянула себя до самого крайнего стула. Парочка — он и она неопределенного возраста, опрятные, с явно выраженным синдромом Дауна — села поближе к сцене. Кажется, только они проявляли к происходящему интерес. Мужчина, а может быть, еще юноша, совсем крошечного роста с помощью нянечки взобрался на стул. Рук у него не было. Ввезли кресло. Не простое инвалидное, а большое, со спинкой и фиксаторами, в нем лежала женщина: открытый рот, косящие глаза. Наконец стали появляться «престарелые»: две бабульки заняли скамейку в первом ряду. Привели старушку в байковом халате и цветастом платке. Еще несколько старушек разного возраста и разных способностей передвигаться. Последним вошел беззубый шаркающий дедок.       — Все в сборе, — сказала Тамара.       Мушкетеры вышли на авансцену и прочитали стихотворение:       Снова к нам пришёл сюда       Праздник ёлки и зимы.       Этот праздник новогодний       С нетерпеньем ждали мы!       Лесом частым, полем вьюжным        Зимний праздник к нам идет.        Так давайте скажем дружно...       Никто из зрителей не продолжил фразу «Здравствуй, здравствуй новый год». Ребята замялись, утренник катился комом. Никто из присутствующих, конечно, не только не танцевал, но и не смеялся, не хлопал и даже не пытался подпевать. Мирон ощутил себя на сцене как будто голым. Нет, он любил выступать, читать стихи, чужое внимание было приятно. Но тут он как будто выступал в холодильнике перед замороженным минтаем. В глазах зрителей он не видел ничего. Не только интереса, но и осуждения или зависти. Просто покорность: мы смотрим на вас, потому что нам велели. Наконец сюжет дошел до появления дедушки Мороза. Нянечки вынесли мешок. Зрители оживились. Под пение «В лесу родилась елочка» Слава и Снегурочка раздавали подарки. Странный парень попытался прокусить шоколадку через картон. Медсестра шикнула на него. И он застенчиво начал крутить в руках носки.       Тамара сказала: — Так, дорогие гости, спасибо за представление, проходите в столовую на чай.       Дважды приглашать школьников было не надо. Зрители же пока сидели. Мужчина на инвалидной коляске обратился куда-то в стену.       — «Ордена не продаются» сыграйте!       — Лиза, вы сыграете? — спросил Мирон.       Баянистка кивнула. Зазвучали первые ноты. Мужчина запел. Это был блатной романс на военную тематику в худшем своем изводе. Только закончилась песня, и вдруг бабушка с первой скамейки попросила «Один раз в год сады цветут».       Тамара подошла к Мирону:       — Может ваша девочка поиграть минут тридцать? К нам редко кто приезжает. Даже на праздники. Мы ж не детский дом. Картинку тут не наснимаешь красивую. У нас еще антенна рухнула, бабки без своей «Играй гармони» заскучали.       Мирон стер грим, сегодня он запасся влажными салфетками, и вышел на улицу покурить. Он чувствовал колоссальную пропасть, лежащую между ним и людьми в этом доме. Что их связывало, кроме общего гражданства? Конечно, каждый живет в своем пузыре, но с усть-рыбинцами пузыри хотя бы пересекались в районе ТЦ на окраинах Питера. У них были общие огрызки популярной культуры, типа знания бездарных стихов Басты, схожий быт — сырники по субботам и Макдональдс. Но тут просто другая реальность. Люди тут никогда не были в Икее. Кто они? Что они? О чем они думают? В каком мире живут? Как тут оказались? Афганистан или Чечня? Мать отказалась в роддоме? Сын сдал и продал квартирку? Засиделась в вековухах? Ушла, чтобы детям не мешать?       Солнце шло на закат. Мирон прыгнул в снег, ему хотелось добраться до беседки. Сугроб осел под ногами. Мирон увидел покосившийся ржавенький крест, глубоко вошедший в землю. Милый красивый садик превратился в кладбище. Могилы шли прямо до ступенек интерната. Беседки — это склепы. Мирон смахнул снег с камня под ногой. «Душа твоя как ангел отлетела ко Господу. От безутешного супруга и сына» и даты: рубеж девятнадцатого и двадцатого веков, женщина, чуть за двадцать лет.       Здание с башенкой — это было не творение «новорусского архитектора», не остатки господского дома, а перестроенная в годы государственного атеизма церковь. Бумажка на дверях «Храм Казанской иконы Божьей Матери Русской православной Церкви Московского Патриархата. По вопросам отпевания звонить отцу Петру» и ниже телефон. Мирон прошел весь погост до сетчатого забора. За ним было уже современное кладбище: деревянные кресты, мраморные памятники, пластиковые венки цвели на снегу. Полуживые люди живут на границе с миром мертвых. Мирон невольно любовался сохранившимися оградками. Как их на металлолом не утащили?       Склеп был прекрасен. Искусно выкованные переплетения цветов и трав прекрасно сохранились, образуя стены беседки. Только ручка и замок были современными. Инородными. Внутри когда-то были могилы, но теперь там стоял заботливо укрытый полиэтиленом памятник Ленину и несколько фигурок плачущих ангелов. Две империи на складе истории. Остатки былого величия. Ильич смотрел сквозь полиэтилен, как девчонка из «Звонка». Казалось, отвернись, он скинет «простыню» и вопьется тебе в шею.       Мирон попытался рассмотреть, чьи же это могли быть захоронения, но могильные плиты были выдраны. Наверное, какой-нибудь меценат, память о котором новая власть уничтожила так легко, как отгоняют мошку или смахивают пыль с книжного шкафа. Курить в беседке Мирон не стал, вернулся на крыльцо. Туда, хромая и переваливаясь, вышла девушка в корсете.       — Угостите сигаретой? — спросила она.       Мирон протянул пачку:       — Пожалуйста.       — Заграничные?       — Американские.       — Можно две?       — Пожалуйста, берите.       Девушка дергала головой, со стороны это напоминало приступ. Она достала из кармана халата коробок, ловко чиркнула, зажав скрюченными пальцами спичку. Мирон старался делать вид, что все нормально, курил, стряхивал пепел, но нет-нет и косился на свою случайную сокурильщицу. В ней было то, что привлекало внимание сильнее, чем просто дефект внешности или инвалидность: сочетание невероятной, почти ангельской красоты лица и жуткого, скрученного уродливого тела. Смотреть было неприлично, не смотреть — просто невозможно.       Жизнь в Европе вроде бы как выучивала не пялиться на людей с «особыми потребностями», но там эти люди и правда были людьми. Мирон встречал их в пабах, музеях, магазинах и на футбольных матчах. Они женились, выходили замуж, писали книги, становились участниками реалити-шоу, где наравне со всеми пели или находили любовь. Но во Второй Имперской существование таких людей просто игнорировалось.       Мог ли хоть один колясочник попасть на игру «Зенита»? Скорее всего, он даже не сможет выехать из дома, потому что в подъезде нет пандуса, а в доме — лифта. Здешние «особые люди» были и не люди, а какие-то иные существа, оторванные от общества. Заброшенные и покинутые. Сколько ей лет? Наверное, они более или менее ровесники. Но где она была? Что видела? Можно было поспорить, что она и не целовалась даже никогда.       — Я до восемнадцати лет с матерью жила, — хрипловато сказала девушка.       Мирон испугался: вслух он точно ничего не говорил.       — Простите, я вас смутил?       — Ничего, всем же интересно. Я из Окуловки. Пока дед был жив, он меня даже в школу до седьмого класса возил — всего десять километров. Потом я на домашнее перешла. Мать замуж вышла второй раз прямо перед моими экзаменами. А что ей, всего тридцать два было. Она меня в шестнадцать родила. Мне говорит: «Поживи в интернате полгодика, и я тебя заберу в Питер». Я на бухгалтера хотела поступать. У нас в педколледже. Пожила полгодика. Она телефон выключила и все. Живу тут семь лет уже...       — Кажется, можно на заочном учиться, — выдавил из себя Мирон.       — Можно-то можно, только теперь просто выпускных экзаменов не достаточно. Мне единый имперский надо сдать, а ближайшая школа — сорок километров. Усть-Рыбинск. Волонтеры обещали помочь, — девушка усмехнулась. — Два года назад. Но обещанного, кажется, три года ждут.       Мирон решил, что надо поговорить с Беллой Андреевной. Он протянул пачку сигарет:       — Возьмите. У меня есть еще.       Девушка, не поблагодарив, сунула сигареты в карман халата. Она восприняла подачку как должное и не стоящее внимания. На крыльцо вышел на костылях-ходулях мужчина.       — Что, Катюха, мерзнешь?       Катя протянула ему пачку сигарет.       — Во, смотри какая!       — Угостишь?       — Одну бери, мне еще Коле оставить надо.       — Коля, Коля, все ему.       — Ну, не сердись, Андрюша, — девушка погладила его по щеке своей скрюченной лапкой.       — Что это вы тут одни? — ревнивым, надтреснутым голосом спросил мужчина колясочник, он со второго раза смог преодолеть порог.       Катя тут же присела к нему на колено.       — Курим мы, Коленька. Ну, как попел?       Мирон понял, что тут творятся страсти почище шекспировских, и счел за лучшее ретироваться. Надо собирать всех и ехать обратно в школу. Ему еще в Питер катить. Хорошо, что добрый Саня согласился его вписать на диванчике.       В столовой никого не было и пахло паленой шерстью. Мирон пошел в зал. Там Карелин тащил за ухо одного из мушкетеров. Удушающе пахло жженой шерстью и горелым пластиком.       — Что случилось? — устало спросил Мирон.       Слава потряс шубой:       — Пожар, блядь, они устроили! — в это время мушкетер попытался пнуть его по ноге. Мирон заметил, что край шубы, куда Ирина наклеивала синтепон, оплавлен. На спину Карелину со сцены прыгнули волки с криком:       — Отдай! Отдай! Отдай!       Мушкетерка подбежала выручать товарища и пнула Славу в пах. Карелин сложился пополам. Завывая «Отдай!», волки продолжали колотить его, теперь уже по голове. На вопли прибежали Яга со Снегурочкой и сделали рекап пропущенного безобразия.       Волки нашли зажигалку для камина и стали немедленно ее тестировать. Первой жертвой стал Слава: ему подпалили шубу, пока он мирно пил чай, отдыхая от раздачи подарков. Тушить пожар пришлось компотом. Зажигалку отобрали мушкетеры, но они оказались ненамного умнее и стали проверять на пожаростойкость елку в зале, которая немного поплавилась, но устояла. Зато начали тлеть шерстяные украшения. На этом их и поймала Снегурочка. Начались разборки между старшей и младшими. Пока все ругались с мушкетерами, волки заскучали и стали играть с ошейниками и поводками. Кто застегнет на самое ближнее отверстие тот и победит. Победитель начал синеть, а застежка заклинила. Карелин оказался единственным совершеннолетним на десяток школоты. Ему и пришлось разнимать драки, тушить пожар и получать тычки, потому что его-то главным никто не считал.       — Так, костюмы взяли, шапки надели и в автобус! — сказал Мирон.       — А деньги? — спросил один из мушкетеров. Тамара вышла к ним с конвертом.       — Вот, возьмите. Спасибо, что приехали. Порадовали наших подопечных.       — Оставьте! — Мирон махнул рукой. — Вызовите мастера наладить телевизор.       — Но сто рублей! — завыли волки.       — Ни ста, ни полста! Вы что тут устроили?!       — Чай ребята попили, может, вы и на ужин останетесь?       — Спасибо, но нам пора, — вежливо поблагодарил Мирон. — В автобус!       Слава скрутил поводок и положил в карман худи.       — Ошейник отдайте! — затребовал вдруг волк.       Карелин показал ему средний палец.       — Все в автобус! — гаркнул Мирон. Ему хотелось покинуть это место до темноты. Что-то было тут такое противоестественное, междумирное, один неверный шаг — и ты останешься навсегда. Тамара все-таки впихнула ему в руки конверт.       — Уговор был.       Как только ворота из профнастила за ними закрылись, Мирон приступил к раздаче гонораров, чтобы немного сдержать возможные хулиганства. Мушкетеры, Красная Шапочка, волки, снежинка, Баба-яга, Снегурочка. Пятьсот рублей полагалось баянистке и Деду Морозу. Лиза спрятала купюры в кошелечек и убрала его в нагрудную сумочку.       — Слава! — сказал Мирон. — Твой гонорар!       Карелин его не слышал. Он хлопал себя по карманам шубы. Куртку он оставил в школе, а поехал в костюме Деда Мороза.       Мирон, держась за предпоследнее сидение, протянул конверт. Слава заметил его:       — Я телефон посеял, — сказал он растерянно.       — Давай наберу, — решила помочь Баба-яга. Она целый день пыталась привлечь внимание Карелина.       — Он на беззвучном.       — Наверное, ты его в актовом зале посеял, — предположила Снегурочка.       Автобус громыхал уже где-то по абсолютному нигде.       — Придется вернуться, — сказала Баба-яга.       — Капитанша очевидность, — буркнул Слава.       Водитель включил печку, которая гнала в салон дым, превращая все в духовку.       — Стой! — крикнул Слава. — Нам надо вернуться!       — Он глухонемой, — сказал Мирон.       Автобус трясло, как космический корабль перед взлетом. Слава скинул шубу и, держась за спинки сидений, попытался пойти вперед. Телефон торчал из заднего кармана джинсов. Мирон, не думая, вытянул его. Слава повернулся, почувствовав прикосновение. Глаза сужены, губы поджал. Мирон протянул ему телефон.       Яга фыркнула:       — Ну ты и придурок, — она, видимо, была рада отыграться за «капитаншу».       Слава смотрел на длинную трещину, пересекавшую весь экран телефона. И выражение лица было то же, что в тот жаркий июльский день, когда пришлось таскать парты с чердака. Он подцепил ногтем пластину защитного слоя, отколупывая его от целого экрана.       — Не-е-ет, я в этот раз не шимазер.       Автобус тряхнуло, Слава не удержал равновесие, плюхнулся на сидение рядом с Ягой, а телефон вылетел из рук прямо на колени Снегурочке. Она отдала его обратно. Яга пихнула Карелина в бок. Он поднялся, автобус опять как будто прыгнул с трамплина, и Слава повалился, теперь уже рядом со Снегурочкой. Телефон упал в руки Мирону.       — Шлимазл! — он протянул Славе телефон. — Мне все-таки кажется, что ты немножечко он.       Слава смотрел сначала недоуменно, а потом вдруг расхохотался в ответ. Они смеялись громко и даже как-то чересчур. Детишки притихли. Но Мирон ничего не мог поделать. Смех лился из него неостановимо. Он смотрел на Славу, тот ловил его взгляд в ответ, и оба утыкались в ладони. Эта смеховая истерика длилась и длилась.       — А что такое шамазл? — шепотом спросила Снегурочка Бабу-ягу.       Та шикнула на нее:       — Это неприличное!       У Мирона болел пресс. Совместный смех — это сродни оргазму. Ярко и очень связывает. У Славы на глазах выступили слезы. Мирон, как-то совершенно естественно захотел их стереть. Простое движение рукой. Слава хихикнул и выдохнул, пытаясь выровнять сбитое дыхание. В голове как будто перевернули страницу. Все, что горело и болело, прошло. И стало так спокойно, так хорошо. Карелин скалился, но не злобно, а вполне дружелюбно. Визг с первых рядов переключил внимание Мирона. Снежинка колотила волка мешком со сменкой.       При подъезде к школе Мирон успел сказать:       — Не расходимся. Сдаем костюмы! — с тайной надеждой привлечь кого-нибудь к разбору елки. Их возвращения ждала Ирина:       — Что-то вы больно долго!       — Дороги.       — Господи, где Дед Мороз? Сколько вас ждать?       — Курит у школы, кажется!       Слава курил на крыльце, вокруг него прыгали волки, требуя сигарету или чупа-чупс.       — Я сейчас вам по шее дам, — огрызался Слава. Ирина схватила его за руку.       — Пойдем-пойдем. Тут еще с детишками надо сфотографироваться.       На лице Славы мелькнуло отчаянье:       — Какими детишками?       — Надевай бороду. Так. И нос сейчас помадой подправим. Боже мой, а что у тебя с шубой? — Ирина тянула Славу в спортивный зал. Мирон увидел через открытую дверь, как около елки толпятся дети с родителями.       — Это моя подготовительная группа, — сказала Ирина.       — Так они были на елке вчера.       — У нас еще сегодня праздник, — с этими словами Славу увели.       Мирон добился, чтобы костюмы повесили на вешалки, а не бросили в углу, сходил умылся, нашел свой рюкзак. Фотосессия в спортивном зале все продолжалась. Убежали, держась за руки, Снегурочка с Бабой-ягой. Мирон прошелся про этажу, и ноги как будто сами привели его к кабинету химии. Он вспомнил о тайнике в вентиляции. Чего добру-то пропадать. Дел-то на минуту: поставить стул на парту, залезть, подвинуть линейкой вытяжку, и пакетик перекочевал во внутренний карман рюкзака.       В спортивном зале было темно. Только гирлянды переливались цветными огоньками. Из-под ёлки торчали ноги в стоптанных патрулях. Мирон нырнул под ветви, стараясь не поцарапать бритую голову иголками. Слава лежал, рассматривая ветки над головой.       — Они ушли? — повернулся он к Мирону.       — Кто?       — Детишки.       — Ушли.       — А звереныши?       — Волков забрали папа с мамой.       — Они ёбнутые, честное слово, — Слава зажмурился и потер лицо, размазывая красный нос.       — Обыкновенный седьмой «Б». Ничего особенного.       — Своими бы руками задушил.       — Вылезай. Мне ёлку сейчас разбирать придется.       — Уже? — Слава повернул голову. — Я думал, она все праздники тут стоять будет.       — Вот так.       — Обидно, — Слава потрогал ветку рукой. — Это моя первая живая ёлка после Хабаровска.       — А мы как уехали, ёлку не ставили. Там Рождество справляют, а нам это, как ты понимаешь, вообще не в кассу. Игрушки все у бабушки остались, мы кочевали постоянно с места на место, с собой еще стекло таскать. На праздники все равно в Петербург прилетали.       — Мы миллениум на турбазе справляли, ну когда мухожук и все такое. Лес кругом, снег. Кто-то из владельцев торговал ёлочными игрушками из Китая, и весь брак там валялся. Мы с отцом все ёлки нарядили вокруг. Их, наверное, штук десять было. Белки потом обалдели, что это за такие орехи.       Мирон улыбнулся, он вдруг живо представил картину, как маленький Слава, проваливаясь в снегу, тащит коробку с пластиковыми шарами, а белки их развешивают по деревьям, как на фабрике у Вилли Вонки.       — Лучший Новый Год был, — сказал Слава.       Огоньки мигали над головой, терпко пахло хвоей, весь мир со всеми делами и необходимостями был где-то там, очень далеко. Слава смотрел на Мирона. Время перестало казаться важным. Один длящийся момент.       — Ох, дел деланых нет, а мы уже тут, — послышался расстроенный голос тракториста. Мирон выкатился из-под ёлки.       — Славян, ты чо трубу не берешь? — послышалось с другой стороны зала. Гена и однокурсник Славы — Филиппов — стояли у дверей.       — Вы что сюда пришли? — сконфужено спросил Слава. — Мы же у меня договаривались.       — Бля, ты как вырядился? — Филиппов расхохотался. — Морда вся в помаде, как у телки после минета.       — Ой, завали. Тебе-то откуда знать?       — Так мы идем к тебе в приставку играть? — сгладил конфликт Гена.       — Эта! А долго ждать-то? — вмешался тракторист.       — Давайте я вам сто рублей дам, а вы пока в магазин сходите, — предложил Мирон, подсчитывая, сколько времени у него займет разобрать эту громадину.       — Так мы уже, — тракторист икнул. — У нас время не резиновое.       — Бля, Слав, ну не тяни слона за хуй. Пошли, — выругался Филиппов.       В спортивный зал вошла Ирина:       — Никитушка, ты ли это, солнце мое? И почему ты ругаешься как последний уголовник?       — Здрас-с-сьте, теть Ир, — Филиппов смутился. — Да это я так. Ничего.       — Дружок, помоги-ка Мирону Яновичу разобрать ёлку.       — А что мне за это будет? — спросил Никита, не ожидавший, что его припашут к работе.       — Не скажу твоей маме, что ты в магазине пиво украл, — Ирина щелкнула его по носу.       — Теть Ир, да я не крал! Что это продавщица привязалась? Два раза оплачивал, — но воля его была сломлена. — Ген, Слав, поможете? Вы ж без меня не пойдете?       Разбирать елку — это не менее длинное занятие, чем наряжать. Это похоже на сбор урожая в райском саду: яркий, но хрупкий плод снимали с дерева, заворачивали его в отдельную бумажку, укладывали в коробку и прятали в подвал до следующей зимы. Елка была так высока, что с верхушки украшения мог снять только Карелин, да и то забравшись на стремянку. Мирон принимал украшения внизу и передавал Никите и Гене.       Запах хвои, рутинность движений снова утягивали куда-то в странный водоворот. Мирон протянул руку наверх за очередной игрушкой. Слава схватил его за пальцы. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мирон сжал руку в ответ.       Филиппов завернул последний шарик:       — Чё, все?       — Гирлянды остались, — Мирон почему-то спрятал ладонь в карман, чтобы поскорее ушло это странное ощущение.       Уже через двадцать минут трактористы повалили ёлку на пол и поволокли к черному ходу. Дерево цеплялось лапами за стены, плакало хвоей, но жизнь была неумолима.       Охранник гремел ключами у входа:       — Вы все? Мне на сигнализацию ставить надо.       — Закрываетесь?       — Ага, сторож к семи вместе с уборщицей придут, а я — домой. Сегодня «Жди меня», новогодний выпуск.       К вечеру ударил мороз. За воротами Мирон и ребята одновременно повернули направо: и к автобусам, и к башням было в одну сторону. Шли рядом. Вроде как вместе, а вроде как сами по себе. Перед площадью, когда надо было расходиться, Карелин замешкался, отстал от ребят. Он облизал губы, втянул носом морозный воздух.       — Славян, ты что? — крикнул Никита, успевший уже прилично убежать вперед.       Стоять было холодно, кажется, градусник опустился до минус двадцати.       — Телефон не забыл? — спросил Мирон.       — Не, на месте, — Гена притопывал рядом.       Мирон чувствовал, что надо что-то сказать, но слов подходящих подобрать не мог. Он, не прощаясь, пошел к остановке. Там было людно и народ возмущался.       — Маршрутка давно была? — спросил Мирон.       — Читайте! — плотный мужчина в дубленке отошел от столба. На нем висела четвертинка бумажки А4, где убористым шрифтом было напечатано, что с двадцать девятого декабря сего года транспортные услуги по области осуществляются только компанией «Ладога-сервис», а все иные маршруты отменяются.       — И как отсюда уехать?       — Записываться, — мужчина протянул ручку и листок. Там уже было фамилий двенадцать. — Я на три часа хотел, а автобус переполнен. Вот теперь стою. Жду.       — А когда следующий? — спросил Мирон.       — В семь и девять.       Ручка еле царапала на холоде, но Мирон смог написать «Федоров М».       Усть-Рыбинск, как и большинство городов Второй Имперской федерации, отличался почти полным отсутствием социальных пространств. В городах побольше этим местом были торговые центры и рестораны быстрого питания. А тут что? Единственный бар «Светлана» начинал работать с семи вечера. Школа под сигнализацией, в квартире чужие люди, пойти греться в «Десяточку» — единственный выход. У неё Мирон как раз и нагнал компанию ребят. Гена дергал дверь магазина.       — Прием товара! — крикнул охранник, высунувшись в предбанник.       — Да нам шоколадку только!       — После шести приходите.       — Ну пожалуйста, — Гена умоляюще сложил руки.       — Ну хорошо, — Гену впустили в «Десяточку».       — До скольки сегодня почта работает? — спросил Мирон Никиту, надеясь, что, может быть, удастся снять интернет-кабинку на пару часов.       — До трех. Мирон Янович, а вам письмо, что ли, отправить надо?       — Мне два часа до автобуса надо где-то пересидеть. Маршруток-то теперь не будет.       — Да вы не бойтесь, это только на сегодня так, а завтра все по-старому будет. Но проезд на двадцать рублей подорожает. В Питер башлять придется. У моего бати две маршрутки, я все знаю.       — Это внушает надежду на будущее. Но сейчас бы не околеть до автобуса, — Мирон решил идти в подъезд недавно «родного» дома.       — Так что вы? Пойдемте с нами. Славян против не будет, тем более вы же с ним, — Никита потер два пальца друг об друга, — лауреаты.       От этого жеста Мирону стало нехорошо. Конечно, Филиппов совершенно не это имел ввиду. Гена замахал большой шоколадкой «Альпен Гольда».       — Это не очень удобно, — сказал Мирон, понимая, что выбора у него немного. Он даже ключи от школы оставил в кабинете у Тиньковского, чтобы не потерять их на праздниках.       — Ой, да чего тут неудобного, — Филиппов махнул рукой. — Родители Славяна с сестрой в дом отдыха укатили.       — Пойдёмте, — сказал Карелин. — А то и правда нос отморозите, будете как сифилитик потом в своей Москве.

