Уроки английского

      Праздник был похож на поминки: пили чай, ели торт, а директриса и завуч хвалили покойных, вернее, победителей.       — Гена местная гордость, вырос в Усть-Рыбинске. Медалист.       Гена поперхнулся тортом. Ему аттестат выдали с большим трудом, под нажимом главврача.       — Слава из Хабаровска к нам переехал. Активный мальчик. Учится, работает, — директриса сковырнула с торта масляную розочку — следила за фигурой.       — Кем работаете? — спросил журналист, которому больше хотелось коньяку, но приходилось пить что дают. Торт был слишком сухой и масляный одновременно: коржам не хватало пропитки, зато украшений из крема было много.       — В аквапарке. Смотрю, чтобы дети не утонули.       — Помогает семье, — медово сказала завуч. — На шее у родителей не сидит.       Вера, кивая головой, как китайский болванчик, подливала чай журналисту.       — Мирон Янович в Москву пошел, на повышение. Звезда педагогики.       — Вы правда Оксфорд кончали? Физмат? — спросил молчавший до этого фотограф.       — Правда. Только я филолог, — ответил Мирон.       — И как же вы в России оказались?       — Божьим промыслом.       — Ох, ну и шутник, — Белла Андреевна громко звякнула ложкой по блюдцу. — Мирон Янович очень хороший педагог. За каждого двоечника бьется. Любит детей, и дети его любят. Правда, Слава? Он и в колледже преподает, — пояснила журналисту директриса.       Карелин посмотрел на директрису, потом на Мирона и потянулся еще за куском торта.       — Да что вы, Белла Андреевна, — у Мирона пот потек по спине, — вы преувеличиваете мои педагогические заслуги.       — Отличный преподаватель, да, — Слава облизнулся, убирая крошки. — Учит нас заморским штукам своим.       Душа Мирона саднила свежеразбитой коленкой. Что он должен был сказать, как себя вести? Что сделать или не делать? Но в одном он был уверен точно: все у Славы пройдет, да он и не вспомнит через пару-тройку лет про него.       Еще несколько стандартных вопросов и не менее стандартных ответов, и журналист с фотографом откланялись. Провожали их до самого крыльца.       В коридоре Мирон замешкался, не понимая, какой сейчас урок. Из каморки охранника журчало радио. Уборщица мыла полы. Вера вешала на доску почета фотографию Гены и Славы в красной рамке. Как все меняется, еще буквально три месяца назад Мирон сдирал со стен листовки совсем с другой надписью. Как причудливо колесо судьбы.              Happy in that we are not over happy; on Fortune's cap we are not the very button.              От столовой с пирожком в одной руке и чаем в другой шел Хованский. Вера побежала к нему, даже не доклеив последнюю полоску скотча. Каблучки в тишине коридора звучали как шаги командора. Юра отпрянул. Чай плеснулся волной на пол.       Уборщица зарычала:       — Я же только вымыла! Юрий Михайлович, велено же из столовой стаканы не выносить! А вы все к себе в тренерскую тащите! А кто собирать будет?       — Где ты был? — звонко спросила Вера.       Юра жался к стене, выставив вперед руку с пирожком.       — Я же тебе говорил, у меня инвентаризация.       — Перегаром дышишь! Какая инвентаризация? Я тебе всю ночь звонила. Опять по бабам шлялся?       — Не шлялся я нигде, и не ори на весь коридор, — весь разговор шел театральным шепотом, но вдруг Хованский выкрикнул: — Ебанутая! Я всю ночь сидел тут баланс прыгалок сводил!       О пол звякнули ножницы. Вера перешла в атаку. Кулачками она молотила Хованского по груди и всхлипывала:       — Какие прыгалки? Тебя тут в девять вечера уже не было. Я пришла! А тебя нет. Кто она?! Кто?! С кем пил вчера?       Юра так оттолкнул Веру, что она отлетела к кованой стенке раздевалки.       Охранник высунул нос из каморки. Вмешиваться он не собирался, им двигал праздный интерес, с каким люди смотрят Салахова, Гардонина и «Беременна в семнадцать».       — Дура! Какие бабы?       Уборщица перестала мыть пол и с хищным вниманием смотрела на разборки пары.       — Что ор развела? — рявкнула она, не испытывая никакого сочувствия. — Ну выпил мужик, с кем не бывает!       Вера стояла, прижавшись боком к узорчатой перегородке.       — Я так больше не могу! Ты же мне обещал, — Вера всхлипнула. — Ты же мамой клялся, что пить не будешь! У тебя печень…       Хованский фыркнул:       — Мало ли что в реанимации скажешь.       — Мы же ребенка собирались… — Вера ломала пальцы. — Анализы столько стоили…       Юра швырнул смятый пирожок в корзину, вытер руку о штаны. Тряпка шлёпала по полу. Радио играло песенку про тополиный пух. Вера терла лицо руками.       Мирон ощутил себя здесь совершенно лишним и решил выйти покурить, не забирая куртки. Последним, что он услышал, было:       — Юр, домой не приходи. Ночуй где хочешь, хоть у блядей, хоть в школе.              Ветер задувал со страшной силой, обещая скорую власть зимы. Небо затянули плотно набитые дождем облака. Мирон никак не мог понять, что же он чувствует. Да, его шантаж внезапно удался, можно разбирать вещи и планировать стратегию борьбы с Бутлеровичем. Ощущение было, как будто его контузило: голова наливалась тяжелым, кругом не тишина, а вата, наполненная тоненьким противным звоном.       Разве он не должен быть рад? Что-то происходило, пока ускользавшее, но крайне неприятное. Он нарушил равновесие, попрал закон здешних мест. Усть-Рыбинск втянул его в себя, пожевал и теперь решил отпустить на все четыре стороны. Он зачем-то заартачился. Ишь, его не спросили. Устроил драму. А если Бутлерович был его спасением? И теперь ночью из радиационных болот поднимется туман, доползет до девятого этажа, затопит квартиру целиком, и наутро не будет никакого Мирона Яновича Федорова. Все проснутся и даже не вспомнят о нем. Приедет из Петербурга новая жертва, и все случится вновь. Было в здешних местах что-то лавкрафтовское.       Хотя зачем нам низкий жанр? Вот трагедия куда более достойный выбор. Свое филологическое прошлое Мирон ценил не очень высоко, но сюжеты античной литературы — первый курс — засели в нем крепко. Все герои, пытавшиеся бороться с роком — судьбой, были обречены на поражение, страдания и гибель. Он еще пожалеет, что остался. Несчастье всем, и пусть никто не уйдет счастливым.       За мастерскими курили девушки, кажется, из кружка любительниц макияжа. Внутрь, согласно негласной договоренности, могли входить только преподаватели.       — Мирон Янович! — Крыгина подбежала к нему. Было немного странно видеть ее курящей. Красавице-блондинке подошла бы доска для серфа и южное море, а не переминаться рядом с полуразвалившимся глинобитным бараком. Сигарету Лена держала, отставив руку подальше, чтобы дым не шел на преподавателя. — Мирон Янович, все уже ушли. Вроде как вы в Москву уезжаете и пар не будет. Вас туда переводят. Слава сказал.       «Карелин. Опять в каждой бочке затычка». После упоминания «любимого» ученика что-то в лице Мирона переменилось, Крыгина тут же начала оправдываться:       — Мы подождали пятнадцать минут, как положено, но вас не было…       — Да, я уезжаю в Москву, но не сейчас, а после Нового Года. Сегодня, простите меня, случились неотложные дела. Так что делайте домашнюю работу к следующему разу.       Лена вернулась к подружкам. Они зашипели, в чем-то её упрекая. Крыгина остановила их одним жестом. От группки отделилась самая смелая школьница. Про таких на педсоветах говорили: «Потаскушка в тринадцать, беременность в шестнадцать, алкогольная кома в тридцать шесть». Мирон же видел перед собой рыжую девушку в коротенькой курточке, которой хотелось что-то у него узнать, а вся ее наглость была от страха, а не от самоуверенности. Он кивнул.       — А вы правда Ларина побили, и он теперь в тюрьме? — сказала и отпрыгнула. Бесенок.       Мирон ответил подчеркнуто нейтральным тоном:       — Нет, Дмитрий Александрович упал с полки и нос сломал. Внезапное торможение.       — Блин, а мы надеялись, что у нас химии до конца года не будет.       Мирон зашел в мастерские, сел на доски. Хлопнул себя по карману. Сигареты, черт. Они же в куртке остались. Идти обратно как-то глупо. Надо посидеть хотя бы пять минут, ну не стрелять же у Крыгиной.       Его наконец накрыло литературно-семиотическое прозрение. На западе любят липкого Достоевского, описавшего последние минуты человека перед смертной казнью. Мирона в детстве поразил «Рассказ о семи повешенных» Андреева. Он, как Каширин, чувствовал сокрушительное одиночество. Мирон фамильярничал, считал, что не боится. Но его экзекуцию не отменили, а перенесли. И теперь страх овладевал им четко и ясно.       Мирон натянул рукава свитера на пальцы. Надо отбросить меланхолию. Это ведь не стеночка. Он дитя мира капитализма, у него деятельное сознание, придется шевелиться. Реально ли продать квартиру за два месяца? Оформить документы? Надо нанять юриста. Сколько это будет стоить? Рубль в сентябре упал на пузо и пополз, доллар несколько расправил крылья. Кому занести? Сколько? Все это только предстояло узнать. Даст ли эта отсрочка возможность избавиться от костлявой лапы Бутлеровича, или Мирон просто примет не совсем хорошее финансовое решение? Заломило в висках. Вдалеке кто-то смеялся. Мирон был уверен, что это болота.        С улицы донесся голос Хованского:       — Как курить, так все здоровы, а как нормативы сдавать, так у вас справка!       — Вы же сами курить идете, — голос смелой рыжей.       — Умная самая с воспалением хитрости? С такой юбкой и в такую погоду воспаление придатков будет.       — А вы на мою юбку не смотрите! — Юре не удавалось никого напугать, да он и не старался.       — Нужна ты больно, только потом в декабре мне с тобой придется на стадионе зубами чакать, когда ты нормативы решишь сдавать. А я пожилой человек, между прочим. С вами год за пять идет.       Девичий смех рассыпался серебринками.       Юра сел рядом и протянул пачку.       — Вот пизда-то, — он выпятил нижнюю губу, выражая презрение к Вере.       Мирон не смог бы жить с женщиной, которую презирал или ненавидел, но у Хованского были свои резоны. Кормят, поят, убирают, секс опять же.       — Она ребенка хочет! Все уши прожужжала. Таскала меня по врачам. Сама витамины лопает.       История была стара как мир: «Она хочет вить гнездо, а я шерстистый волчара, не нагулялся». Они с женой детей не планировали. Маше хватало младшего брата, который не вызывал у нее восторгов. Да и вообще morning after pill — великое изобретение, если что-то совсем пошло не так.       — А зачем мне ребенок? — продолжал Юра. — Я не хочу, чтобы от меня в этом мире что-то осталось. Сдохну я через десять-пятнадцать лет — это хорошо. Но чтобы никакой ожившей спермы.       — Твое право, — Мирон думал иногда, хотел бы он детей. Нет, не тогда, когда у девушки случалась задержка, а вообще чисто гипотетических. «Своих пиздюков», чтобы с ними книжки читать, в парк водить, сопли вытирать. Это пугало. Если он с ними не сконтачится и они будут принципиально разными? Или его стеночка не даст ему их любить?       Юра что-то говорил. Слушать похмельную исповедь не хотелось. Мирону было плевать, какой паноптикум у Хованского в голове. В каждой избушке свои погремушки. После откровенности люди тушуются, стесняются, а потом требуют тебя вывернуться кишечником наизнанку. Мирон не был готов к признаниям.       Через разбитые окна долетали вопли со школьного стадиона. Пацаны гоняли мяч и переругивались:       — Сука, ну куда ты пасуешь!       — Штанга!       — Жаба ты криворотая!       — Еба-а-а-ать вы лошары!              Юра вдруг спросил:       — Тебя пиздили в школе?       Вопрос был неожиданный. Мирон ответил честно:       — Бывало, дрались.       Юра усмехнулся криво:       — Драться — это не то. Пиздили — это когда пятеро одного месят ногами за школой.       — Как-то совсем нечестно.       — Ну так было или нет?       — Было. В Англии в основном — motherland уличного хулиганства.       Юра кивал:       — А меня в школе каждый день почти. За длинный язычок, конечно.       — Учителя знали?       — Пф-ф-ф, «идите пиздиться за школой, а то стулья поломаете». Это сейчас Белла концлагерь устроила, и стало все прилично. Я же местный. До девятого класса учился, пока в Питер не уехал.       — Ты родителям говорил, ну, про драки?       — Стучать? Да ты что. Они же разбираться пошли бы. Мать и так ходила выяснять, кто мне кофту замазкой испачкал. Хорошая, кстати, кофта была. Мама зимние сапоги себе не купила, а кофту взяла.       Мирон докурил. У Юры столбик пепла подбирался к пальцам.       — И я, сука, так их боялся, но не того, что бить будут, а того, что я в их глазах лицо потеряю. Лицо, блядь, перед школьным отребьем. Знаешь, ведь все сели почти.       Мирон кивнул, мол, да, чувак, судьба.       — Я и сам ведь тоже травил и пиздил тех, кто слабее, я не лучше, ты не думай, — Юра засмеялся тоненьким смехом. Смех оборвался охом. Отбросив окурок, он зажег вторую сигарету. — А знаешь, за что мне стыдно? У меня соседка по парте была. Девочка. Пятый класс. Мы с ней не дружили. Просто соседка: карандаш дай, учебник один на двоих. Некрасивая, но не в этом дело. Мне до сих пор стыдно, — Юра прижал руку к груди. — Я тот день помню, как будто все сегодня было, а у меня с памятью охуенные проблемы. Погода была такая, знаешь, когда после оттепели резко мороз и наст блестит. Я после уроков иду, смотрю, пацаны взрослые соседку мою за ранец хвать и в снег. Наст хрустит, крошится, как стекло. Она встает, плачет, пищит, а они опять. Я такой: «Что как?» Они ржут и говорят: «Это твоя проблема? Нет, это не твоя проблема. Иди куда идешь». И я пошел. Потому что это не моя проблема. А она на меня так смотрела тогда. Типа с надеждой даже. Ранец они у нее забрали: в футбол играли им. Он такой розовый был. С телками из «Сейлор Мун». Мы с этой девочкой до конца четверти сидели, а потом родители уехали куда-то. Вот такая история.       Юра докурил.       — Ладно, мне до семи вечера уродцев гонять. Пойду, пока они там мяч не прокололи. А то со своей зарплаты покупать.       