***

      В лифте Филиппову не терпелось нажать на кнопку:       — Какой этаж, Славче?       — Десятый, — Мирон сначала сказал, а потом подумал, что не стоило.       — Ой, а вы откуда знаете? — удивился Гена.       — Угадал, — Мирон решил не выдумывать никаких историй.       Слава с силой ударил по кнопке. Настроение его сильно переменилось. По дороге он несколько раз довольно грубо поддел Никиту, досталось и Гене. Тот робкий и чувственный Слава был не более чем фантомом, плодом воображения Мирона. Он был сам не рад, что согласился идти, но слушать разборки янгстеров всяко лучше, чем мерзнуть на улице.       — Ну, добро пожаловать. У нас не дворец, но обувь снимают.       Они разулись в маленьком тамбуре на двух хозяев, видимо, сделанном жильцами самовольно: тут стояли велосипед, тумбочка и этажерка, на ней лежали стопки женских журналов.       Квартира была двухкомнатная, линейной планировки: кухня, большая комната и спальня. Такие в Англии назывались «однобедрумные», и жили там молодые работники, разведенные мужчины и одинокие старые девы, а во Второй Имперской ютилась семья из четырех человек. В квартире чувствовался переизбыток вещей и недостаток мест для их хранения.       — В зал идите, — сказал Слава, увидев, как Филиппов идет в дальнюю комнату. — У меня Дашка там везде вещей накидала, когда собиралась. Там бардак.       — Да у вас всегда бардак, — хохотнул Никита. — Зачем вам столько книг? Вы их что, все читаете?       Зал — квадратная комната: с одной стороны стояла стенка из ДСП: сервант, платяной шкаф, книжные полки и, конечно, место для довольно громоздкого телевизора. Напротив — разложенный диван, накрытый большим ворсистым пледом и два кресла. Очевидно, это была комната родителей.       Слава достал с нижней полки серванта приставку. Совсем не новую, середины девяностых. Мирон в подобные ей играл еще во Второй Имперской, а в Германии они уже обзавелись компьютером.       — Ну, кто первый? — спросил Гена. — Может, двое на двое? У тебя же есть второй джойстик?       — Выбирайте, во что играть, — Слава выложил картриджи на диван. Мирон с ностальгией узнал желтые коробочки, ради которых он с другом Толиком убегал с последних уроков. — Давай в зомби-хоккей.       Филиппов схватил джойстик в руки:       — Блин, это просто пушка! Я вас всех уделаю.       — Не петушись раньше времени, — предостерег Слава.       — Ты продуешь, инфа сотка.       Они сыграли несколько раундов: Никита против Славы, Слава против Гены, Гена против Мирона, Мирон против Никиты.       — Ты когда уезжаешь, Слав? — спросил Филиппов, пересаживаясь ближе к экрану.       — Пятнадцатого.       — Блин, я бы к тебе каждый день ходил.       — Я работаю, но мои шестого вернутся. Так что, если ты не против играть с моей сестрицей в русалочку, валяй. Приходи.       — Я в большого угря бы поиграл, — гакнул Филиппов.       — Базар фильтруй, — сказал Слава.       — Ты чо, я ж серьезными намерениями. Готов жениться, если что.       — Женилка не отросла.       — Мирон Янович, ваша очередь, — Гена протянул ему джойстик, стараясь перекрыть неловкость. — Где вы научились вообще в такое играть?       — Гена, это игры моего детства. Так что выбирай, за какую команду играешь.       Никита все выдвигал предложения:       — Слав, ну нафига тебе в Хабаре приставка? Как ты ее в багаже потащишь? Давай я у тебя ее куплю.       Слава клацал по кнопкам, выбирая команду.       — Филь, отъебись! Почтой пошлю, если в багаж не войдет.       — А у вас с какого числа там занятия начнутся? — спросил Гена.       — Где-то в феврале. Но мне надо будет ходить разницу сдавать. Там вроде одна гуманитарная параша: философия, история, этика.       — А матиша?       — Мне тутошнюю перезачтут.       Заиграла музычка и скелет выплюнул на лед шайбу. Монстрики на коньках двигались по экрану. Гена проявил нерасторопность, и Карелин открыл счет.       — Блин, круто, сразу на второй курс пойдешь, — вздохнул Филиппов. Всего три с половиной года и свободный человек.       Мирон спросил:       — Так тебя сразу на второй курс анимации берут?       Слава не ответил.       Зато Никита гыкнул:       — Аниме? Ты, Слав, анимешник, что ли?       — Я в Хабаровск еду. Там поступил на программиста, — процедил Карелин.       Команда Славы сравняла счет с командой Мирона. Ничья.       — Я пойду чай поставлю, — сказал Слава, отдавай джойстик Гене.       Мирон всунул джойстик скучавшему Филиппову:       — Держи.       — А как же вы? Ваша очередь, — Гена был за честность.       — Я пойду про кофе спрошу. Я чай не люблю.       Слава наливал чайник.       — Почему Хабаровск?       — Батя решил вернуться, и я с ним.       — Зачем? — Мирон понял, что он зол на грани истерики. У этого болвана есть шанс вылезти из грязи, а он зачем-то ныряет поглубже.       — Я говорю: батя туда и я за ним, — Слава накрыл чайник крышечкой. Чайник был голубой в мелкий цветочек, а крышка — в крупную красную точку.       — А мама с Дашей?       — Они тут останутся. Даше школу заканчивать. У нее соревнования, вот я ее в театральный кружок пристроил. Она все равно в матеше так себе. Может, в питерский пед поступит на училку русского или истории, — Слава насыпал в заварник четыре ложки чая.       — Слав, что за херня? — Мирон тронул его за плечо.       Карелин повернулся резко, прямо с заварником в руках:       — Какая херня?       — Ты еще два месяца назад грезил анимацией.       — А теперь программированием — это перспективней.       — Так поступай в вуз Питере, в Москве. Зачем тебе Хабаровск?       — Домой возвращаюсь. Великая река Амур, тоска по родному дому, все дела.       — Слав, только не надо мне про ностальгию. Ты не хочешь английский сдавать? Нет проблем, я тебе все топики и тесты достану. Я второго вернусь, готов с тобой все прорешать.       — Мне Белла четверку поставила без экзамена, — выложил Слава неожиданный козырь.       — Тогда, блядь, почему?! — Мирон не мог разобраться в этой дикой загадке.       — Я же вам сказал, что батя мой домой решил вернуться. Там и с работой лучше, и вообще он художник. Там клиентура была. Китайцы его картины покупали, а тут дыра.       — Родители разводятся? — Мирон понизил голос, понимая, что лезет настолько не в свое дело, насколько это возможно.       — Нет, просто он решил пожить дома.       — На хера ты за ним туда прешься?       Слава посмотрел на Мирона, как Оксана смотрела на особо отпетых двоечников: с презрением и легкой усталостью.       — Батя один без меня не справится.       — Он взрослый мужик.       — Он болеет и иногда…       — То, что твой отец алкоголик, не обязывает тебя…       Слава процедил сквозь зубы:       — Конечно, мы быдло. Куда нам до профессуры лондонской школы. В центре Питера в шестикомнатных хоромах не проживаем. Мы — люди простые.       — Послушай. Алкоголизм — это болезнь внеклассовая. Это так распространено, просто не представляешь. Я столько семей навидался в эмиграции. Такие люди бухают по-черному. У моего сокурсника папа был — пэр, так он так нажирался каждую пятницу в зюзю, что в каждой воскресной газете про его похождения писали.       Слава на прописные истины никак не отреагировал.       — Не стоит этого стыдиться, вот я о чем.       — Да я и не стыжусь. Просто хочу, чтобы у бати все было хорошо.       Мирон схватился за голову.       — Ты не обязан жертвовать будущим, это твоя жизнь.       — Вот именно, что моя. Захотел сделать — сделал. Моя жизнь — мои решения.       — Мне за последние двадцать пять лет почти не удалось выбрать, что я хочу. Все всегда решали за меня. В десять лет в Германию с середины года, без знания языка — пожалуйста. В пятнадцать в Великобританию? — Собирай вещи, сынок, и похеру, что я только обжился. В двадцать три в Усть-Рыбинск — есть, сэр. Двадцать четыре — Москва. Пакую вещи. У тебя, блядь, есть шанс! А ты его хочешь просрать.       Мирон достал из кармана худи сигарету, пихнул в рот.       — Курить идите в парадное.       Мирон кивнул.       Слава вдруг начал оправдываться:       — Мама не знает, что я курю, а батя типа бросил. Странно будет: они приедут, а тут пахнет.       — Ноу проблем. Дверь только открой, пожалуйста, тут у вас какой-то форт-нокс, — Мирон нашаривал в полумраке коридора кроссовки. Пихнул ноги, не завязывая шнурки. Из комнаты доносились звуки игры.       — Ха, утерся, толстун! — закричал Филиппов.       — Ты раунд доиграй.       Мирон дошлепал через тамбур на площадку. Открыл окно. Ветер дунул так, что сигарета чуть не сломалась. Скоро надо будет идти, прыгать у автобуса, пока водитель проверит билеты, потом трястись четыре часа, объезжая все городочки. Мирон попытался настроить себя на положительный лад. Зато он смог урвать себе два лишних дня тусовок. И это отлично!       Из окна как на ладони мигал огоньками Усть-Рыбинск: гнилушки, «Десяточка», школа, трубы завода, трубы комбината, мигал вдалеке частный сектор. Он ведь еще не уезжает, рано прощаться. Но Мирон ощущал, что это финал. Неважно, что он вернется, пуповина рвется навсегда сейчас. А он так ничего не смог путного тут сделать и, кажется, даже навредил. Надо выпить кофе, сыграть раунд в зомби-хоккей и отчаливать.       Слава ждал его в тамбуре.       — Я скоро пойду, — Мирон закрыл дверь. — Как там с кипятком дела?       Если бы Мирон, подобно Борхесу, решил составить свою классификацию, то это была бы классификация поцелуев.       Они делятся на:       А) родительские поцелуи;       Б) поцелуй «Красная Москва» от далекой тетки;       В) помидорный поцелуй;       Г) поцелуй-насмешка от самой красивой девочки в еврейском культурном центре;       Д) поцелуй с привкусом собственного семени;       Е) колкий поцелуй с незнакомцем на пьяной вечеринке;       Ж) ревнивый поцелуй;       З) поцелуй, из-за которого разбилась ваза;       И) поцелуй примирения с женой, когда понимаешь, что тебя еще не простили.       Много разных поцелуев можно было бы включить в эту затейливую классификацию, но до этой секунды Мирон не знал, что можно целовать так. На пятачке у двери было очень мало места: коврик сбился, валялась гостевая обувь. Мирон запнулся о чьи-то ботинки, лопатками мазнул по этажерке. Слава подхватил его, как подхватывал, наверное, своих подружек. И целовал, наверное, так же, как и их. Он не был ведомым, не был напуганным, он был напористым, отчаянным, нежным и наглым. Мирон попытался отстраниться, отступить. Ухнуло под ложечкой, когда руки легли на ягодицы. Мирон ударился бедром о руль велосипеда, объятия на секунду распались. Слава ревниво прижал его к себе. Пихнул колено между ног. На Мирона накатила странная слабость. Почему он раньше так не делал? Оказалось, в том, чтобы отдать контроль, не было ничего страшного. Да и отдает ли он контроль? Просто позволяет. Ведь в любой момент… Чуть закружилась голова. Возбуждение оказалось слишком сильным. Он уже терся о чужую ногу. Мирон разорвал поцелуй. Надо подумать о чем-то совершенно несексуальном и следить за дыханием. Этажерка покосилась, и журналы посыпались на пол. Мирон охнул. Он ощущал себя бескостным, податливым, как тряпичная кукла, с которой можно сделать что угодно. Сладкий, тягучий морок. Его мягко держали, обнимали, поглощали. Он готов был застонать, прося чего-то большего, но тут из комнаты закричали:       — Будете играть? Раунд кончился!       