***

      Пахло мокрым полом и хлоркой. Мирон пошел по влажным ступеням, шагая через одну. Все как будто вымерло. Он немного опаздывал на урок, буквально на пару минут после большой перемены. Почти все ученики разбрелись по классам. Тишина школы казалась зловещей. Мирон шел по рекреации второго этажа. И вдруг по школе разнесся вой раненого зверя. Это было не улюлюканье, не визги игры, звучало так, как будто кто-то бился насмерть.       Дети стояли широким кругом. Никто не смеялся, не гоготал. По полу катались двое. Судя по синим костюмам с брюками — мальчики. На светло-желтом линолеуме была кровь. Мирон на секунду замер, потом кинулся разнимать. Двое мальчишек впились друг в друга и крутились по полу, как волчок. Мирон тянул то одного, то другого, и вот он уже сам на полу, не понимая, как его уронило. Из кабинета математики величественно выплыла математичка.       — Что тут происходит? Батюшки! — голос стал выше, наверное, заметила кровь.       — Зовите Тиньковского и Хованского, — Мирон крикнул непонятно кому: математичке или замершим детям.       Математичка рыкнула:       — Иванов, Рахманов, Конихин! Помогите.       Три здоровых одиннадцатиклассника вышли из кабинета с надеждой, что вместо математики отправят что-нибудь таскать.       — Ого!       — Кто кого? — хихикнул самый крупный.       Разнять драку даже вчетвером оказалось тяжело. Мирона укусили за руку. Дюжие ребята пыхтели, матерились, но все-таки вчетвером удалось оттащить дерущихся друг от друга.       Двое мальчишек: темноволосые, темноглазые, у одного прогрызена щека, а у второго болталось разорванное на две половинки ухо.       — Медсестру! — рявкнула математичка.       Один из его добровольно-принудительных помощников кинулся бежать по коридору. В этот момент мальчик-рваное-ухо ударил державшего его одиннадцатиклассника в живот и попытался продолжить драку.       — Конь, бля, вернись, — заорал ударенный.       Конихин налетел, как заправский регбист, и придавил семиклассника к полу, только руки торчали.       В рекреацию одна за другой отрывались двери, выглядывали преподаватели, толпились за ними любопытствующие школьники. Математичка вытащила из нагрудного кармана телефон и, подслеповато щурясь, тыкала по клавишам.       — Это же Мирон Янович? — спросил детский голосок.       Мирон ощущал себя как во сне, где ты поешь в душе и внезапно оказываешься в центре школы голым, даже без мочалки.       Дыша как паровоз, в рекреацию вбежала Белла Андреевна.       — Все по кабинетам разошлись! — просипела она.       Захлопали двери.       — Где медсестра? — спросил Мирон. На лице он чувствовал кровь. Но своя ли это или чужая, было непонятно.       — Почему не в классе? — Белла Андреевна действовала на детей как змея на кроликов.       — А мы вот ждем…       — Закрыто…       — Отошли в угол! Где медсестра?       — Тут скорую надо, — сказал Мирон.       — Разберемся, что кому надо! Вы где ходили?       — Это не мой класс, я не знал, куда идти.       Директриса узнала драчунов.       — Багдасарян, опять? — обратилась она к мальчику с прокушенной щекой.       Тот заныл:       — Это все он!       — Амбарцумян?       — Это не я!       — Родителей в школу немедленно! — отчеканила директриса. — Этих в медпункт. Как забинтуют, ко мне в кабинет.       Мальчишек подняли под руки и увели.       — Нам можно домой? — спросил кто-то из самых смелых семиклассников.       — У нас химии потом нет, — добавил еще один голос.       — Сели! Ушли в кабинет! И сидеть до конца уроков. Чтобы ни звука.       — Что нам делать?       Белла распахнула дверь кабинета математики:       — Анна Леопольдовна, дайте контрольную седьмому «Б» на два урока.       — Ключ, — робко пискнул кто-то.       — Староста вам на что?       — Так не дают. Только девятому и десятому.       — Мирон Янович! Может быть, вы приступите к своим профессиональным обязанностям, вместо того чтобы сидеть на полу? — отдала Белла приказ.       Мирон поднялся. Он дошел до учительской. Долго вспоминал номер кабинета. Не угадал — ключ оказался от соседнего. Он сделал вид, что так и надо.       — У нас в другом, — шепнул кто-то.       — Заходите! Хватит прохлаждаться! — Белла выглядела очень суровой.       Мирон вошел в кабинет. Математичка вплыла за ним с папкой в руках и принялась раздавать листочки:       — На самих заданиях ничего не писать. Достали двойные листочки. Число, класс, фамилию и имя.       Мирон сел на стул у учительского стола. Из коридора донесся суровый Беллин голос:       — Медницкая!       Медницкая — это была отличница-одиннадцатиклассница. Шла на медаль. Участница всевозможных олимпиад, конкурсов, смотров. Девушка с большими амбициями. Хотела поступать в МГУ или СПБГУ, не меньше.       Белла буквально вдвинула девушку в кабинет:       — Седьмой «Б»!Слушаться Татьяну… Как тебя?       — Николаевна, — безрадостно ответила Медницкая.       — Слушать Татьяну Николаевну. Все работы ей сдать.       — А после этого урока можно домой? — спросил кто-то особо рисковый.       — Нет! Сидеть до конца! Или у вас контрольная очень легкая? Так я добавлю заданий.       — Контрольная как раз на два урока, — подтвердила математичка.       — У меня следующий урок история. У меня доклад, — начала Медницкая.       — Я зайду к Анне Анатольевне, — отрезала Белла и обратилась к Мирону: — Мирон Янович, а вас прошу за мной.       Математичка сочувственно прошаркала мимо в свой кабинет.       — Прибавьте шаг, Мирон Янович!       Мирон плелся за Беллой. По лестнице бежала Вера.       — Белла Андреевна!       — Родителям Абарцумяна и Багдасаряна звони. Седьмой «Б». Немедленно в школу.       — Скорую звать?       — Пусть сами везут. Медсестра их перевяжет.       Вера побежала обратно.       Белла повернулась к Мирону:       — Вы насколько на урок опоздали?       — Я? Звонок прозвенел, я по коридору шел.       — Понимаю, Мирон Янович, что вы в любом случае уедете. Но зачем нам проблемы создавать? Эти до прокуратуры дойдут! Что мы их детишек покалечили.       — Это досадная случайность, Белла Андреевна. Они еще на перемене драться начали.       — Мирон Янович. Вы — отрезанный ломоть. А для нас честь школы и ее репутация не пустой звук. Я столько времени пытаюсь всех… — Белла остановилась и перешла на шепот, — весь этот мусор выжить в Заготскую школу. Там таким и место.              У медпункта мялись одиннадцатиклассники.       — Амбарцумян меня укусил, — пожаловался самый высокий. — Можно мне домой?       — Он не бешеный. Возвращайтесь на урок.       Медсестра открыла дверь. Белла дождалась, пока лишние свидетели уйдут, и спросила:       — Как?       — Одного в больницу придется точно с ухом. Второй, может, и так обойдется.       — Давай их ко мне в кабинет. Сейчас родители явятся.       — Мирон Янович, вы тоже пострадали, — обратилась медсестра с сочувствием.       Мирон дотронулся до лица:       — Я не знаю, чья это кровь, — признался он.       — Приведите себя в порядок и приходите в кабинет, — сказал Белла. — А вы за мной! И если еще один звук, я вызываю полицию.       В медпункте сильно пахло спиртом.       — Корвалолу хотите?       — Зачем? — спросил Мирон.       — У вас же давление.       — Нет, спасибо.       — А спиртику? Раны продезинфицировать.       — Щипать будет.       — У меня медицинский, могу с водой или соком. Внутрь подлечитесь.       — Можно я умоюсь?       Кровь на нем по большей мере была чужая. Но пара царапин на лице остались, и болела скула.       Медсестра крутилась вокруг него, делясь негодованием:       — Вот зачем в страну эту чуркатню только пускают, а? Один вред от них. А в восьмом классе что, резать нас начнут?       — Они же друг с другом дрались, — Мирон держал под правым глазом мокрое вафельное полотенце, надеясь, что через пару часов у него не нальется фингал.       — Это они тренируются. С гор своих слезут и давай всех убивать. Дикари.       — Так вроде армяне — древний народ, одними из первых приняли христианство.       Медсестра не слышала его.       — Я их породу знаю. Подлые. Говорят что-то на своем тарарарском. Хуже только евреи.       Мирон подумал, что зря перестал носить могендовид. Медсестра поняла, что оплошала, и быстро заюлила:       — Это я не про вас, Мирон Янович. Это я про Рокфеллеров всяких. Ротшильдов. Которые в Нью-Йорках, Лондонах там живут…       — Мировая закулиса, я понял.       Медсестра расцвела:       — Вы же знаете, что никакого взрыва не было в Нью-Йорке? Это всё проекции американцы сделали. Чтобы России отомстить.       — Они в Ирак войска ввели. При чем тут Россия?       — Вы еще молодой. Почитайте Задурнского или Поменко. Ирак — исконно русская территория. Туда русские князья ездили еще в шестнадцатом веке из Великой Тартарии…       — Я пойду, — Мирон положил полотенце.              Белла Андреевна клацала по клавиатуре компьютера. Мирон сел на стул подальше от директрисы, поближе к драчунам; оба были с перемотанными головами, только у одного больше ваты было на ухе, а у второго — на щеке. Зажужжал принтер, выплевывая бумаги. Белла Андреевна забрала листы, достала из сейфа школьную печать, аккуратно подышала на нее и прошлась по листам.       — Я хочу маме позвонить, — сказал мальчик с порванным ухом.       — Ей уже позвонили, — от голоса директрисы веяло замогильным холодом.       — Мне надо!       — Ябедничать будешь? — спросил его оппонент.       — Не твое дело, му…       Белла Андреевна с такой силой ударила рукой по столу, что у Мирона от звука заломило в висках.       — Так! Прекратить пререкания! Вы уже натворили дел до детской комнаты милиции… Полиции, — поправилась директриса.       В кабинет стал стекаться педагогический состав: оба завуча, учительница труда и черчения, видимо, классная руководительница мальчиков, и психологиня.       — Характеристики вот, — Белла Андреевна указала на листы бумаги.       — Я подпишу, — с энтузиазмом ответила классная руководительница. — Сил моих нет. Па-ра-зи-ты! — протянула она зло.       — Психологическое заключение вот, как просила, — психологиня подала свежеотпечатанные листы.       Белла быстро прочитала:       — По характеру агрессивный и вспыльчивый мальчик. Быстро переходит от радости к грусти без видимой причины. Неадекватная смена настроений, аффективная взрывчатость. Аффекты отличаются силой и продолжительностью, — процитировала она. — Рекомендации посещения психиатра и перехода в специальное учреждение есть?       — Для обоих, — кивнула психологиня.       Вера зашла в кабинет.       — Родственники этих пришли, — кивнула она в сторону мальчиков. — Целый табор. Поди разбери, кто чей.       — Инспекторшу из детской комнаты дождемся и начнем, — сказала Белла. — Пусть пока в коридоре постоят.       — На собрание ведь не дозовешься. А сейчас прибежали, — наябедничала классная.       — Может, пока по чайку, коллеги? — спросила завуч по воспитательной работе.       Все одобрили. Зазвенели чашки, Белла Андреевна вытащила из шкафа вазочку с печеньем и две коробки с конфетами.       — Мирон Янович, вам чай или кофе? — спросила психологиня, елейно улыбаясь.       — А? — Мирон ощущал себя в каком-то страшном сне. Снова макабрическое судилище. Уже третье.       — Вам чай или кофе? Вы в учительской не были на перемене.       — Кофе, пожалуйста.       Психологиня поставила перед ним чашку с блюдцем, на котором было три кусочка сахара, кругляшок овсяного печенья и конфета «Коровка». Мирон пригубил горький кофе, как будто наказывая себя. Взял в руки кубик сахара и сжал его. Белые ребра оставляли мелкие крупинки на кончиках пальцев. И Мирон вдруг почувствовал: он свой сукин сын — стал частью системы, нормальным таким карающим преподом. Он больше не жертва, а просто палач на полставки. Уедет он в Москву или нет, ничего не изменится, его признали за своего. Мирон замазан. Все его существо протестовало. Он иной, другой, ему не плевать на людей, студентов, не все равно, что будет с их жизнями. Да, он не готов пожертвовать своей и остаться в Усть-Рыбинске до конца грозившего стать бесконечным срока. Но все же дети — это дети, ученики, личности, а он еще не заболотился тут, не утратил эмпатии. Правое дело — это всегда дело одиночек.       Дети все так же стояли у стола, но на них никто не обращал внимания. Учителя были заняты обсуждением, кому сколько сахара, кто на диете и что полезней — зеленый чай или кофе. Мирон взял из вазочки еще печенья, положил на свое блюдечко и подвинул на край стола. Две пары карих глаз внимательно на него посмотрели, руки со сбитыми костяшками потянулись к блюдечку, столкнулись над ним, но каждый схватил свою долю. Печенье исчезло в долю секунды, на конфету потребовалось три: фантик прилип к корявым бокам конфеты-тянучки. «Они голодные!» — дошло до Мирона.       Белла Андреевна достала коробку «Рафаэлло». Овсяные печенья из «Десяточки» не очень заинтересовали учителей. Мирон быстро перебросил на блюдечко горсть, и тарелка заскользила по лаку стола как по льду. Мальчики, как два хомячка, надули щеки, пытаясь прожевать уже подсохшее печенье. Продранное ухо икнул и потянулся к чашке с кофе.       Мирон успел поставить чашку на блюдце и вернуть их себе, когда очень крупная женщина в синей форме шумно вошла в кабинет.       — Ой, думала, не дойду, — оповестила она.       — Нина Степановна, — Белла Андреевна вскочила. На плече у гостьи блеснул золотой шеврон, а галстук на резинке развеял все сомнения — это была инспекторша по делам несовершеннолетних.       — Ох, сил моих нет, — Нина Степановна взяла у руки журнал «Школа» и начала им обмахиваться.       — Чайку? — спросила директриса.       — Давление.       — Так мы зелёненького, — тут же засуетились завучи. Забулькал чайник. Достали еще конфет и печенья, теперь подороже.       Инспекторша, переваливаясь, подошла к столу, тяжело о него оперлась руками и опустилась на стул.       — Колени не гнутся.       — А вы крем с ядом змеи пробовали? — спросила завуч.       — Что я только не пробовала, — вздохнула Нина Степановна. — Ничего не помогает. Одни врачи говорят одно, другие — что возраст уже, третьи — что менять колено нужно. Набегалась я по сопкам в свое время.       И опять закрутилось все вокруг рецептов, врачей, докторов, звенели чашки, шуршали фантики. Мирона спрашивали, не знает ли он питерских медицинских светил.       Через четверть часа инспекторша стряхнула крошки с кителя.       — Эти?       — Они-они, — завуч по воспитательной работе подсунула папочку с документами под локоть Нине Степанове.       — Драка?       — Ой, да там все. Они нас всех здесь достали, — психологиня дернула шаль за концы.       — Это не я! Я не виноват! — сказал мальчик с продранным ухом.       — Родители тут? — инспекторша достала помаду.       — Кто-то явился.       — Заводите и кончим это побыстрее. У меня у внучки в детском саду концерт, а родители на работе.       Белла Андреевна нажала на кнопку селектора:       — Вера, зови родителей.       Первой впустили женщину в кофте с люрексом поверх водолазки. С ней был молодой человек лет двадцати в спецовке со следами машинного масла. Женщина тут же бросилась к мальчику с прокушенной щекой.       — Давид! Ну что опять?       Молодой человек внимательно разглядывал учителей.       Белла Андреевна нахмурилась:       — Я сказала только родителям быть и официальным представителям. Вы, Левон, что тут делаете?       — Пришел с матерью, — ответил Левон очень спокойно, таким тоном редко говорят люди в спецовках. Директрису Левон явно раздражал своим видом и тоном, но ее внимание переключилось на вторую группу. У двери замерла молодая беременная женщина. Она мельком взглянула на второго мальчика, лицо ее на секунду стало раздраженным, потом сменилось на отсутствующее, как бывает у профессиональных пиарщиков или секретарей. Она не была вовлечена эмоционально в эту проблему, но быть здесь — ее работа. Если Давид сразу бросился к матери и брату, то продранное ухо на женщину взглянул волком. Последним в кабинет вошел старик в костюме с галстуком, но официальный вид убивали туфли-плетенки, через которые проглядывали белые носки. Белла в раздражении хлопнула рукой по столу:       — Ашот Вагенович, где ваш сын?       Старик развел руками и с карикатурным акцентом сказал:       — Работаэт. Не можэт приехат! В рэйсе сейчас.       — Он понимает, что у Валеры проблемы?       Мальчик с продранным ухом дернулся, как будто его ударили. Имя «Валера» было для него каким-то инородным, чуждым.       — Зара пришла. Она за нэго.       Зара постаралась встать ближе к учителям и подальше от Валерия. Сесть ей никто не предложил. Мирон выдвинул стул рядом с собой. Зара опустилась на край, не поблагодарив его даже кивком.       — Жена вашего сына, Ашот Вазгенович не является его законным представителем. Она ему не мать.       — Как нэ мат! Мат! Раз там он больше не живет, значит, вот его мат!       Директор перепиралась с Ашотом Вазгеновичем, а в разговоре всплывали все новые и новые детали. В середине девяностых годов Ашот Вазгенович Багдасарян бежал во Вторую Имперскую Федерацию. Он был родом из одного осколка Великой Империи, который после развала стали терзать войны, этнические конфликты, терроризм и экономические неурядицы. Не то чтобы во Второй Имперской было сильно спокойно: по окраинам стреляли, в центре то здесь, то там случались теракты, но был свет, газ, вода и даже кое-какая работа. Так Ашота Вазгеновича прибило к Усть-Рыбинску. Единственный сын Гагик поступил учиться в тверской вуз и все, казалось, было хорошо. На третьем курсе Гагик женился. Невеста старше его, русская и беременная. Ашот Вазгенович, схоронивши больную раком жену, сжал зубы и справил молодым однушку в Твери. Внука своего Ашот Вазгенович видел один раз, а после трех лет брака сын приехал домой. Сказал, что брак был ошибкой и все надо забыть, в том числе и квартиру. То ли Гагик ее проиграл, то ли жена забрала, то ли квартира была вложена в какую-то мутную финансовую схему.       