Мирон приходил в чувство. В голове словно зажегся свет, и воля вернулась в конечности.       — Эй, Славян! — орал Филиппов.       Мирон пихнул Славу в бок.       — Играйте, — хрипло отозвался он, прижимаясь лбом ко лбу.       У Мирона перед глазами забегали искры. Блин, и не трахнешься тут толком. Слава вдруг стал сползать по нему вниз: лизнул под кадыком, надавил руками на грудную клетку, опустился на пол, цепляя край худи. И в кровь опять как будто вбрызнули релаксант. Мирон очнулся в тот момент, когда длинные пальцы расстегнули ширинку. Он попытался поддернуть джинсы наверх, трусы скомкались где-то на бедрах.       Из комнаты доносилась музыка. Скелетики получали клюшки и готовились выйти на лед.       Навыков минета у Славы, очевидно, не было. Он облизал головку, попытался взять глубже, но сразу в стиле глубокой глотки. Закашлялся и прочертил зубами по члену, несильно, но чувствительно. Мирон уперся в Славу коленом, отодвигая от себя. Карелин вытер губы от слюны, которая пошлейшей ленточкой тянулась от губ в джинсы.       В голове у Мирона вспыхнула сверхновая. Вот они — реализующиеся фантазии, но не ко времени и не к месту. Не туалет в поезде, а квартирный тамбур, вместо стука колес — восьмибитная музыка, люди за стенкой. Слава, кажется, хотел подняться. Мирон схватил его за подбородок. Слава попытался мотнуть головой, но держали его крепко. Мирон выждал секунду, сопротивления не последовало, потом мазнул членом по щеке справа и слева. Глаза у Славы округлились, пощечины хуем он вряд ли когда-нибудь получал. Мирон наслаждался видом. Слава открыл рот, очевидно, собираясь что-то сказать. Делом техники было сгрести за вихры и пихнуть член ему несильно, чуть-чуть.       — Не буянь. Услышат. Давай быстрее. Спрячь зубы. Не бери глубоко. Видел, как телки в порно сосут? Зубы. Вот так. Соси-соси.       Слава захлебывался слюной.       — Втяни щеки. Кашлять потом будешь. Рот не закрывай.       Держать под челюсть крепко, чувствуя конвульсии в горле.       — Рукой себе помоги. Зубы оберни.       Это был не лучший минет в жизни Мирона, но неумелая техника с лихвой покрывалась напряжением момента. Охуенно было просто двигаться между узких губ. Несильно, неглубоко, и потом в одну секунду загоняя до самого корня. Слава упирался руками в стену, давился, кашлял, пытался отстраниться. Мирон пару секунд наслаждался спазмами, потом отодвигался. Давал отплеваться. Слава хлюпал носом, смаргивал, выступившие от натуги слезы, но он не отталкивал, не убегал, а был послушным, терпеливым.       Судя по музыкальному рефрену, скелетики заходили на последний раунд. Надо было ускоряться. Чтобы помочь себе скорее кончить, Мирон заговорил почти в голос:       — Ты соска, где такому научился? Сучка, драть бы тебя и драть.       Глаза у Славы округлились. Мирон продолжил речитативом:       — Дырка, давалка, шалава.       Слава закрутил головой, сосать его уже было не заставить. Мирон оттянул его за волосы так, чтобы дрочить прямо у его лица.       — Оближи, — Мирон сунул ладонь. Губы у Славы блядски полопались. — Ну не насухо же дрочить. Выебать бы тебя тут. Ты только об этом и думаешь. Хочешь, я их позову? Они будут смотреть, как я тебя ебу, а потом, может, тоже захотят? Как ты думаешь? Возьмешь у Гены на клык?       Слава что-то прохрипел, Мирон наклонился к нему и сказал четко и ясно:       — Ты мокрая, чавкающая дырка.       Картинка голого Славы, пытающегося управиться с тремя мужчинами, была гадкой и острой. Как раз то, что нужно. Мирон запихнул пальцы левой руки в рот Славе. Зубы царапали костяшки.       Скелетики рассыпались по полю на косточки.       Сперма переполосила лицо пополам. Слава удивленно заморгал. Он был совершенно дезориентирован. Мирон наклонился к нему и целомудренно поцеловал в губы. Раз, еще раз, погладил по волосам.       — Это такая игра. Ты молодец. Хороший.       Слава невпопад пошевелил губами. Голоса не было, только хрип.       Гена закричал, как будто он тут кончил:       — Филька! Я тебя сделал! Да-да-да!       Мирон подтянул джинсы. Слава запутался в ногах. Дернул свое худи, стащил вверх вместе с футболкой, из кармана выпал отобранный у волков поводок.       Трудно предположить, что подумал Гена, застав Мирона с задранным свитшотом и Славу голого по пояс.       — Вы что тут? — через несколько секунд выдал он.       — Слава кипяток разлил на журналы, — Мирон не выдал ничего умнее.       Слава поднялся.       — Пойду свитшот застираю, — он не отрывал ткань от лица и прошел к Гене спиной.       — Ген, может, у тебя с чаем получится лучше.       — Эй, — Филиппов крикнул из комнаты. — Кто-нибудь сыграет?       Мирон собрал с пола журналы и бросил их на этажерку. В голове была посткоитальная пустота. Вернулся в зал. Филиппов скучал. Побежала по экрану заставка. Мирон играл на полном автоматизме. Он проиграл и поднялся:       — Мне пора.       — Ген, ну где чай-то, давай сожрем твою шоколадку и на каток! — Никита тряс найденным в коридоре поводком. Шуршала шоколадная фольга. Что-отвечал Гена. Мирон зашнуровал кроссовки, намотал шарф и накинул куртку. Гена выглянул в коридор.       — Вы уходите?       — Да, пора.       — А мы тут кофе заварили, — Гена протянул чашку Мирону.       — Спасибо, — Мирон пригубил, как раскаленного свинца с сахаром в рот налили. Он выхлебал половину кружки: — Спасибо!       Филиппов помахал из кухни:       — С наступающим, Мирон Янович.       — С наступающим.       Филиппов грыз сушку. Гена держал кружку.       — Слав! — крикнул Филиппов. — Ты что там, сдох?       Карелин вышел в коридор из своей комнаты. Он переоделся: шорты, футболка.       — Спасибо за гостеприимство, — Мирон ничего лучше не придумал.       Карелин неопределенно хмыкнул.       Автобус пришел вовремя, а вот с посадкой не ладилось. Долго не открывалась дверь багажного отделения. Водитель лил жидкий ключ. Пока пассажиры складывали сумки, Мирон укладывал в голове мысли. Что это было? Зачем? Попытка получить новый опыт? Секундная похоть? С его стороны — несомненно. «Кого ты обманываешь, Мирон?» — голос в голове был усталый. «Я никого не обманываю». Но как ухнуло у него в животе, когда Слава его подхватил. Хотя у любого, кого к стенке прижмет двухметровый бугай, в животе сначала ухнет, а потом штаны будут обосраны.       Поплыла за окном «Десяточка» с разрисованными к празднику окнами. Мигала елка у проходной завода. Прогрохотал мост над болотцем.       Болото. Оно сожрет Славу. Уже проникло в душу и тащит в Хабаровск. Ему нельзя туда ехать.       — Стойте! — Мирон крикнул на весь салон. — Остановите!       — Не бузи! — водитель подумал, что он пьян.       — Остановите! — Мирон, перепрыгивая через кошелки в проходе, добежал до водителя.       — На остановке останавливаю!       — Я утюг выключить забыл!       Водитель выругался, но затормозил. Мирону пришлось прыгать в то, что счистил грейдер на обочину. Автобус унесся в темноту, а Мирон побрел обратно. Кусты, мост, пятиэтажки. На улице было холодно. Он не выдержал и пустился бежать. Рюкзак хлопал его по спине. Ну просто как в детстве.       Десятый этаж. Мирон вспомнил хромающего обдолбанного Славу. Надо было никогда не подходить к нему и даже пальцем не трогать. Тогда, может быть, болото не поглотило бы его. Но что было, то было. Мирон подготовил целую речь, разобрал каждое возможное возражение в голове, не зря председательствовал в дискуссионном клубе. Переспорить его мог сейчас только Господь Бог, в которого Мирон не верил. Лифт распахнулся. Мирон вдохнул, выдохнул, нажал кнопку звонка, раз, другой, зажал кнопку и не отпускал добрую минуту. Ничего.       Каток! Последний автобус в девять, время есть. Можно поговорить и сидя на трибунах. Мирон завязал капюшон худи, потом капюшон куртки и двинулся к стадиону. Из старых советских динамиков играли шлягеры эстрады восьмидесятых. Мирон обошел каток. С ним здоровались. Он кивал в ответ. Славы нигде не было. В отчаянии он сунулся в закрытый интернет-клуб. Там было темно и пусто. Совершенно дурацкое положение. Зря вернулся. Что делать? Идти на автобус? Лицо и руки Мирон не чувствовал, мороз проник вообще куда только можно.       Мирон добежал до «Десяточки» и встал под тепловую завесу. Господи, как хорошо, но есть охота. Он сунул в корзинку колбасную нарезку, сыр, батон, сок «Миленок» и пару глазированных сырков, как будто собирался на них приманить Славу.       Мирона у подъезда облаял пудель. Его хозяйка подозрительно на него посмотрела. Мирон поздоровался. Ему буркнули в ответ «здрас-сьте».       Давил на звонок три минуты. Безрезультатно. Сел на ступеньки. Вот дебил. И почему он решил, что Слава будет его ждать тут аки принцесса в замке? Конечно, он пошел тусить на какую-нибудь вписку пить «Балтику» и щупать девчонок. Мирон пытался вскрыть зубами упаковку с колбасой, когда дверь тамбура открылась и на площадку вышел с Слава с мусорным ведром в руках.       — Автобус не пришел?       — Я не поехал, — Мирон сбивчиво пояснил. — Вернее, поехал, но вышел и вернулся.       — Вы пьяный? — Слава открыл крышку мусоропровода.       — Я замерз, искал тебя на катке.       — Пацаны пошли, а я нет. Я коньки где-то проебал, а проката тут нет, — голос у Славы был сиплый.       — А что дверь не открывал?       — Никто не звонил.       — Я пять минут на звонок жал.       — Так он не работает. В домофон надо было.       Мирон понял, что не знает, как говорить. Все его «правильные» слова и аргументы казались теперь уже не такими правильными. Он нажал кнопку лифта.       — Уже уходите? — иронично спросил Слава.       — Я покурить.       — Курите на этаже.       — Соседка выходила ругалась.       — Какая соседка?       — Из этой квартиры, — Мирон ткнул наугад.       — Она в Питере сейчас.       — Ну, значит, из другой. Я сейчас приду.       — Я дверь закрывать не буду.       Сначала Мирон дышал. Потом курил. Обошел дом. Погладил пуделя, который приносил хозяйке палочку. Ты выебал чувака в рот, а теперь собираешься учить его жизни? Класс! Хорошо, если Карелин не решится взять реванш. Он сильный. И Мирон хоть обкричись, никто его спасать не побежит. Надо валить. Черт. Рюкзак! Мирон вспомнил, что оставил рюкзак на ступеньках. Конечно, его уже там не было. Слава забрал. Если бросил в коридоре, то есть шанс незаметно взять и уйти. Конечно, рюкзака там не было. Мирон застегнул куртку и пошел в большую комнату, как тут говорили, зал. Слава играл в приставку. Рядом стояла пустая тарелка с вилкой.       — Ты забрал мой рюкзак?       Слава кивнул, не отрываясь от экрана.       — Может, отдашь его мне?       — Забирайте!       — Где он?       Слава отбросил джойстик Мирону:       — Заводите свою телегу, типа вам так жаль и все такое.       — Мне жалко, Слава, что ты просираешь свое будущее. И я вернулся уговаривать тебя этого не делать.       — Я думал, вы извиняться придете. Типа, Слава, ты все не так понял.       Ах, мелкий гаденыш. Я бегаю по морозу, ищу его, а он, значит, хочет, чтобы взрослый дяденька на коленочках поползал?       — За что? А, за то, что выебал тебя в рот? Ты стесняешься этого? Мне понравилось. Можно было бы, конечно, и лучше. Честно, нам с тобой не английским надо было заниматься, а трахаться. Больше бы толку было. Это у тебя получается. Ты парень яркий, не очень умелый, но изобретательный.       Слава поднялся на ноги. Выглядело это угрожающе. Открыл шкаф, мелькнули цветные платья, вытащил рюкзак. Припрятал. Молодец.       — Рад, что лекцию читать не будете.       — А с тобой, Слав, бесполезно эту тему обсуждать. Ты себе в голову вдолбил, что ты спаситель семьи. Вернусь после праздников, приду разговаривать с твоими родителями. Маму ты, я уверен, не поставил в известность, что ты решил жизнь просрать.       — Я-я-я, — Слава открывал и закрывал рот, — я расскажу, что вы меня трахали.       — Этому никто не поверит, Слава, — раз, свидетелей нет — два, сын долбоеб и пидор, вот радость матери — это три.       Слава размахнулся рюкзаком, собираясь метнуть его в Мирона.       — Нет-нет-нет, — он бросился вперед, — лучше меня ударь. Ноут и так на ладан дышит. Слава, — Мирон схватил рюкзак, — рассказывать или не рассказывать маме, что ты, возможно, бисексуален, — это твое дело. Но принести себя в жертву я тебе не дам.       — Я совершеннолетний: или в Хабаровск поеду, или в армию пойду.       — Да все еще проще, что я придумываю. Позвоню Бутлеровичу, и тебя не то что в твой вузик, тебя за Уралом вообще ни в одно учебное заведение на порог не пустят. А про армию мы оба знаем, что ты туда не пойдешь.       Слава выбросил руку вперед. Мирон не успел среагировать: бить или уклоняться, когда ему просто закрыли губы ладонью. В прямом смысле. Буквально зажали рот.       — Вы когда во время ебли треплетесь, вроде нормальный, хоть и несете, конечно, гадости всякие. Но когда по жизни, — Слава вздохнул тяжело, — невозможно просто.       Мирон моргал и хмурился.       — Рожки будете?        Мирон кивнул.       — Только у меня пустые. Сосиски я съел.       Слава сгреб со сковородки остатки макарон, поставил её отмокать в раковину.       — Кетчуп, — показал на стол.       Мирон открыл нарезки с сыром и колбасой:       — Угощайся.       Слава повел плечом, мол, в подачках не нуждаемся, но, увидев название сыра, передумал и утянул сразу две пластинки. Сыр был финским. Местный пластилин, по недоразумению считавшийся сыром, есть было невозможно.       Макароны были теплыми, хотя явно не сегодняшними: слишком много поджарок. Карелин утащил еще один кусочек сыра и ушел в зал. Мирон поел, заварил себе растворимый кофе, вымыл посуду. Зачем он вообще вернулся? Сидел бы сейчас у Санька на хате. Пили бы пиво, терли бы за жизнь. А что он тут пытался сделать? Спасти утопающего? Так никто не утопал. Мирон взял кружку с кофе и пошел на лестничную клетку курить.       Не хватает только пледа и глубокомысленной цитаты из Ремарка. Он набрал Сане, чтобы сказать, что задерживается. Слово за слово, и Мирон выложил про таблетки. Саня пришел в восторг и сказал, что у него есть знакомый промоутер, которому можно это загнать по хорошей цене. Во время праздников город наводняли москвичи, приехавшие за развлечениями, из которых тут были только нечищеные поребрики и дизайнерские наркотики.       — Когда привезешь?       — Завтра подгоню. Тебе двадцать процентов.       — Тогда давай на Лиговском. У него бар там рядом. В полдень как раз открывается.       На площадку вышел Слава, закрутил головой. Мирон выбрался из закутка у мусоропровода, где устроился болтать с Саней:       — Курить будешь?       — Я думал, вы ушли. Посуда помыта. Куртки нет.       — Рюкзак же там.       — Я не заметил.       — Мне до половины девятого у тебя сидеть придется.       — А что в комнату не идете?       — Не хотел тебе мешать.       — Мы так с вами и не сыграли вместе.       — Давай только не в хоккей этот дебильный. Он меня в девяносто пятом уже достал.       — Вы дед какой-то. Я в девяносто пятом жрал песок на берегу океана.       Слава подключил второй пульт. Мирон уселся на диван. Показалась заставка: черный дракон на оранжевом фоне.       — Выбирайте, за кого будете.       Мирон щелкнул на иконку Китаны.       — О, вы тоже за телочек любите играть?       — Сиськи же ж. Только, Слава, договоримся на берегу. Я знаю, что тут с третьего уровня можно читить. Давай без этого.       — Вы хороши, — сказал Слава, когда Китана в очередной раз махнула веером, убив противника.       — Мы часами резались с Толиком Рахидзовским. Мне все кажется, что сейчас бабушка зайдет и позовет ужинать.       — На вид вы прям ботаник-ботаник. Даже не верится, что в компьютерные игры играли. Я думал, книжки читали.       — Книжки читал, в игры играл, мячиком окно разбил соседке. Она потом мою бабушку жидовской мордой называла, хотя обе блокаду пережили.       С четвертого персонажа Слава поджал ногу под себя, сгорбился, весь отдался джойстику. Мирон, наоборот, расслабился, попав в знакомую стихию. Китана в последний раз махнула веером. "Kitana wins". Экран вдруг пошел полосами. Слава выдернул штепсель из розетки:       — Телек старый, перегревается. Пять минут подождем, и все нормально будет.       — Да мне скоро уже пора, — Мирон посмотрел на мобильник.       — Еще раунд успеете?        Молчание затянулось. Мирон рассмотрел комнату повнимательней: на книжной полке подпирали друг друга зеленые томики «Азбуки классики» и оранжевые «Альтернативы». Под стеклом серванта стояли фотографии: домашний алтарь любви. Слава, совсем еще ребенок, непропорциональный и длинношеий, криво улыбается в камеру. Фотографироваться ему не нравится. Даша с огромным бантом и гигантскими гладиолусами у школы. Совсем маленький Слава на коленях у мужчины с черными усами, наверное, это отец. Свежая фотография: Даша и Слава, а между ними усталая полноватая женщина позируют на фоне Спаса на Крови. Слава заметил внимание к семейным фото. Мирон сказал, чтобы сгладить неловкость:       — Каково это — быть старшим братом? У меня тоже скоро сестра будет.       — Ого! Ничего себе разница будет. Я с двух до шести лет в деревне жил. Девяностые, родители крутились как могли, а там мясо-молоко-витамины. В шесть привозят меня в Хабаровск к школе готовиться. А дома ползает слюнявое и орущее нечто. Год отроду. Ну, вот как-то так. Главное понять, что они мелкие, тупые, и подавлять желание их уебать. Вам-то проще будет. А я с Дашкой все эти годы как сиамский близнец. В одной школе, в одной комнате. «Слава, ты же старший», а она мне все тетрадки своими каракулями изрисовала. Ну и все такое. Сравнения эти еще, кто как учится. Только у нее прописи, а у меня физика. Несправедливо.       — Надеюсь, мне все-таки не придется с сестрой жить в одной комнате.       — Уж постарайтесь этого избежать, — Карелин вдруг начал оправдываться: — Только не подумайте, я ее не ненавижу. Просто…       — Слава, ты хороший брат. Ты о Даше заботишься.       — Просто она сама, блин, дура тупая, — Слава включил телевизор, но он все еще полосил.       Мирон принес с кухни глазированные сырки:       — Держи, — предложил он один Славе.       — Ого, буржуйские, в коробочках, — Слава прочитал название: — Б.Ю. Александров. У нас такие на работе в вендинговом автомате есть. Дорогие жутко.       Славе нравился приторно-сладкий сырок. Мирон свой не доел. Телевизор наконец-то остыл. Слава выбрал Саб-Зиро.       — А ты в Питере работаешь? — спросил Мирон, нанося пробный удар.       — В копицентре работал и в бане.       — Это как так?       — Меня же из аквапарка попросили, — Саб-Зиро бил ногой с разворота, — Кирилл, мой друг, старший менеджер в копицентре. Им в ИТМО сменщик нужен был до конца декабря. Работа непыльная: фоткай студентов на пропуска, да ксерь им книжки по три рубля страница. Но график говняный: через день. Ездить заебешься, а тут у нас на доске объявлений повесили бумагу, что в сауну требуется персонал с опытом работы.       — А у тебя есть опыт работы? — труп Барка соскользнул с ядовитых шипов.       — Ну, в аквапарке парилка была. Я там полы мыл.       Загружалась новая арена.       — И как?       — Месяц в Питере безвыездно пробыл. В шесть вечера заканчивал, к семи в баню. Там ходьбы-то триста метров, и на полтора дня получается. Сауна круглосуточная, так что у меня место где ночевать есть. Копирка в середине декабря закончилась — вышла телка у них из декрета, так что сейчас три-три работаю.       — Тяжело было?       — Нормально. Ну там веники выдать, напитки продать по прейскуранту, кальян раздуть, белье сменить, полы помыть. Смотреть, чтобы не курили и мебель не ломали. Сейчас народ перед Новым Годом с жратвой приезжает, так что я даже на еду не трачусь. Самое прикольное знаете что? Что баня находится в Банном переулке, — Слава хихикнул и Саб-Зиро пропустил удар Рептилии, но до апперкота было далеко. — Эй, и кто говорил не читить? Ну вот, вы меня заговариваете, а сами!       — Погоди-погоди, ИТМО же на Кронверкском, как ты до Банного успеваешь за полчаса?       — Не, я в том корпусе, который на Ломоносовской.       Книжка о сексуальных нравах в Первой Империи попала Мирону в руки случайно. Его заинтересовало слово «диссидентство» на полустертой обложке. Какого было его удивление, когда, продравшись через двадцать страниц витиеватых благодарностей, он выяснил, что речь пойдет не о Синявском или Боннэр, а о геях и лесбиянках. В первых главах исследовались дореволюционные нравы Петербурга, где мужчины фланировали у Аничкова моста в поисках партнеров, а травести-маскарады заканчивались оргиями. И квинтэссенцией всей гомосексуальной жизни была русская баня, которая к концу века превратилась в сплошной публичный дом. Автор с восхищением описывал «артели» молодых банщиков, которые скидывали все заработанные оказанием сексуальных услуг деньги в общий котел. После революции, которая не стала сексуальной, все переменилось. Мест, где мужчины могли знакомиться, становилось все меньше и меньше (квартирный вопрос все портил), пока вся нетрадиционная жизнь не сжалась до пятачка у Александринского театра.       Как только железный занавес рухнул, а статью за мужеложество отменили, пятачок у Александринки стал расползаться вширь, занимая историческую территорию. Улица Ломоносова вместила в себя помпезную «Центральную станцию», привозившую Еву Польну и группу «Винтаж», совсем уж лоховскую «Голубую устрицу» и россыпь барчиков, караоке и других злачных заведений, где не везде была «темная комната», но народ спокойно сосался и отсасывал в туалетах. Спрос рождал предложение, и кругом возникала инфраструктура для своих: отели и сауны. И все это рядом со знаменитым Апраксиным рынком. В субботу ранним утром на пустых улицах города пересекались друг с другом владельцы рыночных павильонов и загулявшие парни. Город принимал и любил тех и других.       Банный переулок был в километре от «Центральной станции», так что можно предположить, какой контингент посещал круглосуточную сауну. Интересно, место было выбрано сознательно, или хозяин уже подстроился в процессе?       А Слава изменился. Еще в августе «сосать не буду», хотя даже никакого намека на это не было, а тут сам в штаны полез и за щеку положил. Это или тектонические плиты в характере должны были сдвинуться, или появился новый опыт.       Согласно "Daily Mirror", отсос у придорожных проституток в Лондоне стоил, кажется, двадцать фунтов, и еще десять надо было накинуть, если сосать надо было без резинки. Этим в мужских общественных туалетах промышляли все, кому не лень: от наркоманов, кому не хватало на дозу, до студентов, которые хотели легких и быстрых денег. Сколько дадут в питерской сауне студенту за неумелый отсос? Тысячу? Полторы? Хотя это уже полноценная классика в дешевом шалмане. Мирон был почему-то уверен, что Слава никогда не ляжет в койку, какие бабки ни сули, а вот взять в рот… Это же реальные живые деньги. Пять минут позора и пятихатка в кармане. А если гостей не один, а три, пять… Проклятое воображение выложило все на блюдечке.       Слава трет кафельный пол у бассейна. В соседней комнате с бильярдом гуляет компания веселых мужчин, чуть более ухоженных, чем среднестатистические второимперцы. Один из гостей в белом халате возвращается к бассейну забрать блюдо с виноградом. Он смотрит на Карелина оценивающе, как на рынке, а потом делает предложение. Слава отодвигает ведро к стене, выбирает сухой кафель, чтобы встать на колени, и раздвигает полы халата. Пять минут, и гость возвращается к друзьям. Шум, смех, и Славу просят продать сок. Он выбивает чек на переносном терминале. Другой мужчина, гладя ножку бокала с вином, обращается к Славе. Пока одни мнут себя через полотенца и продолжают беседовать, Слава обслуживает одного, потом второго, все довольно быстро и безыскусно. Купюры лежат под недопитым бокалом. Слава выпивает его, собирает мусор в темный мешок, доедает оставшийся виноград, и вот уже новые клиенты: тетеньки с Апрашки собрались праздновать день рождения подруги.       — Fatality, — объявил телевизор.       — Мирон Янович, ну что за фигня! То вы читите, то поддаетесь, — Слава бросил джойстик на диван. — Смысл с вами играть?       — Вот такой вот я противоречивый.       — То прете вперед, как машина, всех положили, а сейчас я вас размотал за три минуты. Еще?       — Слав, — Мирон повернулся к Карелину, — мне скоро идти…       — И вы хотите на последок со мной поговорить, как я просираю свою жизнь? Только не начинайте. Мне уже позавчера рассказывали, какой я ничтожный, как я сяду, и что со мной там сделают.       Сколько Слава был с ментом в раздевалках наедине? Минут двадцать? С мальчиками про такие темы родители не говорят. Ну, типа, что делать, если тебя дяденька подержал за писю, или дяденьки пихали писи в тебя. А если ты уже технически не мальчик?Сексуального просвещения во Второй имперской не было и нет. Если девушка получала в таких случаях «сама дура виновата» или «да ничего не было, не выдумывай», то что в таких случаях говорили парням? Наверное, ничего, потому что в культуре маскулинности мужчина не мог быть изнасилован, только опущен.       Слава дергал ворс на покрывале. Если дело вообще не в сауне? Ведь это от и до выдумка Мирона. Чистое мозговое порно для дрочки. Не более того. Если все проще и страшнее? Мирону стало мерзко. Он ведь фантазировал тогда о менте, дубинке, участке. Он был зол и пьян, но все же. Слава пришел не просто поблагодарить в вожатскую, он пришел извиниться. Что он понял за те сутки? Губы эти дни были у Славы алые. А если не от мороза? Просто Слава решил перекрыть одно другим. Закрыть недобровольное добровольным. Вернуть себе контроль.       — Он тебя обидел?       — Кто?       — Леня. Я еще в тот раз на дороге заметил, как он тебя трогал, это как в плохом порно.       — Плохое порно — это было в первый раз, когда он меня раздел и приседать заставил.       — Зачем?       — Чтобы проверить, нет ли у меня в заднем проходе пакета с наркотой. А остальные ржали и на телефон снимали.       — А в школе?       — Стандартный набор: карманы прощупал, кроссы заставил снять. Наручники, — Слава отвечал веселым голосом, но плечами дернул совсем не весело. — Говорил, что я могу орать, все равно никто не услышит.       Слава понимал, что могло случиться. Конечно, так бы просто он не дался, но спецсредства есть спецсредства. Мирон испытал и стыд за свои прошлые фантазии с дубинкой, и ненависть к Лёне, и при этом очень сильное возбуждение.       — И…       — Вы пришли, и началось это «пойдем выйдем».       Мирон кивнул.       — Я сначала не мог понять, зачем я ему нужен.       — Потому что он урод, — начал Мирон, но Слава его не слышал.       — Типа, ну бляди на трассе стоят. Ни одна не откажет… Потом дошло, почему он меня выбрал: потому что понял, что я такой же урод, как и он.       Мирон сказал прежде, чем подумал:       — Ты не урод, Слава, ты очень… красивый, — это было неприкрытым враньем. Карелин мог казаться красивым только какой-нибудь девятикласснице: высокий и глаза зеленые, а в остальном нескладный, кривозубый, одетый как попало, с ужасной стрижкой и безобразной осанкой. Мирона затопило щемящей тоской, похожей на ту, что была во время их первого секса или, правильней сказать, случки. Он надеялся, что голос не дрожит. — Слав, ты правда красивый, умный, талантливый.       — Дырка, давалка, шалава, — процитировал Слава. — Ебать бы меня, а не учить.       — Это я мудак и урод, хуже Лени, честное слово. Прости, я тебя обидел и не должен был.       Слава перестал общипывать плед:       — Мне понравилось. Не с Леней. С вами. Все разы понравились, и я бы еще…       У Мирона зазвенело в голове.       — Ты хочешь еще?       — Я хочу, но…       «Но» — это всегда нет. Мирон подумал, что это будет величайший облом в его жизни.       — Не знаю, чего я хочу. У меня в голове все крутятся картинки, и так, и эдак, — Слава упал лицом в диван. — Это невыносимо просто, такой зашквар. У меня даже на телок так никогда… Ну, порно посмотришь, подрочишь, пофантазируешь, а тут…       — Хуже, чем пубертат, — Мирон лег рядом. — Пубертат, он в члене, а сейчас все в голове булькает, — постучал по виску.       — Вы просто не представляете! Я даже рассказать не смогу.       — Хочешь узнать, что у меня?       Молчание — знак согласия. Мирон как в ледяную воду заходил: сразу, с головой, не раздумывая, чтобы не было ни секунды сомнения.       — Я страшно приревновал тебя к тому мужику из поезда. Боялся, что ты к нему пойдешь в купе трахаться. Назло мне. Представлял, как ты сосешь мне в туалете, как сегодня. Гена меня бесил футболкой своей оранжевой. Я думал, что он твой бойфренд. И трахать я тебя хотел везде: на столе в кабинете, в учительской, на пляже, в желтых, блядь цветах, и кончал бы ты только от моего хуя и когда я разрешу. Чтобы ты мне отдавался целиком, без закидонов. Я бы такому тебя научил. Ты ведь просто сокровище, Слава. Ты сам про себя еще не все знаешь, что можешь. Хочу трахать тебя, и чтобы ты просил еще и еще, умолял, — Мирон решил, что фантазиями об изнасилованиях лучше не делиться. Это его грязный секрет для того, чтобы шкурку погонять. — Чтобы ты орал от того, как тебе хорошо. Я бы из койки тебя бы не выпускал.       Слава сунул руку в шорты.       — Руки положи на диван! — скомандовал Мирон. — Немедленно.       Слава забросил руку себе за спину, перевернулся на бок, выставив вперед узловатые колени. Мирон провел большим пальцем по губам.       — Вы правда бы позвали Гену?       — Нет, а ты хотел бы?       — Нет, не его, но…       — У тебя есть фантазии, что на тебя смотрят?       — Связывают, держат и… — Слава, видимо, не мог выговорить слово «трахают». — И чтобы немного как бы против воли, но чтобы мне нравилось.       На поручне диванной ручки болтался поводок с ошейником, Мирон потянул его к себе. У Славы заходил кадык, как только он заметил собачий аксессуар.       — Так, это мы снимем, — Мирон стянул шорты вместе с трусами и кинул их на пол. Слава был возбужден. Вот как разговоры-то действуют. Мирон заставил его сесть, дернул вверх горловину футболки, протянул вниз по спине и затянул ткань на предплечьях. — Чтобы ты себя не трогал и все мне не испортил.       Слава поджимал пальцы на ногах, когда на нем застегивали ошейник.       — Нормально? — спросил Мирон, просунув палец под дубленую кожу.       — Туже.       — Так?       — Еще, — сказал Слава одними губами. Мирон был готов переместить металлический язычок еще на одно отверстие, но тогда ошейник превратился бы в настоящий чокер. Слава тянул шею вверх:       — Бля, я не стеклянный.       — Ты что, любишь жесткий секс?       — Я люблю дрочить с удушением.       Мирон толкнул Славу животом на диванные подушки.       — Разведи ноги! Шире, еще, — щёлкнул поводком по ляжке. Посмотрим как там твоя дырка, — оттянул ягодицу.— Баловался пальцами? Или, может быть, дезик в себя пихал? Не трись! — дернул за поводок. — Ну! Трахал себя расческой?       — Нет! Нет!       Мирон развел ягодицы шире, наклонился, харкнул между ними со всей мочи и сразу сунул внутрь два пальца. Сухо и горячо.       — Узенький. И как тебя такого ебать? Ты ведь почти целочка.       — У меня есть смазка! В куртке, — Слава заворочался.       — Лежи.       Дутик висел в шкафу, смазка нашлась в боковом кармане вместе с влажными салфетками. Это был не тот дорогой японский тубус из гостиницы в Нижнем, а дешевый ноунейм, плюсом которого был только его объем. Мирон выдавил себе на руку. Пахло химической клубникой.       — Зачем тебе смазка, Слава? Давал кому-то там себя трогать? Чисто по дружбе? Я пойму.       — Нет, нет. Я правда только хуй дрочил.       — Берег себя, значит, молодец. Сколько пальцев вставить?       — Один.       — Ты серьезно, — Мирон засунул кончик мизинца, — тебе хватит одного?       — Два. Два!       Мизинец и безымянный.       — Издеваетесь?       — Могу убрать. Ну, так сколько?       — Бог любит троицу.       — Хм, а моя бабушка говорила, бог не дурак — любит пятак.       Слава испуганно вывернул шею, пытаясь посмотреть, что творится за спиной. Пятерню Мирон, конечно, засовывать не стал.       — Три так три.       Слава терся о подушки. Мирон как мог одной рукой приспустил джинсы. Презиков у него не было, ладно, кто не рискует, тот дрочит в сторонке. Это было все равно узко. Слава заводил лопатками, три пальца до вторых фаланг — это не хуй.       — Если еще провозимся, я на автобус опоздаю, — попытался оправдаться Мирон.       Главное, держать правильный темп: сначала медленно, аккуратно, не на всю длину. Слава сам начал пытаться подмахивать. А вот теперь можно. Мирон намотал поводок на руку и тело под ним замотало, завозило по дивану.        Какое счастье было трахать не личность, не мамину-папину красавицу, не такую особенную принцессу, а просто похотливую плоть, которая хрипела под ним. Мирон кончил, зажмурился, приходя в себя. Кровь от головы отливала сильно. Перевернул Славу на бок, чтобы додрочить, но на подушках было липкое пятно спермы.       — Вставай!       — Дверь захлопните, когда будете уходить, — Слава пытался прятать лицо в поручень дивана.       — Я никуда не еду, — Мирон чувствовал себя как дорвавшийся до мяса пес. Не выпустит изо рта кусок, пока не обглодает до кости. Даже если его выставят на улицу в ночь, он готов был к ночевке в подъезде, но до этого он получит все, что захочет. — Пошли в ванную. А то опять будешь ныть, что жопа слиплась.       Слава неловко начал вставать, руки-то были сзади стянуты, и пошел в коридор.       