Прошло несколько лет. Багдасарян-младший женился на Заре Амбарцумян — младшей сестре женщины в кофте с люрексом. Семьи породнились. Появился ребенок. Жизнь налаживалась: Гагик работал дальнобойщиком, Зара занималась семейным бизнесом. Год назад на пороге Багдасарянов возник с чемоданом Валера. При нем была записка, что ребенку негде жить: или отец, или детдом. Гагик встал на дыбы, кричал, что ребенок не его. Хотя с первого взгляда было видно, что Валера — копия своего отца и деда. Мальчика оформили в школу. Он пошел в один класс со своим сводным двоюродным братом — Давидом. Давид Амбарцумян не был ни тихоней, ни отпетым хулиганом, но с появлением новообретенного брата началось: разбитое окно и курение за школой. Какой мелкий скандал ни случался в средней параллели, с ним прямо или косвенно была связана неразлучная парочка Давида и Валеры. Но вот драка — это уже что-то новое.       Диалог директрисы с дедом снабжался совершенно неуместными комментариями педагогического состава:       — Все после развала Империи к нам поперли, что ж вам в свободных своих республиках не сиделось? Приехали нас опять обирать?       — Ребеночек-то в грехе был зачат? По залету?       — Надо было ДНК-тест сделать! Может, он и не ваш.       — Ребенка у такой матери срочно забирать нужно. Чем вы думали?       — Запущенность у Валерия полная!       — Чего вы хотели? Детьми надо заниматься, а вы все в палатке своей овощной сидите!       — Мачеха куда смотрит? Милая, чем вы целыми днями занимаетесь?       Мирону было неприятно находиться в учительской. Слушать, как Ашот Вазгенович, запинаясь, оправдывается за сына, за внука, за невестку, за свой акцент, за овощную палатку, было невыносимо. Наконец, допрос закончился, и Белла Андреевна зачитала характеристики. Из них следовало, что Давид и Валера чуть ли не матерые преступники-рецидивисты, а что они никого не убили — это вопрос времени.       — Рекомендована спецшкола! — резюмировала Белла.       — Зачем спецшкола? Валэра же нормально учится. У него всего две тройки по химии и по физике.       — И по поведению! — отчеканила завуч по воспитательной работе и обратилась к матери Давида: — Венера Рафиковна, у вас же полная семья, что за поведение? Ребенок разболтанный, расхлябанный…       Имя Венера — яркое, мифологическое, наполненное энергетикой, архетипическое, но его обладательница была совершенно обычной. Ничего примечательного: ни худая, ни толстая, лицо усталое, как у миллионов женщин в мире, глаза карие, нос с горбинкой.       За мать ответил Левон:       — Мы здесь ни при чем. Может, педагоги недостаточно компетентны?       — Чтобы разбираться в педагогах, нужно было ходить на учебу, а не протирать штаны у дорогих машин, — сказала психологиня, неприязненно глядя на Левона. Тот взгляда не отвел. — А по брату вашему колония плачет.       — Он не виноват! Это все этот, — Венера ткнула в сторону Валерия. — Он приехал, Дава как с цепи сорвался. Гнилая кровь!       Валерий кинулся на женщину, путь ему преградил Левон. Мирону пришлось прийти ему на помощь, чтобы усадить мальчишку в кресло.       — Что, чатлах? Ударить меня вздумал? — крикнула Венера. — Давай, бей! Ты только женщин бить горазд, как твой папаша.       Зара сжалась в кресле.       — Мама, замолчи! — сказал Левон. — Сор из избы… — и показал глазами на инспекторшу, которая поднималась со стула.       — Давайте прекратим эти семейные разборки.       — А вы кто такая? — Венера почувствовала реальную угрозу.       — Нина Степанова, — начала было звонким голоском психологиня, но инспекторша ее прервала.       — Вот, посмотрите мои документы, — она достала из сумки удостоверение. Левон протянул было руки, потом посмотрел на запачканные в машинном масле пальцы и на красно-золотую обложку с гербом.       — Я понял, — пораженчески ответил Левон.       — Вот и хорошо, — Нина Степанова постучала ногтем с красным лаком по одной папке, потом по другой. — Я ознакомилась с материалами, и мне все понятно. Обоих мальчиков на комиссию. Рекомендация — специнтернат для детей с проблемами поведения.       — У Дави нет проблем поведения! Он нормальный!       — Заключение и преподавателей, и психологов говорит о систематических нарушениях поведения. Вы не справляетесь, школа тем более. Детям нужна дисциплина.       — Где подписать? — спросила Зара. — Мы за школу-интернат, — она выглядела очень хрупкой, несмотря на большой живот. Мирон, сидящий ближе всех, увидел, как шарфик у нее на шее сдвинулся, и под ним пряталась цепь синяков. Зара почувствовала его взгляд и поддернула шарф. В кабинете тем временем опять успокаивали бушующего Валеру:       — Ты мне не мать! Уеду! Уеду от вас в поганый интернат! Хачи! Поганые, жадные, грязные!       — Валера! Я все отцу расскажу! — Ашот Вазгенович грозил внуку пальцем, угроза носила ритуальный характер.       — Да пожалуйста! Нужен он мне! Вас нацики на рынке вырежут всех. Всем глотку перережут, всем! — Валера плакал, сопел, плевался.       — Валера, успокойся! — Левон положил руку ему на плечо. Он, видимо, сполна хлебнул в свое время усть-рыбинской педагогической системы и понял: чтобы школа тебя не утопила, надо сопротивляться. — Подождите. Какой интернат? Зачем? Дети просто подрались!       — Давиду нужно ухо зашить, — сказала медсестра; говорила она чуть ворочая языком, видимо, перед педсоветом хорошенько продезинфицировалась изнутри.       Валерий вжался в стул, готовый сопротивляться, но он знал, что его сопротивление будет сломлено. Вата под повязкой сбилась, и бинт пропитала кровь. Детеныш, загнанный в угол. Зло и протест, переполнявшие его, были Мирону понятны. Нет, его не бросал отец, от него не отрекалась мать, он не жил с забитой мачехой, но всепоглощающая ненависть к миру была ему знакома. И это куда страшнее стеночки. Иногда он был ей даже благодарен, не явись она в свое время, не окутай его своей бетонной заботой, все разъедающая его кислотная ненависть к миру бабахнула бы. Будь у Мирона в четырнадцать лет автомат и рожок с патронами, он спросил бы только, как снимать с предохранителя и где можно купить больше патронов. Мирон ненавидел все, что его окружало: маленький немецкий городок с кукольными домиками, садистов одноклассников, пустоголовых учителей, отца, мать, себя. Если бы не короткие визиты во Вторую Имперскую, где напряжение спадало, то он бы точно что-то сделал. Сначала со всеми ними, теми, кто обижал, потом с родителями, а завершил бы все собой. И Валера такой же. Только у него нет папы профессора, любящей матери, бабушки в Питере, обширной домашней библиотеки, других детей-иммигрантов, таких же как он. Он предан и продан. Мир против Валерия Багдасаряна. Если ничего не изменится, то Валера из жертвы станет палачом.       Мирон хлопнул по столу двумя руками:       — Это на самом деле просто драка. В этом нет ничего сверхъестественного. Детей надо развести по разным классам. Нужна работа с психологом, — он покосился на школьную психологиню. — В детской комнате же есть кто-то?       — Нет! Это недоребенок не будет учиться с моим сыном!       — Мама! — Левон попытался остановить мать, но Венера была рассержена и напугана.       — Пишите куда хотите! Я до суда дойду! Этот недочеловек с моим сыном учиться не должен!       Белла Андреевна и остальные учителя радостно улыбались: от одного точно избавятся. Теперь осталось поддеть второго.       — Мы все для них недолюди, — тихо сказал Левон.       Мирон попытался вспомнить азы переговоров:       — Я понимаю, что вы расстроены из-за травм сына, вы имеете на это право, но…       Венера повернулась:       — А вы кто такой?       — Мирон Янович Федоров. Я учитель на замену в классе Давида.       — Мирон Янович, вы головой ударились, сядьте, пожалуйста, — Белла Андреевна сказала это тоном крокодила-убийцы. Венера всплеснула руками: мол, вот что делается, люди, но директриса заготовила козырь: — Ваш племянник, или кто он вам там, ударил по голове нашего преподавателя английского. Выпускник Оксфорда, кстати, ваших детишек разнимал.       Оксфорд подействовал на всех магически, кроме разве что Левона:       — Оксфорд, который в Англии? — спросил он недоверчиво.       — Оксфорд, который в Оксфорде, — сухо ответил Мирон.       — Выглядите вы, конечно… — протянул Левон.       Две дисфункциональные семьи, два мальчика-подростка. У Давида еще, кажется, есть шанс. А вот Валерий… Сколько недель, а может быть дней, пройдет с его помещения в интернат до первой поножовщины? Колония для несовершеннолетних, освобождение, безработица, снова криминал, опять тюрьма, и все как в старом советском фильме: «украл — выпил — в тюрьму». И в этом случае всем очень повезет. Хоть какая-то стабильность. Или все не так радужно. Валерий бунтует, не прогибается под казенный уклад спецшколы. Итог: местный карцер и, оказывается, алюминиевой ложкой тоже можно вскрыть вены. Местный судмедэксперт напишет двустороннюю пневмонию. Совсем уж жуткая картина: летние каникулы, большой дом. Семьи празднуют окончание учебного года. Со спортивной сумкой через плечо, еще более одичавший, приезжает Валера. Он ест шашлык, качается на качелях, смотрит на всех, не разговаривает, не улыбается, он тень. И все рады, что он такой. А ночью он зарубит топором всех: от дедушки Ашота до дяди Левона. Не пожалеет никого, даже крошечный, визжащий живой человеческий комочек — младенца. Усть-Рыбинск в новостях надолго станет синонимом кровавой бойни. Валеру, если не покончит жизнь самоубийством, запрут в заведении с мягкими стенами и уколами галоперидола. А потом, годы спустя, после очередной переукомплектации выпустят. И…       — Я подпишу! — сказала Зара. Верочка подпихнула ей под руки бумагу.       Ашот Вазгенович просил:       — Может, не надо, может…       — Надо-надо подписать, так будет лучше, — кивала школьный психологиня.       Инспекторша высилась первобытным божеством.       — Дави, Дави не бойся, никуда ты не поедешь!— уговаривала мать.       Мирон отодвинул стул назад с жутким звуком и поднялся. Его качнуло. Инспекторша посмотрела на него, потом на Беллу.       — Валерий никуда не поедет! — громко сказал Мирон. Голос звучал надтреснуто после сегодняшнего злоупотребления сигаретами на холоде. — Никто из здесь присутствующих не имеет права подписывать эти документы.       — Мирон Янович, присядьте… — в голосе Беллы был металл. Наверное, для нее он был сумасшедшим дядюшкой на семейном празднике, который все застолье тихо ел, потом много пил, сопел носом в салат, а когда вымыли всю посуду, сложили стол и собрались расходиться — проснулся и, не поняв что происходит, начал буянить.       Зара черкнула по заявлению в нескольких местах какую-то закорючку. Мирон схватил лист. Звук рвущейся бумаги произвел эффект выстрела. Он сначала хотел бросить клочки на пол, потом испугался, что их как-то склеят, поэтому сжал в руке.       — Мирон Янович, что за хулиганство? — Белла поднялась из-за стола. — Я вызову охрану. Вы не пришли в себя после позавчерашнего?       На Мирона смотрели все. Цирковой номер: канатоходец под куполом цирка. Инспекторша повернулась всем корпусом к Белле Андреевне.       — Ну, у вас и ка-а-адры, — протянула она с угрозой. — Теперь понятно, почему у вас скандалы и драки пошли. Никакой субординации.       Во рту стало сначала сухо, потом кисловатая отрыжка. Мирон сглотнул и сказал как можно спокойней:       — Я позвоню в Москву. И вы знаете кому, Белла Андреевна. Прекрасно знаете. Сегодня же вечером под стенами школы будут сидеть журналисты. Молите всех святых, чтобы это были только новостники, а не цепные псы из программы Салахова. Вы знаете, кто из моих знакомых метит в министры образования?       — Вы думаете, что эти угрозы что-то значат… — сказала завуч по воспитательной работе.       — Значат. У вас тут все липа. Характеристики, написанные как под копирку за двадцать минут. Я тут до января месяца. И я каждый день буду приходить в седьмые классы и спрашивать, на месте ли Амбарцумян и Багдасарян. Когда уеду, то буду звонить. Ежедневно, и если с ними что-то случится…       Зара смотрела на Мирона с ненавистью. Он понимал ее, но посочувствовать не мог. Женщина в патриархальной среде, жертва насилия, маленькие дети. Да, ее должно быть жалко чисто по-человечески. У него не было ее опыта, да никогда и не будет, зато был другой.       — Думаю, не надо пороть горячку, — Белла Андреевна говорила почти дружелюбно с легкой теплинкой. — Во-первых, надо дождаться папу Валерия. Во-вторых, дети пусть побудут дома на больничном, проверьте, нет ли сотрясения, потом разведем их по разным классам.       — Не хочу по разным, — вдруг подал голос Давид. Все посмотрели на него с таким видом, как будто заговорил стул или фикус.       — Дави, Дави, он тебя не обидит, — мать обняла сына еще раз. Давид отпихнул ее и посмотрел на брата: — Я не хочу с Ва по разным классам быть. Меня опять обижать будут. А с ним у меня ни разу рюкзак из окна не выбросили с начала года.       — Вы же подрались. Он тебе ухо порвал!       — Как у борца ухо будет, — расплылся в улыбке Давид.       — Почему вы дрались? — спросил Левон.       — Я ему борцовский прием показывал: ка-ра-те, — рубанул воздух Валера, — а он меня ебнул со всей дури под дых.       Немая сцена была подобна гоголевской.       — Думаю, инцидент исчерпан. До конца недели полечитесь дома, — сказала Белла Андреевна. — В понедельник ждем в школу.       — Сын, когда вернется в конце месяца, он к вам зайдет, — закивал Ашот Вазгенович.       — И ко мне пусть зайдет, — сказала инспекторша почти душевно. — Мальчики все равно у нас на учете будут состоять.       — Давида! Давида за что!       — За дело! Нечего брата было бить. Придете в понедельник после уроков, с родителями. Этот, — инспекторша показала на Валеру, — приходит с дедом. Поговорим. У нас новая сотрудница, только психфак закончила.       Школьная психологиня выглядела самой недовольной:       — Она у вас Петрановскую читает, я ей отца Гурия давала читать, так давай нос воротить.       Инспекторша подняла руку, как римский император, заканчивая разговор.       Амбарцумяны и Багдасаряны ушли, тихо обсуждая, кто поведет мальчиков к врачу. Мирон пошел за ними, спиной ощущая холодные взгляды коллег.       — Куда вы, Мирон Янович? — спросила психологиня, ожидавшая после ухода свидетелей поучаствовать в его терзании. Такое нарушение субординации было непростительным в усть-рыбинской казарменной жизни.       У Мирона не было сил обернуться. Погружение в прошлое сегодня было слишком острым и сильным. «Вашему сыну нужен психотерапевт», «Это все проблемы адаптации», «Русская свинья», «Жид». Повторение макабра.       — У меня студенты, — он махнул рукой.       — Пусть идет, — металлическим голосом велела Белла Андреевна, и в этой фразе был иной смысл: «Он больше не наш. Нет над ним нашей власти».              Сдвоенная учебная нагрузка не дала Мирону возможности рефлексировать, и остаток дня пришлось бегать как белка в горящем колесе. Одновременно урок у пятиклашек и второклашек — визг, писк, галдеж; колледж — первый курс и одиннадцатый класс — разборки, предъявы, оскорбления. В какой-то момент дети стали ему экзистенциально отвратительны. Они повизгивали, ругались, между ними все время возникали конфликты. Кто сказал, что детишки ангелы? Кажется, Аврелий Августин считал детей сосудом греха, в котором нет ничего доброго, пока это доброе не появится от контакта со взрослыми. Дети злы, жестоки, немотивированно агрессивны. Ими движет животный интерес: а что будет, если ударить, укусить, пнуть. Стая, жрущая слабого. Мирону вдруг показалось, что он чувствует запах моющих средств, которые использовали в немецкой школе. Сладенькая розочка, маскирующая дерьмо.       К семи вечера, когда Мирон пихнул журналы на полку в учительской, ноги уже не держали, голова пухла, недельная норма сигарет была выкурена, и он, конечно, не обедал. Доставка пиццы разорилась еще зимой. Кто в здравом уме мог позволить себе потратить себе пятьсот рублей на кусок хлеба с сыром, если в «Десяточке» замороженная пицца «Красная цена» стоила от силы полтинник, а за двадцатку можно было купить сосиску и накрошить поверх? Единственный фастфуд на ближайшие пятьдесят километров — шаверма у автобусной станции.       На улице стояла отвратительная ноябрьская погода: ни снега, ни дождя, а грязь и морось. Провинциальные виды глубокой осенью особо невыносимы. Скорей бы уж снег, с ним хотя бы уютней. Около палатки с шавермой переминались с ноги на ногу колдыри.       — Деньги сдавать пошла, — пояснил один из жаждущих курицы в лаваше.       Продавщица вернулась. Мирон узнал ее — Венера, мама Давида. Она была все в той же люрексовой кофте, только убрала волосы под газовую косынку и надела фартук. Венера сняла табличку «Учет». Главный колдырь положил в тарелочку смятые купюры и отсыпал мелочи:       — Три шавухи и бутылку «Тархуна».       — Распивать тут свое нельзя, — строго сказала Венера, промазывая лаваш майонезом.       — Да мы чё, — заскрипели мужчины. У одного из кармана торчала бутылка дешевой водки.       — Вам чего, молодой человек? — спросила Венера, смахнув крошки с прилавка; она не узнала его в сумерках или сделала вид.       — Большую шаверму, пожалуйста.       Пока Мирон ждал свой заказ, колдыри окружили круглый кособокий столик и, придерживая на ветру стаканчики, «поженили» тархун и водку.       — Пить что будете? — плотный рулетик шаурмы был упакован в фольгу.       Мирон хотел попросить растворимого кофе, но как только представил мерзкий вкус пакетированного напитка, сразу перехотелось.       — Пиво.       — «Очаково», «Старый мельник», «Балтика», «Клинское»?       — Давайте «Мельника».       — Не хотите лаваш? — женщина показала рукой на пакетик с тонким хлебом.       — Нет, спасибо.       — Свежий, сами печем. Можно самому шаурму делать.       — Я лучше к вам за ней приду. Вкусно готовите.       Мирон до дома решил не терпеть, но и с алкоголиками на промозглом ветру трястись не стал. Автобусная остановка — прекрасная защита от ветра. Острая теплая еда, пиво. Не самое дерьмовое окончание тяжелого дня. Перетерпеть бы только это неделю или две. Сколько там Оксана пролежит в больнице? Не дай бог всю четверть, тогда он точно сойдет с ума. Но надо что-то делать. Для начала с квартирой. Мирон достал телефон и порылся в контактах. Риелторша ответила после второго гудка.       — Добрый день, Федоров моя фамилия.       — Трешка рядом с Юсуповским садом, — четко ответила женщина.       — Я хотел бы ее продать, но есть определенные проблемы с документами, — Мирон пояснил ситуацию.       — Можно все сделать под ключ, пишите доверенность и мы работаем. Даже ходить никуда не придется.       — А цена?       — Если через меня будете продавать, оформлю вам скидку.       — Давайте тогда я приеду завтра после обеда, — Мирон прикинул, что Оксанин кружок ему придется провести, — и мы все оформим.       — Только не поздно. В субботу мы до пяти. Паспорт не забудьте.       Мирон допил пиво и встал со скамейки. Ларек с шавермой погасил огни, фонари горели через один, кругом была все та же беспросветная хтонь, но теперь он с ней поборется. Рискнет. Поставит все. Или пан или пропал. Он ощутил себя в начале большой, нелёгкой, но своей дороги. Куда он придет — загадка, но игрушкой в руках судьбы он больше не будет. Он больше ничей, он свой собственный. Мирон швырнул пивную бутылку в урну. Проходившие рядом колдыри неодобрительно на него посмотрели.       — Пять рублей просрал, — сказал сипло один из них.              Дома, приткнув хвост кабеля в дышащий на ладан ноут, Мирон щелкнул по иконке с белой S. Надо было сообщить родителям. Отец ответил сразу. Камера раскладывала его лицо на расплывчатые прямоугольники и квадраты.       — Мирка звонит! — крикнул отец, зовя маму. По голосу Мирон чувствовал, что папа находится в приподнятом настроении. Радостном, что бывало не очень часто.       — Вы «Хауса» смотрите? — спросил Мирон про сериал, от которого почему-то все русские сошли с ума. Видимо, почувствовали в хамоватом докторе родственную душу.       — Грегори со своими шутками далеко зашел. За кражу трусов начальницы его бы давно по профильным комитетам по харрасменту затаскали.       Мама размытой тенью появилась на экране.       — Мироша, ты налысо побрился?       И как заметила в этой мешанине пикселей?       — Да, надоело по утрам волосы укладывать, — пошутил он.       Дальше слово за слово рассказал про Бутлеровича и что остается в Усть-Рыбинске до января.       — Я решил квартиру продавать. Буду стараться поскорее. Откуплюсь и в Европу. Сейчас бизнес-план надо писать, — последнее было полным враньем. Мирон даже приблизительно не представлял, что собирается делать после «освобождения».       — Ты уже успел наследство оформить? — удивился отец.       — Нет, поеду в субботу договор заключать, напишу доверенность.       — К какому юристу? Кто тебе его посоветовал? — забеспокоилась мама. — Ты уже документы ему носил? Что-то подписывал?       Мирон заверил, что никаких документов он никому пока в руки не давал.       — Сергей Анатольевич. Очень хороший специалист. Я пришлю номер, — Ян погладил жену по плечу. — Но ты хорошо подумай, продажа после вступления в права наследования — это большой налог. Процентов пятнадцать.       Мирон неодобрительно хмыкнул.       — Не надо бросаться деньгами, не торопись, сыночек, — закивала мама. — Все сидел-сидел, да вдруг продавать. Ты видел курс какой сейчас? И сколько черных риелторов.       — Это вроде как мое наследство, ребят, вы же сами говорили, — Мирон был удивлен, ему казалось, что родители махнули на квартиру рукой. Получается, нет? Он улыбнулся, пытаясь сгладить грубость. — Приедете на Новый Год, обсудим, что делать.       Летом родители говорили о визите в Петербург. Не по делам, галопом, а просто в отпуск. Навестить друзей, родственников, сходить в Эрмитаж. Отец с матерью переглянулись, как заговорщики.       — Мы на Новый Год не сможем приехать, — сказала мама смущенно.       — У папы конференция в феврале, вы тогда собираетесь? — Мирон понимал, что что-то не так, но все цеплялся за соломинку.       Мама покачала головой. Отец смотрел на нее, отвернувшись от камеры. У Мирона екнуло сердце.       — Все в порядке? Мам, ты не больна?       — Что ты, нет. Все очень хорошо, — Мама хихикнула, как девчонка.       — У тебя, Мирка, сестричка будет в феврале, — столько гордости и нежности было в голосе отца.       Мирон оторопел. Сестра? Откуда?       — Мам, ты что? — родители были немолодыми людьми, и ему казалось, что в таком возрасте дети сами собой не появляются, и к этому надо прилагать усилия.       — Я уж думала, у меня климакс, три месяца задержка, пока к доктору апоинтмент получишь. Оказалось, три с половиной месяца.       Мирон предпочел бы не слышать этих откровений, но мама продолжила:       — Вот так и на старости лет.       Отец приобнял ее за плечи:       — Ну ты что, какая старость! Жизнь только начинается.       — Поздравляю, — у Мирона не было пока никаких мыслей или эмоций. — Как думаете назвать?       — Женечкой, — сказали оба в унисон. Радость обоих просто распирала. Они улыбались, хихикали, как школьники.       — Может, лучше Аней? Международное имя все-таки.       — Она на Женечку откликается, — мама подалась вперед к экрану. — Мы написали на бумажке имена и стали зачитывать, и когда сказали «Женя», она ножками так засучила.       — Мы думали, случайно, а она всегда на «Женю» так реагирует.       — Хорошее имя, — Мирон хотел пошутить, что если Женечка надумает сменить пол, то имя останется прежним, но решил не включать черный юмор.       — Ты, Мирош, теперь совсем большой. Старший брат.       — Тогда это лишний повод поторопиться с квартирой, чтобы увидеть Женечку поскорее. А то приедет через пять лет бородатый мужик, и будет картина Репина «Не ждали».       — Не решай только все с кондачка, как у тебя бывает. Послушай меня с матерью хоть раз. Эта квартира, Мирон, инвестиция в твое будущее. Единственное, что у тебя есть в материальном плане. Не растеряй, — сказал отец сурово.       — А может, Бутлерович не так уж плох? Папа узнал: лучшая московская школа, отличный коллектив. Что ты теряешь, Мирош? В Британии ты офисным клерком на посылках был, а тут приличная должность, хорошая зарплата. Это не твой Усть-Рыбинск. Не торопись, подумай. Обзаведешься в Москве новыми знакомыми. Там еще много всяких ниш открытых.       Мирон втянул воздух через нос:       — Хорошо, я подумаю. Жду телефон юриста, а сейчас мне пора. У нас уже поздно. Моя девушка вчера разбилась в аварии. Тяжелые сутки были.       Это был подлый прием, да к тому же неновый, опробованный на Карелине. Мирон выдернул кабель из ноутбука. Надо было чем-то себя занять. Стирка. Попытаться спасти худи от пятен йода. Жалко выкидывать, отличная вещь. Да и рюкзак после Нижнего он еще и не разобрал толком.       Машинка у него была советская, то ли «Фея», то ли «Малютка»: открываешь крышку, наливаешь воды, засыпаешь порошок, хохочешь, как шекспировская ведьма над котлом, и поворачиваешь ручку. Машинка лениво полощет вещи пятнадцать минут. Потом меняешь воду, снова порошок и по новой. Отжимать все ручками, ручками.       Попытка отстирать худи оказалась провальной. «Сойди-сойди, проклятое пятно», — бормотал Мирон, подражая леди Макбет. Но йод только сильнее въелся в ткань и так и остался вечным напоминанием о грехе. Битва проиграна.       Во всей квартире было невыносимо влажно. Он пошел на кухню. Мелкие капельки воды, как жемчужинки, лежали на оконном стекле. Он нарисовал грустную рожицу, смахнул её рукой. На душе было сумрачно. Фитиль потух. Можно было еще потрепыхаться и поделать вид, что он готов бороться, но это глупо. Родители правы. Квартира — это единственное его ценное владение и прочее бла-бла. Ему желают добра. Заботятся. Потому что у него, блядь, стеночка, он хренов биполярник, неудачник и источник постоянных проблем. Родительский крест. «Мальчик умный, талантливый, но…» Вечное но, союз, который обесценивает всю первую часть.       Но скоро все изменится. Появится на свет Женечка — правильная, хорошая девочка, чистый лист, новый шанс, никакой биполярочки, никаких переездов, хорошая британская школа. Родители решили все сделать правильно. Поняли, что с него толку как с козла молока. Отрезанный ломоть, который навсегда врос во Вторую Имперскую Федерацию. Единственное, чем папа с мамой могут помочь, — это дать совет, как получше тут обустроиться. Тянули тебя, идиота, к хорошей жизни и не вытянули. Теперь попробуют еще раз, уже не совершая прошлых ошибок. Родители у него хорошие, любящие. Только Мирон, как черная дыра, поглощал их любовь, и весь свет гиб в нем. Теперь он не так важен. Попытка, опытный образец. Внизу подмигивали болота.       Мирон прищурился. На пустыре метался огонек, сосед выгуливал собаку. Развел нюни, четверть века, хуй отрос, а мозги нет. Приревновал маму с папой к еще не родившейся младенице. Пусть рождается здоровенькой, он постучал по подоконнику, растет, радует родителей. Был ли у них «синдром пустого гнезда» после его поступления? Родители завели кошку, но Мирон даже не спросил, как они это пережили. Все о себе и о себе. Так что, Женечка, давай рождайся здоровенькой, становись математиком и не посрами фамилию Федоровых.       Надо покурить. Хотя сколько он за сегодня уже выкурил, а завтра двойная нагрузка на голос будет. Надо выпить чая и лечь спать. Лучше бы просто выпить. Водки. Но пить одному… Кажется, Юра говорил, что будет проводить ревизию спортивного инвентаря. Мирон набрал его номер:       — Привет.       — Здорово.       — Не отвлекаю?       В трубке раздалось пыхтение:       — Я, блядь, пять скакалок ищу. Хрен знает, где они. Тиньковский завтра с меня шкуру снимет. Он их пересчитывать будет.       — Нда…       — Так, кажется, нашел. Повиси, — скрежет отодвигаемых крупногабаритных предметов, оханье, шуршание и радостный голос, — между шкафом и стенкой, представляешь. Спрятали, наверное, мелкие. Украсть хотели. Больше никаких прыгалок им. Ну на фиг. Пусть строем шагать учатся, все полезней и в армии, и в тюрьме.       — Ты домой сейчас?       — Да какой там, Верка вся в обидах.       — Да, я тут обмыть хотел… — соврал Мирон.       — Свой перевод в Москву. Красава, красава. Так давай, подгребай. У меня тут припрятано кое-что с первого сентября.       — С меня закуска, — Мирон уже шнуровал кроссовки.       — Винишко для разгона возьми, — попросил Юра.       Мирон отдал остатки денег, которые пришли за перевод, но купил две самых дорогих замороженных пиццы, салями, хорошие чипсы, нормальный польский сыр и, конечно, вино.       Охранник пустил его в школу, но был несколько насторожен.       — Мирон Янович, что так поздно? Как ваше здоровье?       — Все прекрасно! Я Юрию Михайловичу помогать с инвентаризацией.       Охраннику, очевидно, было любопытно, что у него в пакетах, но Мирон состроил серьезное лицо, как будто там было что-то относящееся к государственной тайне.       В физкультурной Хованский накрыл стол старыми рефератами.       — Охранник за тобой не увязался?       — Нет.       — Дверь надо запереть, а то припрется еще, не охота коньяк на него переводить.       — Чай пить будем? — Мирон покрутил в руках цветочную чашку.       — Какой чай? Я французский коньяк с финской водкой мешать не намерен.       Мирон поставил пакеты на пол. В четыре руки они быстро с Юрой нарезали сыр и колбасу. А вот с пиццами он прогадал. Они оказались большими для микроволновки. Пришлось колоть каждую пополам и долго-долго греть каждый кусок.       — С чего начнем? — Юра потирал руки.       — Up to you. Ты хозяин. Я гость.       Юра хрюкнул. Пошевелил пальцами, правой рукой потянулся к водке, левой — к коньяку. На вино он даже не посмотрел. Лампочка под потолком светила несберегающе ярко. Мирон рассматривал Юру. Кудрявый полноватый блондин с детским лицом, но добродушный облик был всего лишь маской. Юра был похож на сатира, дорвавшегося до молоденькой нимфы. Сдвинулась шторка, и Мирон увидел в чужих глазах болотные огни. Они и Хованского отравили, поэтому тот и тонул в алкоголизме. Как он оказался в Усть-Рыбинске? От кого прятался? Что грызло изнутри? Чего хотел Юра? О чем мечтал, прежде чем заблудился и пропал?       — Ты чего завис, Мирон? — Юра держал в подрагивающей руке наполненный до краев стакан с водкой. — Дни до Москвы считаешь?       — Почти, — Мирон улыбнулся и потянулся за стаканом.       Юра был весь наэлектризован, глаза блестели, ноздри раздувались:       — С переездом! — они чокнулись стаканами, Хованский выхлебал почти две трети, икнул, потянулся за помидоркой. — Нагнул ты Беллу, нагнул. Она теперь рвет и мечет, но куда деваться старой дуре, сама тебя в этот конкурс запихнула.       Мирон закусил перегретой пиццей, сыр потянулся длинной соплей и чуть не капнул на джинсы. Юра уже разливал по второй.       — Перерывчик небольшой, — суетливо сказал он.       Юра работал на результат, так сказать. Водка кончилась быстро. Мирон выпил еще чуток коньяка, но напиток как-то не шел. У Хованского развязался и так не очень выбирающий выражения язык, и он пересказывал школьные сплетни.       — Обосрались все, конечно. В ахуе ходят. Мистер Оксфорд в Москву уезжает. Зависть — страшная. Биологичка аж расплакалась в учительской сегодня.       — Почему? — Мирон свернул кусочек сыра в трубочку, поверх обкрутил сервелатом.       — Ну, она рассчитывала, что ее заметят, хотя бы в «Просвещение» пригласят или в МГУ на круглый стол, а фиг. А ты сразу в лучшую школу страны уезжаешь. За такое можно и убить.       — Я тут ни при чем, если что.       Юра вдруг сменил тему:       — А вот по поводу скотинок ты зря развыступался. Их надо гнать отсюда поджопниками. Мелкие животные. Сначала друг на друге тренируются, а потом доебываются до других: будут спрашивать за шмот, за рост, за все остальное…       Мирон не понял.       — Ты про что?       — Про деток, за которых ты так компактно вписался. Белла тебя проклинала полчаса.       — Ничего, перерастут и будут нормальными. Старший, вон, машины чинит.       Хованский ухмыльнулся недоверчиво, налил себя коньяку, Мирон накрыл рукой стакан. Юра чокнулся с бутылкой. Коньяк он допил почти в одиночку. Сидели молча. Крутили оригами из еды.       — Сейчас бы по блядям, — протянул Юра грустно.       