Мирон, придерживая джинсы, догнал его:       — Давай снимем. Футболку эту. Руки сильно затекли? — несмотря на то, что ткань вроде была мягкой, остались следы. Мирон взялся за ошейник — поводок хлопал Славу по ногам.       — Оставьте.       Мирон думал, что ослышался:       — Что?       — Оставьте. Хорошо? — Слава был явно настроен на продолжение.       Ванная была совмещенная, что давало некую возможность маневра. Мирон пополоскал член под краном, вытерся оранжевой футболкой и швырнул ее в угол. Слава поставил ногу на бортик ванной и пытался подмыться. Мирон отдернул пластиковую занавеску, уселся на унитаз, так сказать, занял лучшее место в партере.       Шампуни вокруг ванны были все «Наша марка» в самых больших объёмах, только пена для бритья была от "Arko", но тоже большая выгодная банка. Мирон взял ее, потряс в руках — полная.        Мирону нравились женщины, потому что они были гладкие. Во Второй имперской каждая не просто брилась, а выдирала отовсюду волосы с корнем. Слава не был женщиной, но Мирону хотелось бы нацепить на него какую-нибудь грубую сбрую, а сверху длинный шелковый халат: контраст текстур, гладкость кожи, текучесть шелка, холод заклепок на металле. Мирон взял пакет с бритвенными станками из магазина «все по тридцать». Слава тер себя мочалкой.       — Сядь!       Слава посмотрел на него непонимающе: «Я что-то делаю не так?»       — Садись в ванную, — Мирон пристроился на краю бортика. — Я хочу тебя побрить. Ты колешься.       Слава потрогал щеку:       — Только вчера брился.       Мирон хмыкнул, у него рыжеватая щетина вырастала уже к вечеру, и если планировался секс с особо чувствительной дамой, то приходилось бриться. Слава, обмазанный по пояс пеной, стал похож на Деда Мороза гораздо больше, чем в дурацком маскарадном костюме. Лицо и щеки он давал брить спокойно, но когда Мирон дотронулся лезвиями до груди, дернулся.       — Аккуратней, а то я тебе соски случайно отрежу, — Мирон выбривал их кругом. Задрал руку. Натянул кожу в подмышке. Отбросил назад мокрый поводок. Слава открыл рот и тяжело дышал. По-собачьи. — Встань, — длинная темная дорожка до паха. Слава расширил глаза, когда Мирон принялся скрести лобок. — Ногу задери. Так. — Пены Мирон не жалел. Чуть подрочил член, чтобы не мешал брить мошонку. У Славы уже стояло, когда остались только бедра, голени, икры.       Мирон помыл бритву, сел на унитаз и похлопал по колену.       — Вылезай, — Слава выступил из ванны, кажется, не понимая, что это еще не все. — Спиной ко мне и на четвереньки. Грудь к полу. Жопу выше. Выше, я говорю. Булки раздвинь и руками держи. — Мирон переусердствовал с пеной, смел пальцами излишки. Ягодицы пришлось растягивать, как на картинках Босха, зато удалось срезать все кудрявые волоски. Мирон погладил по нежной сжимающейся дырке, провел рукой по промежности: гладко. Сунул пальцы внутрь Славы: крови не было. Это хорошо.       — Обмойся.       У Славы дрожали ноги, он рукой уперся в кафельную стену, ожидая продолжение прямо здесь, но Мирон пошел обратно в зал. Трахаться сейчас не хотелось. Это только в порно мужчины могут много, долго и без перерыва. Ситуация его возбуждала, но с трезвой головой можно придумать много интересного.       Слава замешкался в коридоре, разглядывая себя в зеркале.       — Нравишься себе? — спросил Мирон.       Слава хмыкнул неопределенно.       — Смотри, член даже кажется больше.       Слава чуть поддержал себя рукой, как пожарные держат шланг:       — Я и до этого не жаловался.       Мирон включил телевизор, там шел какой-то отечественный детективный процедурал отечественного разлива.       — Хватит себя разглядывать, иди сюда, телек посмотрим.       Слава был разочарован предложением, но сел рядом. Мирон аккуратно подергал за поводок:       — Ложись, ты устал! — звучало это как приказ. Слава лег на бок.       Под плоские шутки медэкспертов Мирон решил просто чуть подразнить: погладил по груди, по животу, рука сама дотянулась до паха. Слава перевернулся на спину, раскинул ноги, подставляясь. Торопиться было некуда. Мирон то гладил его по внутренней стороне бедра, то дразняще трогал член. Слава ярко реагировал на любые манипуляции с сосками: их можно было щипать, крутить и лизать. Любое прикосновение давало сильную реакцию: Слава закидывал голову и выгибался мостиком. Мирон тянул вниз за поводок, и они целовались.       — Зачем же я тебе брил? — прошептал Мирон, прикусывая мочку уха. — Дай себя потрогать.       Слава сам понял, что делать: прижал ногу ближе к груди.       Слава кончил, но Мирон не останавливался. Один оргазм — это хорошо, но два лучше, а где два, там и три. Слава охал, метался, стонал, колотил диван, но не просил прекратить. Это длилось долго: серия «Следа» плюс реклама. На экране появилась анимированная ёлка с часами. «В Эфире новостная студия Пятого канала. В северной столице десять часов вечера». Мирон запихивал то один палец, то четыре, все ходило свободно. Слава уже ни на что не реагировал. Он устал и был как одно сплошное желе. Мирон заставил себя прекратить.       Слава лежал, мелко подрагивая. Его хорошо было бы чем-то накрыть, но белье, судя по конструкции дивана, хранилось так, что не согнав человека, его было не достать. Мирон пошел во вторую комнату. Еще один шкаф с зеркалом, две кровати одна напротив другой, письменный стол у окна. На стуле свалена Дашина одежда. Над кроватями висели полки — замена тумбочек, которым тут уже места не было. Одна девичья: три тома «Сумерек», коробочка с косметикой, мягкая игрушка. На Славиной — книжки по программированию, пара настолок и дешевый одеколон.        Слава свернулся под одеялом, чтобы под улечься целиком в тепле. Его собственное одеяло было ему коротко. Мирон принес второе. Создавалось впечатление, что в семье Славу, конечно, любили, но любили несколько абстрактно, не всегда заботились о его комфорте. Всем было не совсем до него. Как парню два метра ростом досталось полудетское одеяло? Родители-то явно под каким-нибудь двуспальным спят.       Мирон расстегнул ошейник, погладил малиновый след на шее. Теперь у него был план, как заставить Славу остаться в Питере. Ебля. Хорошая, качественная, разнообразная ебля. Мирон не сомневался, что минимум утром, а максимум к концу праздников они поругаются на пару недель. Но теперь-то Слава не просто попробовал запретный плод, а обкусал его со всех сторон. Никакая хабаровская девушка ничего близкого не сможет ему устроить. Только Мирон. Вот на это надо ловить. Папа хочет уехать в Хабаровск? К нему можно приехать чуть попозже, а пока маме с сестрой помочь. Придется все-таки со Славиной мамой посекретничать, мол, беспокоюсь я за вашего мальчика. «Мальчик» лежал, открыв рот.       Для успеха этого плана Мирону главное было остаться в Питере. Если Санек прав, то таблетки покроют минимум половину взятки, а так как квартира теперь собственность, можно попытать счастья в не самых честных микрозаймовых конторах.       Триста тысяч, и он свободный человек. Зарабатывать можно и переводами, да хоть учеников найти, замутить журнал, продвигать поэзию. Главное, удержать Славу до августа, когда проходит зачисление, а дальше уж как у них сложится.        Женщины начинают кидаться словами «насилие» и «абьюз», когда им что-то не нравится. Тут такого не будет. Какое уж тут насилие, когда партнер на голову выше и на десять кило больше. Двухметровый мужик. Мирон вспомнил, как Слава его сегодня сгреб в тамбуре. Если у них правда что-то завяжется, то можно будет расширить и углубить собственный опыт. Ничего страшного не случится. Нет, сейчас, конечно, такое рано, но через несколько месяцев, когда наступит некое пресыщение, можно будет попробовать. Слишком надоело было быть джентльменом и подавлять в себе инстинкты, а Карелин пылкий, терпеливый и безбашенный.       Слава потянулся. Он очнулся, и ему хотелось поболтать.       — Ты знаешь, что у нас в сауне половина клиентов — педики? С пятницы по воскресенье просто I wanna take you to a gay bar.       — Догадывался, район-то соответствующий.       — Бля-а-а… Ну, я не знал, что у вас целый район для пидоров. Это такой кринж был, когда я прихожу спросить «Продлевать будете?», а они сосутся.       — А мы с тобой не сосёмся? — Мирон-то довольно давно признался себе, что он би, но Слава относил их к какой-то особенной категории.       — Ну, мы по-другому. А они мерзотные.       — Пристают, что ли?       — Не, один даже сказал, что по мне видно, что я абсолютный ноль по шкале Кинси. Я сначала обиделся, а потом погуглил, что это за шкала.       — Мне кажется, абсолютный ноль не совсем тот ноль, — Мирон был сыном ученого и про нули наслушался с пелёнок.       — Ну я потом ему и сказал, что ноль и абсолютный ноль разные вещи, а за Кинси спасибо.       — И что?       — Позвал меня играть в настольный футбол, пока все остальные ебались. Ему таблетки в поликлинике выдают какие-то, и с ними нельзя, пока не подействуют.       — У вас в сауне есть настольный футбол? — Мирон представлял бильярд в таком месте.       — Угу, раньше бильярд был. Но на нем что только не творили. Заебались обивку штопать от бабских каблуков и чистить от кончи. А футбол всем нравится. Кстати, смазку я на работе спер. У нас её много, надо в комнате отдыха смазку и презики класть.       — Презики что не спер?       — Я спер один. С усами. Смешной, баб пугать, — Слава завозился, Мирон положил голову к себе на грудь.       — Отдыхай.       К полуночи Мирон понял, что хочет быстрого raw секса. Слава не спал, но и не активничал: лежал, глядя в телевизор. Мирон забрался под одеяло и прижался сзади, показывая, что возбужден. Славу это не очень вдохновило, но он не сопротивлялся. Сам перевернулся на спину. Внутри даже не вся смазка впиталась, но Мирон добавил еще. Закинул себе бритую ногу на плечо, поцеловал в колено, долго водил ладонью по лодыжке. Славе трахаться в таком балетном формате не нравилось: он елозил. Мирон отпустил ногу. Слава не был возбужден: вялый член лежал на бедре.       Мирон зашептал на ухо:       — Давай ты попробуешь для меня? В последний раз на сегодня. Мне очень надо, но я не хочу чувствовать себя насильником.       Мирон двигался медленно, неспеша. Хлюпало так, как будто Мирон не ебался, а переставлял ноги по чавкающей грязи.       — Сожмись.       Слава дрочил, как будто собирался оторвать себе хуй.       — Я кончить хочу, а в тебя сейчас поезд проедет. Сожмись.       Слава обиделся, попытался отползти. Мирон с силой удержал его за бедра.       — Куда?       — Я не смогу.       — Можешь, ты все сможешь!       Слава хныкнул, сморгнул слезы, попытался сжаться.       — Молодец. Красавец. Умница. Хороший, красивый, разъебанный Слава. Ты бы себя видел со стороны. Невозможно остановиться.       Слава кривил рот, но старался, старался. Мирон целовал его, гладил по шее:       — Ты этого хочешь, чтобы тебя выебали, выдоили всего. Самый сладкий, никому тебя не отдам, слышишь?       Кончал Слава сухими конвульсиями и так сжимался, что Мирон вытащить не успел, хотя ему бы вполне хватило додрочить на безволосую грудь.       Слава скатился с дивана, держась за стену, поднялся и, шатаясь, ушел. Мирон испугался, что перегнул, взял трусы и пошел следом. В ванной Слава сидел под струями воды, зажмурившись и почему-то с намыленной головой, по лицу текла пена. Мирон помыл пах, протер подмышки. Аккуратно задвинул пластиковую штору с веселыми рыбками.       — У тебя осталась та мазь? Из Нижнего Новгорода?       Слава ни на что не реагировал.       — Если осталась, то помажь себя, хорошо? А я пойду сделаю что-нибудь поесть.       Мирон позаимствовал в холодильнике пару яиц, остатки молока и постарался приготовить какое-то подобие крок-месье. Слава пришел через четверть часа: с сырой головой, одетый в треники и футболку.       — Кофе или чай? — Мирон знал, что чай, и даже намешал туда четыре ложки сахара, но тишина его пугала.       — Чай, — эхом ответил Слава.       — С сахаром?       — С сахаром.       Мирон пододвинул тарелку:       — Сэндвич графа Монте-Кристо, — в «Работнице», откуда в его семье узнали об этом рецепте, крок-месье назывался именно так. Слава съел два бутерброда и спросил:       — Это ж где в замке Иф была такая кухня?       — Наверное, уже на корабле у контрабандистов научился готовить. Не нравится? — Мирон был рад любым вопросам. Говори, говори, ругай стряпню, только не молчи.       — Вкусно. Надо Дашке подсунуть рецепт, а то мать жаловалась, что у нее даже бутеры с сыром подгорают. Тут может, научится.       — Подгорает. Я тут курицу запекаться поставил в духовку на три часа.       — И что, в угли?       — Я газ не включил.       — Ну, хотя бы курица цела осталась, а тут мать после смены приходит, меня нет, а Дашенция опять продукты перевела.       Слава доел все, что было, и явно был настроен поесть что-то еще. Мирон вздохнул: «Умеешь ебать, умей и кормить».       — Молоко кончилось.       — В шкафу на полке. Там долгого хранения. Мы по акции берем, когда оно по тридцатке, — Слава пришел в себя. Облизывал пальцы, качал ногой и вообще излучал жизнерадостность: — В приставку?       — Тебе ко скольким завтра на работу?       — К шести вечера.       — А мне надо утром быть в Питере, дела у меня. Ты все праздники работаешь?       — До шести вечера второго. А ты все уже? В Москву? — спросил Слава как бы между прочим.       — У меня со второго числа веселые старты, спасибо Тиньковскому, буду, блин, спать в вожатской и мыться из чайника.       — Так это, — Слава почесал нос. — У меня до утра шестого никого не будет. Все к Рождеству прикатят. Приходи.       — Ну, если ты приглашаешь.       — Стремно, конечно, вдруг что упрешь.       — Всего Чака Паланика и приставку.       — Куда тебе книги-то? У самого квартира заставлена. Сам покупал?       — Дед собирал, мои там только те книги, что в детстве дарили.       — Какой ужас. Книги в подарок. Дарили Тору для начинающих?       — Это нам бесплатно в синагоге дали. Что книги. Было хуже. Мы в гостях были. Новый Год. Всем детям принесли конфеты и игрушки, потому что у них родители кто бизнесмен, кто культурная богема с выставками в Париже. А у меня отец — профессор в универе. Звучит почетно, а денег мало. Девяностые. Так что мне вручили полезный подарок — ботинки, потому что мои порвались и я ходил в бабушкиных валенках. Рыдал я так, что отцу пришлось бежать в работающий в новогоднюю ночь ларек и купить мне конфет. Заграничных, шоколадных, с алкоголем. Я сожрал пять до того как родители поняли, что они с водкой. Зато я больше не плакал и спал хорошо.       — У нас сосед был. Ему врачи пить запретили, цирроз, так он покупал эти конфеты килограммами и жрал их. Умер потом, но не от цирроза. Машина сбила у магаза.       Слава съел последний бутерброд. Мирон сказал:       — Посуду моешь ты. Я после макарон мыл.       — До завтра постоит.       — Слав, ты утром не помоешь, а за три дня она плесенью зарастет.       — Вас что, мама моя покусала?       — Моя мама, и не покусала, а воспитывала.       Слава, ворча, подошел к раковине. У Мирона перед глазами вдруг замелькали картинки длинного дня: ёлка, дети, могилы, дом инвалидов. Мозг отключался. Надо было срочно лечь. Диван был как место преступления — мешанина ДНК. Плед точно придется стирать. Мирон дошел до Славиной комнаты и просто упал на постель. Калейдоскоп в голове крутился все быстрее и быстрее. Почему-то вспомнилась бабушка, а он так и не был на ее могиле. Тайские слоны танцевали танец маленьких лебедей в розовых пачках. Слава что-то говорил то ли во сне, то ли наяву.       Будильник отыграл рабочие семь утра. Мирон принял душ, выпил кофе. Чужие запасы он грабить не стал, а сыр и колбасу решил оставить Славе. Сам он может купить и шаурму на площади. Ларек открывался рано. Карелин, как сомнамбула, выполз в коридор.       — Слава?       — У-у-у-у…       — Ты чего подскочил, рано еще. Спи.       — Уезжаешь?       — Встреча.       Слава зевал.       — Ты как, нормально себя чувствуешь после вчерашнего? — спросил Мирон, трогая Славу за руку.       — Все болит, а так нормально.       Мирон не был фанатом утренних поцелуев, а Слава был, так что целоваться пришлось.       — Неспящий красавец, иди, ложись.       — А ты в Питер?       — Ты все забыл? Я первого числа возвращаюсь в Усть-Рыбинск. Второго у меня веселые старты.       —Я помню. Уточнил.       — Не передумал про гости? — Мирон шаловливо поцеловал Славу в шею.       — Нет, приходи, — Слава вдруг прижался к нему так позволяюще, что Мирону захотелось остаться, но надо ехать: если дело выгорит, то можно будет уговорить Славу иногда ночевать вместо сауны у него в квартире. И сколько таких совместных утренних пробуждений будет. Надоест.       — Что привезти к столу?       — Суши.       Мирон чуть не фыркнул «Дались вам эти суши», но желание Славы было искренним.       — Найду самый большой сет и пирожное из «Севера», — а про себя подумал: презервативы и смазку. Много смазки и все-таки надо успеть забежать в «Синий зайчик», чтобы прикупить что-нибудь интересное. А еще проведать, как там квартира. Кажется, у него валялись картриджи с играми как раз к такой приставке.       — Я раньше девяти в Рыбу не приеду, — сказал Слава.       Мирон потерся щекой о чужое плечо:       — Заходи за мной в школу. Я лыжи буду пересчитывать.

***

      На улице снег растаял, и кругом были лужи. Пахло мартом. Ночью сменился атмосферный фронт и пришла оттепель. Мирон прыгал по бордюрам, стараясь не промочить кроссовки. Фонари отражались в воде десятками глаз. Губы горели от поцелуев. Он уложил-таки Славу в постель, накрыл одеялом и чмокнул в нос. Одним носом не ограничились. Слава возмутился, что он не маленький. Мирон парировал. У них произошла шуточная перебранка. Мирон пощекотал Славину пятку, его тут же повалили на кровать. Он кричал, что боится щекотки и не надо трогать его за живот. Слава в итоге обвил его руками и ногами, как спрут, так что пришлось сдаться.       — М-м-м-м, Ктулху, отпустишь меня?       — А тебе точно надо ехать? — Слава прижимал его к себе как огромную мягкую игрушку.       — Если я хочу остаться в Питере, а не отбывать повинность в Москве, то мне сегодня надо подскочить в одно местечко и обкашлять кое-какие вопросики.       — Ну бегите кабанчиком.       Они смеялись.       Полицейская машина затормозила, перекрывая дорогу к маршруткам. Капитан и Сидорчук вышли наружу.       — Мирон Янович Федоров, — капитан обратился к нему без эмоций, как будто и не знал его. — Вы задержаны. Садитесь в машину. Проедем в отделение.       — Что случилось?       — Пройдемте.       Сидорчук подошел к Мирону и взял его за руку. Металлический браслет сомкнулся на правом запястье, левую руку завели за спину, и лязгнуло железо.       — Рюкзак! — сказал капитан. — Надо было проверить.       — Да так поедет, что снимать-то. Колющее-режущее есть?       — Нет.       — Огнестрельное, — Сидорчук сдернул рюкзак по плечам вниз.       — Издеваетесь? Я альтернативную военную службу прохожу.       — Четко на вопрос отвечайте!       — Нет. Огнестрельного оружия нет.       — Запрещенное?       — Н-нет.       Мирона усадили в машину, надавливая на голову, как в американском кино.       — Вы можете объяснить, что происходит? Я имею право позвонить своему адвокату.       С водительского сидения улыбался Леня:       — Адвокат тебе не поможет. Ориентировка на тебя как на особо опасного преступника.       — Это какое-то недоразумение…       — Рот закрой, — рявкнул капитан. — Ориентировка есть, а недоразумения нет.       — Можно мне ее хоть посмотреть.       — Покажут, когда надо.       Полицейская машина выехала на площадь, сделала круг и свернула на центральную улицу. Мирон попытался поднять рюкзак обратно на плечи.       — Что возишься? Ссыкотно? — спросил Леня.       Вся жизнь — это череда странных, небольших по своей сути решений: что есть на завтрак, куда ехать отдыхать, брать ли с собой зонтик, делать ли прививку. Но последствия даже самых маленьких решений могут быть катастрофическими.       Во внутреннем кармане рюкзака рядом с флешкой, зубной щеткой, тремя жетонами и ключами от питерской квартиры лежал пакетик с белыми таблетками. Такая небольшая вещица могла стоить Мирону двадцать лет жизни.       Машина остановилась у дверей безликого здания, на котором висела табличка «Усть-Рыбинское отделение милиции».       — Еще сменить не успели, — сказал Сидорчук.       У двери в «стакане» сидел дежурный.       — Ром, откатай пальчики клиенту, — сказал капитан.       — Я на телефоне.       — Будет что срочное — перезвонят, а драки к вечеру пойдут. Я поспать перед летучкой хочу. Еще хрен какой-то из конторы приедет.       Рома кашлянул.       Мирон, да и не он один, мог поклясться, что когда его заводили в отделение, коридор был пуст. Но теперь у стакана сидел человек, возникший словно из-под земли. Он был совершенно незапоминающейся наружности: среднерусское лицо, стрижка бобрик, кожаная куртка, на коленях кожаная папка. Единственное, что в нем было особенного, — это тяжелый мефистофелевский взгляд. Мужчина поднялся, достал из кармана какое-то удостоверение и помахал у носа капитана.       — Здравия желаю, я бы по форме приветствовал, но вы в гражданском.       — Не надо формальностей. Это вы моего подопечного привели?       — Да, — капитан пихнул Мирона вперед.       — Меня зовут Иван Михайлович, если вы не успели прочесть. Где ваш кабинет? Проводите нас туда и кофейку нам сообразите с чем бог пошлет.       Капитан скрипел зубами:       — Сначала нам надо пальчики у него откатать.       — Нет нужды.       — Положено!       — Потом откатаете, — в голосе Ивана Михайловича появились очень давящие интонации, — если мы с Мироном Яновичем, конечно, не сможем прийти к консенсусу. Вы ведь Федоров Мирон Янович?       — Да, это я, — исходящая от собеседника энергетика была даже хуже садистической Лёниной.       — Еле вас нашел, — сказал Иван Михайлович так радостно, как будто он встретил дорогого брата, а не подозреваемого, и почти по-родственному пожурил: — Вы вроде человек молодой, а телефон у вас как у старой бабки — без GPS. Оператор показывает «соту», а там десять многоэтажек. Пришлось вот ребят напрягать. Повезло, что они вас так быстро нашли, а то федеральный розыск объявлять, а это такой геморрой. Вы кофе какой любите? Черный? С молоком? Ребята сделают. Пойдемте.       Мирон посмотрел на капитана, тот прятал глаза. Сидорчук мялся у дверей. Рюкзак смертельным грузом тянул к земле.