Мирон кивнул, скорее подтверждая, что секс — это хорошо. Хованский же продолжал:       — Сейчас бы телочку, ладненькую, легонькую, с маленькой грудью. А то развелось кабаних с бидонами, думают, что сексуальные, а на самом деле просто жирные, — Юра пощипал себя за плохо выбритый второй подбородок. — А тут, чтобы пососала, а потом попрыгала.       Мирон налил себе соку, и тут его накрыло что-то большее, чем похмельная «измена». Он, как тот огонек на болоте, был один в темноте, один на сотню километров. Ни одной живой души рядом. Сейчас бы он много отдал, нет, не чтобы потрахаться, а просто с кем-то поваляться в койке. Лечь головой на чужие колени, уткнуться горячим лбом в живот и лежать. Хотелось не сексуального, не полового, а просто человеческого. Застучало сердце. Стало душно. Алкоголь брал свое.       — Я открою окно.       Он почему-то вспомнил, как стоял у окна в своей новой квартире в тот первый, неласковый раз и мечтал, чтобы Слава исчез, умер, не проснулся. Но ведь с ним было весело. Карелин, как огромный ласковый беспородный пес, спасал Мирона из лап болот, хотя ему самому было нелегко по жизни. Теперь-то будет лучше. Все-таки победил.       Им придется видеться до конца декабря на занятиях. Славе было бы неплохо подтянуть английский. Мирону нужно как-то проводить эти бесконечные мрачные вечера. Можно ли начать сначала? Уроки английского 2.0? Реально уроки. Пусть приводит с собой штурмовать грамматику Гену, да хоть Джарахова. Потому что Мирон знает, что на первом месте для Славы был он. Ни Гена, ни кто другой.       Еще вчера он думал, что тотальное одиночество — это тотальная свобода. Одиночество — это как выход в открытый космос. Кругом пустота, холод и тишина. Мерцают где-то отраженным светом огоньки планет, но там нет жизни. В космосе никто не услышит твой крик.       Хованский икнул. Он сидел, подперев голову, в левой руке крутил беззвучно звонящий телефон. «Вера» — было написано на экране.       — Может, к тебе пойдем? — спросил Юра, убирая дрожащий телефон в карман.       — Мы еще не все?       — Только начали же.       — У меня пить нечего, — признался Мирон в стыдном безденежье.       — Пф-ф-ф, — Юра опустился на четвереньки и нырнул в шкаф. Зазвенели бутылки. — Надо скорее, а то Верка сейчас припрется и начнет ныть про испорченную сперму.       Юра напихал в рюкзак несколько бутылок. Мирон упаковал остатки еды. Они сдали ключи. Юра оглядывался, пока они не отошли от школы на порядочное расстояние.       — Зайдем в магазин? — предложил он.       — Закуска вроде есть, — сказал Мирон, потрясая пакетом.       Хованский сунул ему в руки рюкзак:       — Это ж разве закуска? Подержи, а то скажут еще, что наворовал алкахи.       Юра скрылся в магазине. Мирон встал у лестницы и решил покурить. Какую по счету сигарету? А, пофиг. Перед глазами вдруг возникла недовольная мордочка Карелина.       — Тромбы, — прошелестел ветер.       — Сердце, — прочухала рядом машина.       Мирон чиркнул зажигалкой несколько раз, потом вынул изо рта сигарету и убрал обратно в пачку. Денег оставалось немного, надо экономить. Сигареты «Охота» курить до конца месяца не хотелось. Из магазина вывалился табун молодежи.       — Давай скорее, Ген! — крикнул кто-то. — Сеанс через пять минут начнется.       Фарфанонов пропыхтел мимо, не заметив Мирона.       В клубе поставили проектор и крутили фильмы полупиратским способом: с DVD. Но молодежи нравилось. Буфета не было, так что народ закупал «пиво» и «колу» в местной «Десяточке». По лестнице, стуча каблучками, едва не упав, пронеслась девушка в куцем пуховичке.       — Слава! — прозвенел голосочек.       Долговязая фигура в дутике притормозила.       — А как же шоколадка? — спросила девушка расстроено.       Девушку Мирон не мог нормально разглядеть: мешали и сумерки, и то, что половину лица закрывал черный эмовский начес. Карелин был узнаваем. Такому захочешь спрятаться — надо тусить с баскетболистами. Слава вытащил что-то из кармана:       — Я нам «Твикс» украл.       Девушка ойкнула, прижала руки к груди, потом встала на цыпочки, быстро поцеловала Славу куда-то в нутро капюшона. Им уже кричали товарищи:       — Не отставайте! Билеты у Рудика!       Что почувствовал Мирон? На улице похолодало. Уши мерзли. Лямка рюкзака оттягивала плечо. Хотелось в туалет, мочевой пузырь хотел избавиться от части алкоголя. В голове было пьяное равнодушие. Юра появился на ступеньках, шурша пакетами.       — Давай быстрей, тут на кассе Галка, она Вере позвонит, и плакал вечер.       Хованский зашагал, помогая себя локтями, в каждой руке у него было по пакету. Позвякивали бутылки.       В квартире Юра развел бурную деятельность. Разложил продукты на столе, часть бутылок отправил в холодильник: доходить до кондиции, остальной батальон выстроился на подоконнике. Мирон наблюдал за всей суетой, как будто он тут гость. Юра сам нашел и нож, и штопор. Поставили варить пельмени. Но начать решили до горячего. Немного корейской морковки, спаржа, сделанная из каких-то размоченных в уксусе пластиковых палок. По первой, по второй, Юра разлил третью. Пельмени робко булькали в кастрюле замороженными комочками. Мирон понял, что еще рюмка на почти голодный желудок — и его развезет. Надо хоть хлеба нарезать.       — Тебе нормально трезвым?       Вопрос звучал странно.       — Ты похмелье имеешь ввиду? Ну, херовато бывает, да.       — Нет, — Юра взмахнул руками, водка из рюмки плеснулась на стол. — Я вообще про трезвую жизнь. Ты много бухаешь?       Мирон все еще не мог взять в толк, что это за беседа у нарколога.       — По праздникам. Пиво считается? С тобой вот. Ну, до поросячьего визга с лета не нажирался, наверное.       Юра кривенько ухмыльнулся.       — Значит, нормально живешь.       Мирона это ухмылочка задела. Чем тут-то он не хорош?       — Я тебя не понимаю, мэн. Ты проясни.       — Трезвым я себя ненавижу… — Юра сказал спокойно. — Я все пробовал: терапию, хулипию, наркоту, оргии, в Усть-Рыбинск вот уехал, думал, на фоне местного болота станет моя, как говорят, personality светить ярче. Ни-ху-я.       — Таблетки? Может, все-таки психиатр?       — Я с третьего курса университета по пятый ходил два года. Звездная баба. К ней олигархоз ездит. Меня взяла как сложный случай. До этого был чувак из районного ПНД. Мать к целителю возила. Биоэнерготерапевт, бабка на Алтае, тренер по медитации. Нет у меня ни психологических травм с Марианскую впадину, ни родовых проклятий, просто, — Юра показал руками, — не выношу я себя трезвым. Вышивание блядь, макраме, спорт, картины по номерам. Я с красным дипломом вуз закончил. Думал, поможет не бухать. Ха, я после пар так глаза заливал. Я ведь знаешь куда работать пошел?       Мирон помотал головой автоматически. Он почти видел, как по кухне ползет мрачная, липкая хтонь, которая куда страшнее его тепленькой, домашней оберегающей стеночки. Юра приволок.       — В национальное достояние. Клерком, но туда и уборщицей устроиться — счастья полные штаны…       — И что?       — Тогда прям я, сука, себя до кровавых бесенят ненавидел. Упер у них три компа, меня и выгнали… Я теперь в черном списке всех больших контор. Решил педагогом устроиться. Посоветовал приятель. Думал, что хорошо тут бухать будет. Климат, место, дети эти уебищные. Печень сказала: «Адьос, амиго, не скучай», — Юра подвигал локтями, изображая танец. — Десять лет максимум.       — Пересадка?       — Нихуяшеньки, чтобы еще лет десять сидеть на иммуносупрессантах и страдать? Я поэтому детей и не хочу. Никто, ну, не заслужил такого… — Юра подбирал слова.       Кипящая пельменная вода плеснула на плиту, раскаленный металл зашипел. Юра опомнился, глыкнул водки и предложил:       — Давай еще их пожарим на сливочном масле, чтобы корочка была?       Путешествие в чужое подсознание закончилось. Ели, пили, Юра травил байки из питерской жизни. Мирон припомнил что-то из такой далекой лондонской. Разговор отдавал пластиком. Два робота прошли тест Тьюринга, выдают фразочки, подобранные искусно написанным алгоритмом. У каждого в голове мигают лампочки, бегут циферки: подобрать нужный ответ, мигнуть глазом вовремя, нахмуриться, рассмеяться, чтобы собеседник не заподозрил. Беседа была такой живой и веселой, что сторонний наблюдатель ушел бы в уверенности, что попал на встречу двух закадычных друзей под водочку. Они отыграли этот спектакль до конца. Без зрителей, без аплодисментов. Бутылок на подоконнике стало вдвое меньше.       — Пора спать, — Мирон понял, что ему надо просто лечь в темноте.       Юра допил масло из-под шпротов и пошлепал за ним, переваливаясь от стенки к стенке. Мирон пихнул его к дивану. Юра повалился мешком на бок, подгребая под себя одеяло. То самое одеяло, под которым истекал желанием Слава. Перед глазами вдруг встала сцена из магазина. Вор-любовник.       — Маленький потаскун, — вдруг вырвалось у Мирона.       Хованский хрюкнул с дивана, провалившись в алкогольную дрему.       Мирон сел на тахту. Его заливало цунами злобы и раздражения. Недоебыш пошел опять по бабам. Мало в прошлый раз ему было битого стекла, больницы и проблем с ментами, так нет, здрасьте пожалуйста. Надо было его вчера выебать. Видите ли, Мирону захотелось быть хорошим, нетоксичным, и отпустил, а надо было опустить. Поставить раком и…       Позвонить бы три часа назад ментам, вытащили бы молодчика из киношки, забрали бы в отделение, «Твиксом» там точно все не ограничилось. Нужен полный досмотр.       Голый, со скованными спереди руками Слава переминался на холодном кафельном полу, прикрывая пах чашечкой из ладоней. Сквозило.       Мирон зажмурился так, как будто видел это на самом деле. Перед глазами крутились цветные фигуры. Это морок. Алкогольная галлюцинация. Он одновременно был и в душной квартире без балкона, и в подвале полиции. Плохой свет: лампы высоко, плафоны давно никто не мыл. На Мироне китель и фуражка, в руках дубинка. Стук-стук о бедро. Слава смотрел на него в поисках защиты.       — Опять, Карелин нарушаем! — крик разносился внутри черепной коробки.       — Да я отдам я эти двадцать рублей, деньги в джинсах, — Слава попытался левой ногой пошевелить ком одежды. — Это ведь даже на административку не тянет. Ущерба нет.       — Слав, честно, — Мирон взял его за подбородок, — ты нас тут всех порядком достал. Ну что с тобой делать? — вздохнул он. — Только выебать. Вдруг поумнеешь.       Слава хотел его пнуть, но Мирон с размаху отвесил ему дубинкой по коленной чашечке. Когда он согнулся, то еще и по спине. Карелин выл и проклинал одновременно. Больно впивались в спину пружины тахты. В тумане, за глазными яблоками, он провел дубинкой между Славиных лопаток.       — Готовься, Славче, сейчас тебя учить придут. И раз мои уроки тебе не зашли, найдутся учителя получше.       Широкоплечий молодчик — тот самый лейтенант, щупавший Славу на проселочной дороге. Мирон помнил, как одервенел тогда Карелин. Может, это был не страх, а затаенное желание, чтобы его нагнул и выебал кто-то, кто преодолеет притворное сопротивление.       Мирон отступил к стене. Лейтенантик потянул Карелина за волосы и уложил грудью на письменный стол.       В голове жужжали вертолеты. Вестибулярный аппарат давал сбой. Но это там, на девятом этаже, а здесь, в полицейском околотке волосатые мужские руки с печаткой на мизинце раздвинули тощие ягодицы, харкающий звук, вжик молнии.       Слава выл, даже не матерился.       — Да заткни ты его, — лейтенантик размашисто двигал тазом. Шлеп-шлеп. Мирон махнул дубинкой — и уперся языком в щеку.       Разжать Славе рот не так просто. Он мычит, пытается кусать пальцы.       На Мирона накатила такая похоть. Он укусил подушку. Главное, не начать орать. Через неделю он поедет в Питер на все выходные, снимет в баре первую попавшуюся девушку. Или лучше заранее найдет кого-нибудь через «лавпленет» или «мамбу». Красивую женщину, чуть постарше, которая не против устроить трах-уикенд. Мечтать о сексе через несколько дней в данной ситуации было как тушить костер бензином. Мирону хотелось не абстрактную сексуализированную фантазию, а вполне реального человека: с узловатыми коленками, сутулыми плечами и вздернутым носом. Не просто выебать, а выучить, что не надо вляпываться каждый раз в истории и соблазнять взрослых дяденек. Мирону теперь казалось, что Слава видел его у «Десяточки», и вся эта сцена с поцелуем и «Твиксом» была насквозь фальшивая. И что на самом деле…       Водка тащила его в мрачный водоворот. Подсознание начало разворачивать перед глазами еще более стыдные картины. Гадкие, отвратительный, но притягательные. Если мазаться, то по полной. Ни в чем себе не отказывая.       Звуки тошноты выдернули из плена фантазий. Мирон добрался до выключателя. Юра лежал на диване, немного свесившись, по губам текла слюна. Он спал. Рядом с диваном было наблевано. Организм не выдержал такой степени интоксикации. Мирон хотел было пойти в ванную. Его разрывало от брезгливости, что хуже: отмывать чужую блевотину или спать, зная, что она рядом? Победило знание. Мирон приоткрыл окно. Лег к нему головой и почти сразу уснул.       Будильник он услышал раза с третьего. На глаза как будто положили по гирьке, голова раскалывалась, во рту была страшная горечь. Мирон принял наступившее похмелье со смирением.       Юра дышал. Ночью его, похоже, еще выворачивало. Мирон принял контрастный душ, съел десять таблеток угля и намешал крепчайший кофе.       Все жуткие ночные мысли исчезли. Вот правда: сон разума рождает чудовищ. Место похоти заняло похмелье. Теперь оно струилось по организму, сидело тяжелой шапкой на голове, сыпало стекло в глаза, делала ноги и руки мягкими и неловкими. Мирон разглядывал бумажку с расписанием, заботливо распечатанную ему Верой. Она не простит ему Юриного запоя. Еще один враг в копилку. Ларин, Вера, Белла, биологичка — да ты, Мирош, в кольце врагов.       Хованский на музыку телефона и слова не реагировал. Мирону пришлось его буквально трясти, чтобы тот проснулся.       — А-а-а, что…       — Вставай, Юр, — Мирон сунул ему в руки стакан воды. — Выпей цитрамон.       Хованский сел на диване и поставил ноги прямо в результат своей жизнедеятельности. На рубашке у Юры тоже была засохшая рвота.       — Бля, осторожно. Тебя тут ночью… — Мирона передернуло.       Но Юра сидел с видом бодхисатвы, достигшего просветления: ему было все равно. Он пришел в себя минут через десять, встал, придерживая голову, и пошел. Грязные носки его не смущали. Мирону стало мерзко. Это по всей квартире он не был готов отмывать.       — Стой! — он толкнул Юру обратно на диван. — Ты тут всю ночь блевал!       — Да? — в голосе не было эмоций.       — Да! Надо убрать.       — Убирай, — опять так же спокойно ответил Юра.       Мирон налил в ведро воды. Чистые тряпки у него были, хвала магазину «Все по тридцать рублей».       Хованский положил мокрую тряпку на лицо:       — Ы-ы-ы, сука!       — У тебя сегодня ревизия, — Мирону тоже хотелось положить себе на голову что-то мокрое, лечь и не вставать до весны.       — Тиньковский, сука такая, придет ячейки на баскетбольной сетке пересчитывать.       — Надо убраться, и пойдем.       Юра швырнул тряпку на пол, опустился на колени и обиженно засопел. Мирон сжалился и принес туалетной бумаги и мусорное ведро. Так в четыре руки они отскребли пол и обивку дивана. Юра все время кряхтел, сипел, икал, рыгал, но молчал. Носки он выкинул.       Хованский отказался от кофе, но выпил угля. Душем он себя утомлять не стал, но умылся и прополоскал рот. Мирон, скрепя сердце, готовился расстаться с футболкой, а то и с рубашкой — Юрина была в потеках. Но Юра сказал, запихивая ноги в кроссовки:       — Пошли, у меня в спортзале есть сменная одежда. Слушай, я у тебя сегодня переночую? А то Вера на меня злится.       Мирон пожал плечами: ни да, ни нет. Он не хотел Юру у себя в квартире этим вечером. Но разве не он вчера змеем-искусителем предложил выпить? «А он что, не мог отказаться?»       — Пожалуйста, нет проблем.       В школе Мирону было слишком шумно: визги, топот и крики перед первым уроком. Он закрылся в кабинете и пил воду для цветов. Было плохо не только физически, но еще и экзистенциально.       Оксанины отличники уже терлись у кабинета, хотя было еще без пятнадцати восемь. Выдрессировала она их. В голове была такая муть и хмарь, во рту горчило, ни о каких герундиях и речи быть не могло. Мирон обыскал шкаф и полки, ломившиеся от методических материалов. Он-то распечатал из интернета пару десятков таблиц и даже не все на стену повесил. Среди тестов нашлись какие-то олимпиадные задания. Мирон разложил их по партам. Пусть решают.       — Здравствуйте.       — Здравствуйте.       — Мирон Янович? — его не ожидали увидеть, видимо, новость про Оксанину болезнь докатилась не до всех.       — Здравствуйте, — Мирону стало хуже от звонких голосов. — На партах у каждого лежат задания. Постарайтесь их сделать за два урока. Кто напишет хотя бы половину правильно — поставлю пятерку в журнал, — казалось, он все понятно объяснил, но начались вопросы.       — Можно тетрадками пользоваться?       — А словариками?       — Я учебник тащил…       — На листочках или вы тетради для контрольных раздадите?       — На листочках, — просипел Мирон. — Пользуйтесь всем, чем хотите, — он дал отмашку, надеясь получить сорок минут тишины. Но не тут-то было. Племя отличников сравнило задания, и начались претензии. Мирон только на секунду прикрыл глаза, а у стола уже стояли две девушки и юноша.       — У них проще контрольная! Это нечестно! Мы этого, в упражнении номер три, еще не проходили.       — Не делайте тогда его!       — Дайте мне другой вариант. Я хочу получить пятерку.       — Возьмите, — Мирон показал на листочки в шкафу.       — И мне!       — И я хочу заменить!       — А я не хочу, но можно третье упражнение не делать?       — Надо чтобы по-честному!       — А у меня заданий больше, чем у нее!       Духота, вечная меловая взвесь в воздухе. А они все шумели и шумели, требовали, напирали, спорили, отстаивали.       — Хватит! — Мирон толкнул учительский стол, ножки мерзко прошкрябали по полу. — Все замолчали, сели по своим местам и начали работать! Вы тут что, — Мирон ощущал, как наливается желчью, — думаете, что все в жизни по справедливости? Вас нигде не спросят, какие правила вы учили, а какие нет. Во взрослой жизни так не будет. Придут, положат листочек и скажут: давай вперед, выкручивайся! И пофиг, что вы учили немецкий, а там английский! Вперед и с песней.       — Но… — кто-то самый смелый еще попытался высказаться.       Мирон оперся на стол, вытянул шею вперед, напоминая со стороны, наверное, пародию на дракона.       — Вы не поняли еще? Сели и пишем!       Дверь открылась. Математичка заглянула в класс:       — Мирон Янович? — она явно была удивлена.       — Доброе утро, Анна Леопольдовна.       — Доброе. Думала, тут у трудовика пары. Такой крик, а это вы. Все хорошо?       — Все хорошо, — Мирон растянул губы в полуулыбке.       — У вас глаз…       Мирон потрогал напухшую блямбу.       — Это вчерашнее.       Математичка все еще разглядывала его. Мирон поднял вопросительно брови.       — Ах да, у вас мела не найдется? Не хочу в учительскую подниматься.       Он выгреб из поддончика у доски все кусочки.       — Пожалуйста!       Руки учительницы были покрыты старческой крупой, но она, не стесняясь, украшала пальцы золотыми колечками, судя по дизайну, еще из семидесятых. Самоварное золото. Мирон вдруг с горечью подумал, что Анне Леопольдовне, видимо, далеко за семьдесят, если не все восемьдесят. Она работает больше него, каждый день, почти в две смены. И что случись, ее некому будет заменить.       Ученики уже хмурились, кусали ручки, изучая листочки c заданием. Зачем он на них сорвался? Надышался парами Юриного болота? Два урока, а потом… Черт, у него сегодня еще риэлтор, придется тащиться в Питер, потом обратно, а ночью пить с Хованским. Пропивать ушедшую юность.       Мирон сел за стол. Английский алфавит на стене поплыл, веки отяжелели, не будет ничего плохого, если он на несколько секунд закроет глаза.       У левого уха прошуршало:       — Он спит?       Справа:       — Сдох. Потычьте в него указкой.       — Несмешно!       — Да он накуренный или набуханный.       — У тебя все мысли только об одном!       — Что делать предлагаешь?       — Давайте что-нибудь уроним.       Мирон открыл глаза, и в эту же секунду стул в конце кабинета грохнулся на пол.       — Ой! Мы случайно.       — Уже перемена? — из коридора доносился гул немного тише обычного — суббота же.       — Работы сдавать? — спросила ученица с первой парты.       — У нас же два урока. Вы все сделали?       — Да, уже пять минут, как второй урок закончился.       Жалко, в жизни нельзя опустить занавес и не выходить на поклоны. Роль строгого учителя сегодня была провалена с треском. Хотя стоит ли стараться? Сколько ему осталось здесь? Меньше двух месяцев? А эти дети? Разве они не понимают, что всем учителям на них плевать? Вся эта ругань, призывы хорошо учиться — всего лишь ритуалы, за которыми уже не стоит вера, что чему-то можно научить. Только выдрессировать.       Обеденного перерыва тоже не получилось. Он шел в столовую, чтобы купить себе кофе в пакетике. Школьникам кофе не продавали, но для учителей держали. Но в коридоре его встретил Юра и почти силой заволок в физкультурную. Он был потный, красный, от него пахло перегаром.       — Как с Тиньковским все прошло? — спросил Мирон.       — Нормально все, — Юра отмахнулся. Это его не очень волновало.       — Я в Питер.       — На выходные? Мы ж вроде договорились.       Когда бабушкина квартира была свободна, Мирону удавалось имитировать хотя бы по выходным нормальную жизнь в большом городе. Но сейчас нет. Он снова будто был на коротком поводке.       — Я по делам. Смотаюсь на час и обратно.       Погода была такая, что даже самый лихой дачник предпочтет остаться дома: моросило, задувало, солнца не было. Плеер Мирон не зарядил. Артхаусные пейзажи за окном, радио «Милицейская волна» и запах ароматизатора «Ёлочка». В город он приехал в три часа, когда сумерки упали свинцовой плитой. Офис риелторши находился во дворах Сенной между вегетарианским кафе и химчисткой.       — Я думала, вы не приедете, — риелторша листала нетолстую папку документов.       — Уроки были утром.       Папка перекочевала в руки мужчины: бритый налысо, в черном бадлоне и кожаной куртке. Стильно, брутально, криминально. Все портила только маленькая и какая-то недоразвитая челюсть. Мужчина представился:       — Дягтерев. Игорь. Юрист, — каждое слово было сказано с неким значением.       — Нормальные документы, — сказал Игорь, полистав с папку. — Работать можно. Доверенность напишете? У вас паспорт с собой? — юрист говорил с интонациями из кинофильмов, только непонятно кого — следователя или криминального авторитета.       — Сначала договорчик! — строго сказала риелторша, испугавшись, как бы ее не исключили из пищевой цепочки. — Вот, подпишите.       Мирон сделал вид, что пробежал глазами документ. Потом заставил себя прочитать его второй раз. Риелторша хотела себе полтора процента от общей суммы. Это много или мало? Неважно сколько, важно, что он должен как можно скорее покинуть Вторую Имперскую Федерацию, хоть тушкой, хоть чучелком, а для этого ему нужны деньги. Много. Продаст квартиру, и исчезнет последняя ниточка, связывающая его с Петербургом. Перережется пуповина, которая не питает его, а тянет соки. Он расписался на оригинале и двух копиях.       — Теперь к нотариусу, — скомандовал Игорь.       — Зачем? — спросил Мирон.       — Доверенность оформлять. Как я по инстанциям ходить буду? — юрист, кажется, считал его слабоумным.       — Это дорого? — у Мирона с собой было пятьсот юриных рублей.       — Тысяч пять.       — У меня только четыреста? — Мирон зажал сто рублей, домой-то его бесплатно никто не повезет.       — Откуда вы такой? — удивился Игорь.       — Из Усть-Рыбинска.       — Понятно, тянете лямку на заводе.       — В школу по распределению попал, — Мирону не хотелось рассказывать всю свою долгую историю с Лондоном и прочим.       — Бюджетник, значит. А в армию зассал? — выпятил опять свою недочелюсть сторонник «Не служил — не мужик».       Мирон кивнул:       — Не взяли в армию. Зрение минус семь, — тут Мирон себе приписал. С минус пять для Второй Имперской Федерации он был годен.       Риелторша достала кошелек:       — Игореша, пять тысяч.       — Спасибо, — сказал Мирон. — Я вам в конце месяца отдам, как зарплата придет.       — Не отдадите, так в счет включим с процентами, — поддакнул Игорь серьезно, сверля Мирона взглядом альфомеги.       Нотариус был на Петроградке.       — Свой нотариус. Без очередей! — процедил Дягтерев.       — Хорошо, что на метро тут три станции ехать, — тратить лишний жетончик не хотелось, но чего уж там.       — Какое метро? Вы не на машине? — губа у Игоря выпятилась.       — На своих двоих.       — Я подвезу, — было сказано с таким апломбом, как будто Мирона — вшивого крестьянина — повезут в теплой барской карете. Удовольствие было так себе.       Мирон ожидал, что машина у Игоря гелик, ну или на худой конец какая-нибудь модная ауди. Но нет. На парковке стоял недорогой корейский хетчбек. На заднем сидении — два детских кресла, валялись игрушки и бутылочки с соком. Ехали долго и медленно. Игорь то слушал «Камеди радио», то отвечал на звонки, похожие один на другой:       — Ага, ага, да… Документы привезем… Подскочит к вам человечек, привезет договор. Я с палатой сам проблемку обкашляю. Ну, давайте, да. До звонка.       Мирон разглядывал через дождь город. Какой же он все-таки удивительный. В нем царила разруха и неприкаянность, но одновременно била жизнь. Не доживание, а именно жизнь. Вопреки всему: невозможному строительству, революции, отзвукам блокады и лихих девяностых. По улице, не прикрываясь от дождя, топали безумцы и безумицы: они спускались в метро, забегали в кафе, слушали уличных музыкантов. «Я ведь мог быть одним из них, — вдруг скользнуло у Мирона по краешку сознания, — дать городу шанс, вернуться туда, где все начиналось». Нет, город был, нет Мирона. Он болтается в междумирье. Ладно, он уже выбрал комфортный ад запада, здешний рай уж слишком попахивает серой.       В приемной нотариуса ждало несколько человек. Игорь попытался было прошествовать мимо, но пожилой дедуля не дал завершить маневр:       — Куда? Тут очередь.       — Мне назначено, — Игорь отмахнулся от деда, как от назойливой мухи. О, это была роковая ошибка. Дедуля встал, стукнул тростью и возгласил почти шаляпинским басом:       — Это мне назначено. А вам, молодой человек, место вон там, — и показал тростью на корзину для бумаг.       Пришлось ждать почти час. Наконец, после всех формальностей («Вы добровольно оформляете эту доверенность?») Мирон получил свой экземпляр, попрощался с Игорем и нырнул под дождь, но тут на его счастье по Бармалеевой улице катился троллейбус, через десять минут он был уже у Петроградской. Вроде все шло хорошо, даже прекрасно. Но настроение было препаршивым. Не сдай он квартиру, Мирон бы, наплевав на Юру, сейчас поехал бы туда. Обсушился бы и пошел тусить к знакомым, на панк-концерт, пить пиво в маленьком баре, говорить о том, что важно, и как хочешь, когда знаешь, что говоришь не просто на одном языке, а в одном понятийном поле. Потом какая-нибудь милая девушка после второго бокала красного, убрав волосы за ухо, спросила бы: «К тебе или ко мне?» Все это было так заманчиво, а пришлось стоять сорок минут в очереди на маршрутку.       Дверь в квартиру была приоткрыта, громко играла радиоточка, звучал женский смех и пшикали открывающиеся бутылки пива.       — Ой, кто-то пришел, — Мирона заметили потемках коридора.       — Это хозяин, — Юра крякнул и помахал рукой. — Мирон, что стоишь как неродной? У нас гостьи.       Две девушки сидели по обе стороны стола. Одна темненькая с неумело подведёнными синим карандашом глазами, вторая курносая, пережжённый блонд и темные корни. Совсем юные. Одиннадцатиклассницы, что ли? Мирон пытался припомнить, попадались ли они ему в школе, или это десятый класс. Не хватало только… И тут встрял голосочек: «Учеников ебать? Да ты уже. Не раз. Под коньячок и под водочку».       — Это Наташа, — Юра показал на темненькую, — а это Диана, — второе имя было произнесено чуть с большой игривостью. Роли были распределены.       — Мирон! — и протянул руку для рукопожатия. Девушки засмущались, захихикали, но протянули ему ладошки. Диана правую, а Наташа — левую.       — Не смущайтесь, — Юра полез в холодильник. — Он у нас такой. Умник из...       — Питера, — быстро добавил Мирон. Лондонским принцем ему сегодня не хотелось быть.       — Вот, нужной кондиции, — Юра достал из морозилки запотевшую бутылку водки и нежно погладил ее пальцами. — Мы тут порубали салатик, — на плите стояла кастрюля винегрета, под крышкой шкварчали котлеты, на столике притулилась нарезочка из сырокопченой колбасы. — Чем бог послал.       Диана полезла за тарелками. Девушки на кухне уже освоились. Вынули из пакета несколько плошек с салатами: корейская морковь, оливье, помидоры с брынзой. Хованский расщедрился. В четыре руки разложили по тарелкам. Юра же с радостным видом разливал водку в разномастные чайные чашки.       — Ой, а мы, наверное, пиво, — робко сказала Наташа.       Диана недовольно на нее цыкнула:       — Что как малолетка ломаешься?       Наташа сделала носом «уф», но спорить с подругой не посмела. С дороги Мирону есть хотелось больше, чем напиваться. Так что первые два тоста он почти пропустил, зажевывая крошечные глотки то котлетой, то салатом. Диана пила наравне с Юрой, а Наташа пригубила, поморщилась и отщипнула хлеба. По радио мужские голоса затянули: «Москва слезам не верит, и даже если любовь тебе сказала: «Прощай», она откроет двери, она тебя приютит, но только не забывай». Диана встала, положила руки на плечи сидящему Юре и стала тереться о его спину в подобии танца.       Упоминание столицы вновь заставило задуматься о неизбежном. Теперь надо выпить. Мирон махом проглотил все, что оставалось в чашке. Водка кончилась. Юра выхлебал почти всю.       — Ты не будешь? — Мирон обратился к Наташе. Она вздрогнула. Да уж, с такой и не потрахаешься нормально. Зажатая, закомплексованная, хорошо, если не девственница. — Я допью? — он показал руками, что меняет чашки.       Наташа закивала, сама подняла с пола бутылку и налила себе пива.       Радио забубнило рекламу. Раскрасневшаяся Диана перестала скакать вокруг Юры, стянула кофту и осталась в майке, из-под которой торчал черный бюстгальтер. Она повернулась, и стало видно, что пушапу нечего держать. Девушка была по-мальчишечьи плоской. Хотя Юре, кажется, такие нравятся?       — Вы местные, девчонки? — спросил Мирон, пытаясь понять, мог ли он их где-то видеть, или просто образ девушек делал их типичными.       Наташа нахмурилась, а Диана расхохоталась.       — Не, мы из Лесникова, — Диана пила пиво прямо из горла двухлитровой бутылки.       — Это Курганская область, — пояснила Наташа.       — А здесь учитесь или работаете?       — Работать ехали, но… — Наташа смутилась.       По радио заиграл трек «Люби меня по-французски». Диана неловко задвигала худыми бедрами, обвила Юру руками.       — А ты умеешь любить по-французски? — томно прохрипела она.       — Женема пасежур… — Хованский цапнул девушку за руку и, пританцовывая, повел в спальню.       Мирон хрумкнул огурцом и посмотрел на Наташу. Та с уходом подруги заметно расслабилась. Впервые улыбнулась. Даже со своим странным макияжем она была очень милой. Светлая, невинная. Таким почему-то достается сильнее всего. Чистоту хочется запачкать, изорвать и измазать, а потом втоптать в грязь со словами «не такая уж ты и чистенькая, чего было ломаться». И Мирон знал, что в нем тоже это есть. Диана так не привлекала, таких зовут «давалками». Радостная, активная, кайфует от секса, от ее усилий встанет даже у импотента. А вот такие, как Наташа, — да, задачка со звездочкой.       — Так что же за работа была? — спросил Мирон, пытаясь отогнать липкие мысли.       — Мы хотели в Египет. У шараги на столбе объявление висело, что набирают официанток, танцовщиц и горничных в египетский отель. Опыт работы не обязателен.       История была стара как мир. Неопытность, жажда приключений и легких денег. Подружки собрали вещички, сказав родителям, что переводятся в екатеринбургский колледж, заняли денег на дорогу и поехали в Москву. Контора находилась где-то в центре. Наташа не смогла определиться: то ли на Красной Площади, то ли у Красных Ворот, то ли на Красной Пресне. В офисе их встретил молодой человек в хорошем костюме и в рубашке с леопардовым воротником. Долго расспрашивал про родственников.       — Ну, какие у нас родственники. У меня мать запойная да сестра с отчимом живет, а у Дианы — бабка, и отцу три года еще чалиться.       Дальше было как по писаному. Паспорта забрали: загранпаспорт надо делать. Девушки даже и не знали, что для выезда из страны нужен какой-то другой паспорт. Попросили сдать деньги, потому что в Турции — лира, надо поменять по хорошему курсу. А вы в Египет? Ну, там фунты. Поменяем. Телефоны тоже давайте, симку новую поставить. Диану и Наташу посадили с их нехитрыми пожитками в машину и повезли. Ехали долго, начались поля, потом лес, в лесу стена, за стеной дом.       — Это же классическая схема, — Мирон хотел добавить: «По телевизору же предупреждали», но прикусил язык. Сам же попал. Только не в бордель, а в Усть-Рыбинск.       Наташа вздохнула.       — Продолжай, — Мирон отложил вилку.       В доме были еще женщины: кто-то спал, кто-то перекидывался с подружками в карты, кто-то стирал. Из мебели несколько столов и кровати, как в пионерском лагере. Внизу на кухне смотрели телек два охранника.       — Короче, мы там пару дней посидели. Тетки по-русски плохо говорят, скучно, телек только внизу и смотрят какие-то старперские новости.       — И вы? — Мирон поймал себя на том, что слушает эту историю как увлекательный сериал.       — Ну, мы со второго этажа вылезли по простыне, потом через забор и в лес.       До утра поплутав, девушки вышли на звук поездов к какой-то платформе, сели в первую попавшуюся электричку, задремали и оказались в Твери. Ни денег, ни паспорта у них не было, и они решили поехать автостопом до Питера, потому что на железной дороге контролеры ходят.       — Вы домой-то хоть звонили?       — Диана бабушке звонила. Да та глухая почти. Мы в мае в Питер приехали.       — В мае? — Мирон был уверен, что слушает совсем недавнюю историю.       — В мае. На нормальную работу не попасть без документов.       Зато ненормальная сама нашла девушек: продажа чая на Невском. Там они познакомились с Саньком, который предложил поработать «барабанщицами»: толпа девушек в шапках с кокардами и коротких юбках вылетала на зазевавшихся туристов. Начинались шутки, юмор, хохот, фото, а потом подходил Санек с друганами и брал по пятьсот рублей за фото.       — Нормальная работа, но с октября туристов мало, в юбке этой долбаной холодно, вот мы и решили обратно поехать.       — В Курган?       — В Москву. Может, эти чуваки нам хотя бы паспорта вернут.       Мирон в этом очень сомневался, но спорить не стал.       — Как вы в Усть-Рыбинске оказались?       — Да нас Санек повез, а мы с ним в дороге поругались, он нас где-то в поле и высадил, автобус вечером поехал, и вот мы здесь.       — Еще пива? — Мирон насколько мог галантно поднял двухлитровую сиську с пола.       Наташа кивнула.       — А ты из Питера? — спросила она, скорее из вежливости, чем из реального интереса. Неизвестно, что наговорил Юра, но окружающая бедная обстановка впечатлять не могла.       — Родился в Санкт-Петербурге, в школу пошел в Германии, учился в Оксфорде, потом жил в Лондоне, и вот судьба занесла в Усть-Рыбинск.       Наташа заморгала. Ей хотелось что-то спросить, но информации было настолько много, и она была настолько поразительной, что у девушки перехватило дыхание. Наконец она выпалила:       — В Гарри Поттере все взаправду так?       Мирон оторопел. Декодинг вопроса проходил сложно:       — В смысле летают ли там на метлах?       Наташа вздохнула, развела руками:       — Ну, так красиво… Замок… Домики такие красивые. Чашечки.       Мирон в упор не помнил, какие в Гарри Поттере были чашки и плошки, но зато понял, о чем был вопрос. Ему история про «мальчика со шрамом» не нравилась, слишком он хорошо понимал контекст. Британскую частную школу с безумными порядками и мальчика ПТСР полюбили по всему миру не за войну «грязнокровок и чистокровок», а за сказочную, вечно рождественскую атмосферу.       — Да, там почти как в фильме, — покривил душой Мирон. Ну не рассказывать же, что в Англии полно социальных и национальных гетто, общество жестко стратифицировано. Пусть вера в сказку останется жива. — Замки, дворцы, усадьбы, чай пьют в пять часов со сконами. Это булочки такие. У королевы собачки.       — И картины везде?       — И картины, — ответил Мирон со вздохом, с которым в анекдоте мужик отвечал: «И шапочку».       На кухню вернулся Юра. «Быстро они, — оценил Мирон. — Или еще не начинали?». Юра был в одних спортивных штанах. Мягкий, дебелый, хлебный — не похож на учителя физкультуры. Он поднял баклажку с пивом и выхлебал половину. Диана появилась через несколько минут в трусах с Винни Пухом и в майке без лифчика. Значит, все уже случилось.       — А у меня есть еще водочка! — голосом массовика-затейника сказала Диана. Юра оживился. Мирон посмотрел на Наташу, та подвинулась к нему ближе. Он прошептал:       — Хочешь, пока они пьют, я тебе фотки Оксфорда покажу? — «хорошо не котенка обещаешь за гаражом показать», — вдруг откуда ни возьмись появился внутренний голос. Мирон спросил сам себя: хочет ли он дрочить на диване? Нет. Знали ли девушки, на что идут, когда распивали водку с незнакомыми мужчинами? Да. Значит, если не слушать оголтелых феминисток, которым бы только секс запретить…       — Покажи! — Наташа мокро шепнула Мирону в ухо.       — Куда это вы? — Диана принесла из прихожей бутылку водки. Юра поглядывал на нее плотоядно. Не на девушку, а на бутылку.       — Отстань! — отмахнулась Наташа. — Без тебя разберусь.       Мирон даже несколько секунд думал, что реально придется доставать из рюкзака ноут. Но Наташа повисла у него на шее, как только они зашли в комнату. Он поцеловал ее, она ответила и…       Через несколько секунд все стало неважно: кто перед ним, вернее, кто сейчас будет под ним. Как ее зовут, сколько ей лет, чего она хочет или не хочет. Раз не вырывается, раз теплая и мокрая, значит, все хорошо. Просто дырка между ног и крепкие груди с торчащими сосками.       «Я чистый» и «Я в тебя не буду, не бойся» — все, что он сказал за секс. Нервотрепка последних дней, весь мусор, вся гадость должна была из него выйти. Двигался Мирон долго, кажется, девушка даже стала подсыхать. Спустил ей на живот. Чмокнул в губы.       — Ты кончила? — хотя знал, что нет. — Хорошая!       Юра дремал, положив голову на столешницу.       — Долго вы, — протянула Диана с интересом.       Мирон потянулся к апельсиновому соку, но Диана перехватила бутылку. Игриво отпила, фыркнула губами, капли намочили майку.       — Хочешь со мной? Спорим, Натаха скучная!       Мирон оценивающе оглядел Диану. Вот правда, богиня-охотница: поджарая как гончая.       — Может, лучше тройничок замутим? Только ты, я и Наташа.       — Этот, — Диана махнула рукой, — спит. Давай на брудершафт, — она плеснула водки в чашку, а сама взялась за сок. — Чур, до дна.       Мирон выпил до дна. С такого количества водки его не развезет. Притянул к себе Диану, полез ей рукой в трусы. Она засмеялась.       — Прям тут? Пошли в спальню, а то друг твой проснется еще и все испортит.       В комнате Диана поцеловала Наташу глубоким французским поцелуем, потом поцеловала Мирона.       — Ложись! Мы тебе покажем мастер-класс, — она спустила лямки лифчика с Наташиных плеч. Погладила девушку по щеке. Нежно, чрезмерно нежно для просто подруги. Что-то прошептала ей на ухо, Наташа ткнулась ей в плечо, лицо у нее было как будто зареванное. Мирон привстал на локте, пытаясь понять, что происходит, и его стало уносить. Все поплыло и…              — Просыпайся! Просыпайся, блядь… Мирон! Мирон! Ты дышишь? Сука!       Мирон попытался открыть глаза, но не смог. Веки как будто склеили. Шаги. В лицо ему пихают что-то холодное и, кажется, тяжелое.       — Ты дышишь, Мирон? Мирон?! Бля…       Звук разбитого стекла.       — Падла!       Мирону оттягивали левое веко и светили в глаз. Он попытался пошевелиться. Рука не поднималась, но удалось махнуть головой. Свет исчез. Удалось чуть-чуть приоткрыть непострадавший глаз: свет вызывал омерзение.       — Просыпайся! — Мирону прилетела такая звонкая пощечина, что глаза открылись, как у куклы: широко, только вместо «мама» он сказал:       — Что происходит? — вернее, он хотел это сказать, а получился какой-то невнятный набор звуков.       Бледный и всклокоченный мужик тянул к нему руки:       — Очнулся! Садись, садись, — и потянул Мирона как куклу, вдруг ойкнул, отпустил. — Сука, зеркало разбилось. — И ушел.       Мирон лежал на боку и смотрел, как мужик в трусах заметает с пола осколки. Через какое-то время в голове возникла мысль, что мужика зовут Юра и они вчера пили. Но ощущение во всем теле было не похмельное. Мирон сел с третьей попытки на диване. Юра махнул веником:       — Аккуратно босиком. Тут осколки мелкие могут быть.       — Почему тут зеркало? — в этот раз речь вышла уверенней.       — Я ж ОБЖ еще читаю иногда, там зеркало надо к носу подносить, чтобы проверить, дышит человек или нет, а у тебя зеркало только в ванной. Ты не бойся. Кусок остался, будет во что бриться.       Мирон вздохнул.       — Как-то мне хуево…       — Я думал, ты помер, если честно. Сейчас уже пять вечера. Я сам в полдень проснулся. Туда-сюда…       — Мы паль какую-то вчера пили?       — Блин, да какую паль, обижаешь.       Мирон приходил в себя еще часа полтора. Долго не мог вспомнить, как заварить себе кофе. На столе стояли остатки вчерашнего пиршества. Он потянул к себе персиковый сок, но Юра замахал руками.       — Выбрось! Брось! Там химоза. Я утром хлебнул, а он горький, еле отплевался, и в водке тоже. Эти сучки-клофелинщицы нас обнесли.       Потихоньку все становилось на свои места. Наташа и Диана опоили и унесли ценные вещи. Мирон ходил по квартире, пытаясь понять, чего лишился. Рядом со спортивками Юры валялся пустой кошелек.       — Все до рубля сучки утащили. Еще мобилу и кожанку мою сперли.       Мирон недосчитался своих трехсот рублей и было обрадовался, что легко отделался. «Просто лучше трахаться надо, — подумал он, — и компенсацию не возьмут». Но радость его была преждевременной. Пропали айфон, наушники, зарядка, из кухни исчезла новая сковородка — купил, чтобы котлеты не подгорали. С тяжелым сердцем взял рюкзак — ноутбука не было. Вся его жизнь за последние семь лет исчезла. Потом вспомнил, полез под диван, куда пихнул в сердцах ноутбук после разговора с родителями. Компьютер лежал рядом с недавно потерянным носком и старыми проверочными работами.       — Заявление писать будем? — спросил Мирон, пытаясь подсчитать, сколько будет стоить хотя бы подержанный айфон и как дотянуть до зарплаты, доход от квартиры он прокатал в Нижнем.       — Нет, конечно, ты чего, — сказал Юра как нечто само собой разумеющееся. — Проблем только наживем. Да и Натаха, кажется, с диагнозом каким-то. На умственно отсталую похожа. Ни словечка не сказала.       Мирона гадливо передернуло.       — Они хоть совершеннолетние были?       Юра пожал плечами:       — Я что, паспорт у них спрашивал? Судя по тому, как водку жрали, совершеннолетние. Я в шестнадцать так не мог.       Остаток дня прошел грустно. Поели. Винегрета и сыра осталось много. Колбасу девушки унесли. Водку и сок от греха вылили. Хованский рассуждал:       — У Веры на квартире есть, конечно, моя самая тайная заначка, но она замки сменила. Я вчера вечером заходил, ключ не подходит, и дома нет никого. К Ленке, поди, ушла рыдать.       — Номер телефона надо восстанавливать, — подумал Мирон вслух.       — Это только в райцентр. У нас тут официального офиса нет.       Больше Юра ничего не говорил и советов не давал. Мирона как выключили, он стал лениво-пластилиновым. Улегся на диван. Хованский ходил на кухню, крошил там хлебом, гремел чайником. Так и досидели до ночи.       Утром Мирона ждали муки с расписанием. Оксана все еще была на больничном, и дата ее возвращения в строй была расплывчатой. Наложение шло в расписании за наложением. Мирон решил все-таки проводить свои занятия. А дальше пусть завуч разбирается. Либо пусть выдают маховик времени.       Пара английского в колледже. Ему нравились эти второкурсники. Его первые усть-рыбинские ученики, с ними он прошел боевое крещение. Злые, шумные, они приняли его чужого, и он стал для них своим. Знакомая аудитория, хорошо к нему расположенная, даже в чем-то им восхищающаяся — вот что нужно Мирону этим утром. Карелин, скорее всего, прогуляет. Так что даже фантомных уколов совести можно не ждать.       — Доброе утро, насколько оно может быть добрым в понедельник, — поздоровался Мирон.       Класс отозвался нестройно, но не как принято отвечать сонным утром, скорее с интонациями гопника, который готовится поколотить заучку, выбирая только за что. Мирон посмотрел в конец класса, на ту самую парту. Но она была пуста. «Рассказал и не пришел?» Глупость, Слава вышибал клин клином, но уж точно не распускал слухи. Тогда что? Крыгина, лицо спокойное, значит, подлянки не ожидается?       — Мы думали вы не придете, в Москву пакуетесь, — Афонин качнулся на стуле.       — Нам говорили, что вы уже там быть должны, — провел ногтем по стеклу Филиппов.       — Переводят в начале января, но это если найдут замену, — Мирон чувствовал, что ему не рады.       — В хорошую школу поедете, к элитненьким детям, — вздохнул Джарахов.       — Что с сессией будет? — заволновалась Яблокова.       — Она будет, — ответил Мирон, пытаясь найти на столе журнал.       — Ну, так вы уедете, а у нас сессия в январе.       — Да поставит он нам автоматы в декабре, — рыкнул Афоня. — Ведь поставите, Мирон Янович? Мы ж, — он постучал по парте, — тупенькие, не то что москвичи.       — Давайте все-таки посмотрим, на чем мы остановились, — Мирону буквально видел разлом, который образовался между ним и аудиторией, и края этого разлома разъезжались все дальше и дальше. Он чувствовал чужую обиду, презрение, недоверие. Мирон протянул руку, надеясь, что ответственная Крыгина подаст журнал. Лена сидела, сложив руки, как первоклассница. Спокойствие ее было напускным и обманчивым. Смотрела она на Мирона с ненавистью. Верочка же ее родственница. Расписала ей, наверное, совращение Юры британским масонством.       — Журнал, пожалуйста.       — Он в учительской, — от Лены эту фразу услышать было равносильно посылу на три буквы от Джарахова. Бунт на корабле.       — Принесите, пожалуйста, — хоть силой заставить, раз авторитет он, кажется, потерял.       — Давайте все-таки вспомним, на чем мы остановились в прошлый раз, — Мирон пытался поехать по привычной колее, пробудить студенческие инстинкты, чтобы зашуршали тетради. Посмотрел на самое слабое звено: — Яблокова, что мы проходили?       — Меня не было в тот раз.       — Все хотят в Москву. Там и климат лучше, и, — Афонин потер указательным и большим пальцем, — кэша больше.       Мирон хотел было осечь его, но дверь открылась и кто-то, не решаясь войти, стоял в рекреации.       — Заходите, — громко сказал Мирон.       — Мирон Янович… — в дверь просунулась девичья голова с огромным черным начесом.       — Заходите! Вы же знаете, я не ругаю за опоздания.       — Я не из вашей группы, но можно я посижу? Я тихонечко!       — Пожалуйста!       Класс в это время окончательно занялся своими делами. Появились чертежи, тетрадки с другими лекциями, кто-то, высунув язык, чертил листочки под морской бой.       Мирон махнул рукой.       — Проходите.       — Видишь, а ты боялся, что он не разрешит! — сказала кому-то девушка. За ней в класс вошел Карелин.       — Вам туда, — Мирон показал на последний ряд. Девушка черно-розовой кофте, не поднимая взгляда, пошла по проходу. Фокус внимания класса сместился.       Раздалось несколько мужских улюлюканий.       — Эй, красавица!       — О, жопа! — Джарахов пытался хлопнуть девушку ниже талии.       Слава весь подобрался, остановился, перекинул рюкзак из руки в руку.       — Эльдар, я ведь не посмотрю, что ты мелкий хрен, уменьшу тебя до размера клитора.       — По малолеткам пошел, а, Слав?       Слава двинул бедрами и хлопнул себя по паху:       — Рот займи, карла. Только встань, а то не достанешь.       Завязалась перепалка.       Мирон повысил голос:       — Базар-вокзал заканчиваем.       Гомон притих, но не прекратился. Слава дошел до своей парты, со всей силы хлопнул рюкзаком и провел по горлу пальцем, поглядывая на Джарахова.       — Что мы проходили в прошлый раз? — в который раз повторенный вопрос звучал жалко.       — Ща Ленка придет, и узнаем, — сказал Афонин.       Крыгина наконец появилась с журналом. Мирон отлистал на нужную страницу:       — Активный и страдательный залог, — смог он не с первого раза разобрать свой почерк. — Кто мне может сказать, в чем разница этих залогов?       — Он разве не пассивный залог? — спросила Яблокова.       — Это тоже правильное название.       — Пассивный в жопу дает, — заржал кто-то.       — Давайте все-таки повторим основные правила образования страдательного залога.       Его не слушали или слушали вполуха. Мирон рассказывал в пустоту, которая высасывала из него силы, ничего не давая в замен.       — Открывайте Голицынского. Делаем первых пять предложений из двести семьдесят шестого и будем проверять.       — Займемся пассивом!       — Чур я актив!       Кто-то полез за учебником. Но большинство даже тетрадей по английскому не открыли.       Мирон хлопнул в ладоши:       — Леди и джентльмены, поживей, пожалуйста. Или мы можем сразу перейти к пересказам.       Вой, шум, но на столах появился хотя бы Голицынский.       — Какой номер? Шестой?       — Двести семьдесят шестой, — отчеканил Мирон. — Все упражнения. Даю десять минут.       Класс примолк. Кто-то пытался делать сам, а кто-то пялился в тетрадь соседа. Мирон пошел по классу. Заставил достать тетради, забрал ГДЗ у Филиппова, дошел до последнего ряда.       Карелин сидел у стены. Девушка что-то шептала ему на ухо. Слава послушно выводил в тетради строчки, переписывая упражнение. Мирону хотелось рявкнуть на них: «Не подсказывать!» Парочка была погружена в мир, где были только они двое и Голицынский. Клин клином, кривая влюбленность сменилась, стоило надеяться, социально одобряемой любовью. Ни ревности, ни похоти, ничего.       Девичья головка склонилась на плечо. Слава потерся щекой о черный начес. Мирон вдруг вспомнил сухую паклю волос Наташи. Его передернуло. По классу побежали шепотки. Двоечники сдались. Надо возвращаться к вожжам.       С огромным трудом удалось проломить, продавить сопротивление, к последней трети пары можно было сказать, что все было по-старому, как обычно. Злость не ушла, а затаилась, как змея у ручья, готовая укусить любого. Маленькие болотные змееныши. Он пришел к ним из мифического далека, заставил учить ненужный язык, а теперь уезжает в лучшую, яркую, красивую жизнь. Большинству из них суждено сгнить здесь или на окраинах Питера.              Пара закончилась, под дождем пришлось бежать через двор к школе. Там ждали Оксанины пятиклашки. С этими было и проще, и сложнее. Им было все равно, кто уезжает, кто остается, лишь бы не учиться. Отмучившись с ними два урока, Мирон наконец-то дождался большой перемены. На столовую денег не было. Зато в учительской всегда был запас печенья «Советское». Им Мирон надеялся поживиться. Вопрос, у кого занять пару тысяч, чтобы купить мобильный, еще предстояло решить.       В учительской всех будто выключили, как только он вошел. Мирон поздоровался, нашел свою кружку на столе и встал в очередь к чайнику. Гробовое молчание. Все на него пялились. Чайник булькал, но все не закипал.       — Вы не хотите извиниться? — прервала тишину школьная психологиня, открыв контейнер с едой.       — Перед кем и за что?       — Ох уж это ваша манера, Мирон Янович, отвечать вопросом на вопрос. Что вы вчера устроили на педсовете?       Чайник наконец вскипел.       — Я выступал в интересах учеников.       — А вы не хотите хоть раз выступить в интересах учителей? — сказала завуч по воспитательной работе.       Мирон налил кипяток в кружку, несколько капель попали на руку.       — Мне всегда казалось, что задача педагога помочь студенту, а не избавиться от него.       В учительской явно были с ним не согласны.       — Вы уедете, Мирон Янович, такой весь в белом, ангел-спаситель, а нам с ними мучиться. Что еще устроят? Вы не думаете о безопасности других детей.       Мирон насыпал три ложки кофе. Его все еще клонило в сон.       — Я исходил из известных мне этических принципов. Детям нужна помощь, а не наказание. Прошу меня простить, если я нарушил какие-то неизвестные мне доселе законы педагогики.       — Смешно слышать про этику от колбасного эмигранта, — физкультурница брезгливо скривилась.       — I beg your pardon… Вы меня в чем-то обвиняете? Не моим выбором было уехать, не моим выбором было работать здесь.       — Не прибедняйтесь, такие, как вы, всегда находят, где тепло и сухо. Знаете, кому подлизнуть. Я вчера Ларина встретила, и он мне рассказал, как вы выслуживались в Нижнем Новгороде.       — Я гулял по городу практически все свободное время, — начал было Мирон, и вдруг его отпустило. Оправдываться перед этими? Зачем? Он испытал нечто вроде классового презрения. Эти училки-неудачницы, державшиеся за свое место, что они ему? Недоучки, которые учат детей-вырожденцев. Он уедет и больше сюда никогда не вернется. Сбегут и другие, кто хоть на что-то способен. Остальным гнить.       — Знаете, каждый из нас сам кузнец своего счастья. Я попал сюда недобровольно, но сделал все, чтобы вырваться. Причем честным путем. Каждый недовольный своей жизнью может поступить так же.       — Но кто же будет тогда…       Мирон взял чашку с кофе:       — Всегда проще оправдываться и ничего не делать, а потом ненавидеть чужой успех, чем пытаться вытянуть себя из болота. Доброго дня.       Грызть печенье пришлось на черной лестнице. Мирон шуганул школьников, игравших в расшибалку, и уселся на ступеньки. В кофе он не положил сахар, но это было небольшой платой за возможность сказать наконец правду, отделить себя от этих людей. Мирону стало спокойно. У него будут деньги, у него будет свобода. Свобода жить, как ему хочется, а не пресмыкаться, как эти. Мир Усть-Рыбинска скоро потеряет над ним власть.       Дома были остатки застолья. Мирон шваркнул немного осклизлый кусок вареной колбасы на раскаленную сковородку, куда до этого покрошил лука и чеснока, обжарил с двух сторон, полил горчицей. Масло из сковородки вымакал суховатым белым хлебом. Надо было искать деньги и срочно. Опять занимать. Оттягивая неизбежное, Мирон вымыл посуду, подмел пол. Наконец он добрался до ноутбука, зашел в соцсети и обалдел. Вместо аватарок на него смотрели нарисованные рожи с перечеркнутыми глазами.       «К сожалению, злоумышленники использовали вашу страницу для массовой рассылки спама и вымогательства денежных средств. Чтобы вырвать страницу из рук злоумышленников и остановить беспредел, нам пришлось ее заблокировать. Для входа в аккаунт введите номер телефона, который вы внесли при регистрации. В целях безопасности мы просим вас изменить пароль».       Интересно, на сколько тысяч рублей поживились Наташа и Диана с его айфона. Рассылали, наверное, слезное «Я попал в аварию, скинь денег на карту». Блин, теперь ведь денег взаймы не попросишь.       Написал Диме. Тот ответил сразу и очень эмоционально: «Ну ты что, Мир, первый раз с блядями, да? Как маленький, всему учить надо». Он был готов выслать пятьдесят евро («Всё, что есть, братан»), но контора, переводившая деньги, брала грабительский процент, да и самой суммы стоило ожидать дня три.       — Может, на форуме написать? Попросить помощи? — предложил Дима.       Мирон не распространялся, что его наезды в Питер происходят не из Лондона, а из поселка городского типа.       — Британский мажор побирается, нет уж, спасибо. Мне бы симку восстановить и телефон, хотя бы кнопочный.       Мирон знал, что голодная смерть ему не грозит. Можно было позвонить по скайпу родителям, они бы подняли родственников, но тогда папа оказался бы прав. Опять. Побираться на форуме — это какой-то край. Ладно бы на поэтический сборник или какое хорошее дело, а так сам виноват: видел, с кем пил. Главное — восстановить симку. Агентства, для которых Мирон делал переводы, обычно звонили. Риелторша, опять же. Осталась одна надежда, что у Юры есть еще заначка.       Утром дожарил колбасу, открыл банку консервированной фасоли — брал летом по скидке в «Десяточке» и вдруг заметил на банке вмятину. Провел по ней пальцем.       «А я думал, вы, как в кино, принесете мне замороженный горошек». — «У меня только консервированная фасоль есть». — «В "Десяточке" летом по скидке брали?» И снова Слава, такой большой, угловатый и нежный, в этих дурацких носках. Не отталкивает ли Мирон от себя людей, потому что боится быть преданным, и теперь предает первым? Сколько можно гонять эти воспоминания? Вот правда, в пидорстве есть что-то слишком экзальтированное, истерическое. Надо прекращать эти раскопки заднеприводного говна.       Мысль понеслась по еще более неприятной колее. Его стихи — это серьезно или игрушки? Сможет ли он быть настоящим поэтом? Не критиком, не хейтером, а творческой единицей. С лета он не написал ни строчки. Желания не было. А не потому ли, что он все время один? Так ли уж целительно одиночество? Можно ли жить в башне из слоновой кости и оставаться настоящим поэтом?       Перед выходом — еще беда: треснула последняя пара линз. Пришлось взять с собой очки, поэтому чувствовал Мирон себя вдвойне неуверенно. В школу он пришел рано, обычно влетал практически по звонку, но тут надо было поговорить с Юрой. Физкультурная была закрыта. Мирон хотел подремать на скамейке в закутке у спортивного зала, но место было занято. На скамейке миловались Слава и его зазноба. Девушка сидела у него на коленях и они, попросту говоря, сосались. Поцелуем это было не назвать. Мирон подошел слишком близко:       — Здрас-с-сьте, — девушка вытерла тыльной стороной ладони губы. Слава промолчал.       — Доброе утро, — Мирон, чтобы не создавать неловкость, спросил: — Юрий Михайлович здесь? — хотя знал, что никого нет.       — Не-а! Нет его.       Мирон встал ко входу в спортивные раздевалки. Даже руки нечем занять. Так бы стоял пялился в телефон. Из алькова, а вернее, со скамейки донеслись смешки. Главное, не оборачиваться. Хотелось рявкнуть «Get a room!». Впрочем, ему ли, тискавшему Оксану на учительском столе, взывать к нравственности? Но каков Карелин жук. Просто секс-террорист какой-то. Из койки в койку. Попрыгунчик. Дело, конечно, молодое, гормоны так и прут, но даже сутки для саморефлексии не оставил себе. Молодец пацан. Далеко пойдет.       До звонка оставалось буквально пара минут, а Юра все еще не появился. Мирон кипел, злясь поочередно то на себя, то на Славу, но больше всего на Хованского, притащившего к нему домой девиц, из-за которых теперь все проблемы. Что мешало двум благородным донам спокойно бухать вдвоем? Как можно девушек с автобусной остановки в дом приглашать? Хлебосол.       Ребята, кто в спортивной форме, а кто просто в кроссовках, натягивали сетку в зале. Юры так и не было. Звонок. Славина зазноба слезла с его колен, чмокнула в нос и побежала на урок.       — Где Хованский? — Мирон крикнул в спортивный зал.       — Не знаю, нам сказали, что его не будет, мы два урока будем в волейбол играть. Тиньковский судить будет, — ответил кто-то из парней.       «В запой, что ли, ушел?» — процедил Мирон шепотом, но все, кажется, услышали, и в зале послышались смешки.              Уроки до большой перемены прошли спокойно. С ее наступлением в желудке открылась черная дыра. Мирон снова спустился к спортивному залу. Тиньковский считал скакалки.       — Юры не будет сегодня?       — Нет, — ответил завхоз.       — А что с ним, не знаете?       — С руками что-то.       Разговор их прервала завуч по воспитательной работе:       — Юрий Олегович, заходите учительскую, Анна Сергеевна сегодня день рождения празднует. Пирогов напекла, — завуч сделала вид, что Мирона не заметила. На праздник его не ждали. Да и пофиг. Хотя бы полтос занять, чтобы хватило на комплексный обед в столовой. Мирон решил попытать счастья:       — Юрий Олегович, у вас нет взаймы ста рублей? Я кошелек дома забыл.       — В долг не даю, — отрезал завхоз по-военному.       Мирон, поправив очки на носу, пошел к раздевалкам. И вдруг, о счастье, о Провидение, на плитке прямо в центре коридора лежала десятирублевая купюра. Выпала, наверное, у какого-то особо быстрого школьника. Мирон подцепил пальцами бумажку. Да, детей обирать нехорошо, но это целый пирожок с сыром и чай. В столовой дежурная учительница отбивала хлеб:       — По одному, по одному куску! Он рубль пятьдесят стоит. Сидоров, у тебя завтраки не оплачены, куда ты лезешь, иди вон, социальное ешь.       — Да они все равно это выкинут.       — Не твое дело!       Мирон заметил, что часть детей сидела за одним столом, где стояла кастрюля с гречкой, поднос с сосисками и лежали мандарины. На другом — ряды клейкого киселя и подсохшие плюшки. Плюшки были так ужасны, что есть их не могли даже школьные голуби. Мирону всегда было интересно, откуда они берутся. А оказывается, это два обеда: родители, которые заплатили за своих чад, и те, кто не мог позволить себе сдавать триста рублей ежемесячно.       «Элитная» еда не вызывала у детей восторга, они хватали мандарины, а гречку с сосиской тащили к столу с грязной посудой. Учительница пошла разнимать потасовку. Сидоров подскочил к столику, схватил несколько несъеденных сосисок, сунул в карман замусоленного пиджака и умчался из столовой. А это гениальная идея. Две девочки несли тарелки с нетронутым обедом.       — Давайте я вам помогу, — сказал Мирон елейным голосом. Пятиклашки отдали ему свои тарелки. Он ссыпал все в одну, взял ложку и постарался скрыться в дальнем углу. Докатился до того, что детей объедает. Хотя это sensible consumption — разумное потребление.       Добыть сигарет, увы, не получилось, как только Мирон вышел на крыльцо навстречу ему попалась кучка недовольных и пахнущих табаком школьников. Их отчитывал Тиньковский.       — Раковый корпус! Выкладывайте сигареты и зажигалки, — завхоз твердой рукой потрошил пачки, ломал сигареты и выбрасывал их в ведро с водой.       Оставшиеся уроки Мирон валял дурака. Сгонял по два класса в один и включал им на проекторе «Мою прекрасную леди» с субтитрами. Хотелось курить, в мыслях билось одно: «Где взять денег, если не у родителей?». Выход был — отнести дышащий на ладан ноут в ломбард и дождаться зарплаты через неделю. Так дело не пойдет. К концу последнего урока в голову пришла гениальная идея. Вареник! Сисадмин из-под трибун. Конечно, они не друзья: Мирон не заходил в интернет-кафе уже несколько месяцев, но все же! Детей спровадил пораньше, отдал ключ дежурным и со звонком сбежал по лестнице.       — Мирон Янович! — строго окрикнула его директриса. — Куда это вы так спешите?       — Домой, Белла Андреевна! Уроки кончились, — Мирон чувствовал, что работают какие-то подкорковые структуры подсознания, он себя вдруг ощутил пятиклассником.       — Я до вас дозвониться не могу.       — У меня телефон сломался!       — Одни руки ломают, вы — телефоны. Не школа, а сумасшедший дом. У нас дискотека сегодня для старшего звена. Вы знали?       — На педсовете обсуждали еще до каникул.       — Вам придется подежурить. Ларин не может, у него запрет от врача. Хованский… — Белла Андреевна замялась. — Мужчина нужен. Одного Юрия Олеговича на всех не хватит.       — Я сегодня не могу.       — Мирон Янович, вам и так делается столько преференций в этой школе…       — Хорошо, во сколько начало, у меня есть полчаса?       — Спортивный зал. В восемь.       — Я буду.       Белла Андреевна прижала руку к брошке на груди.       — Мирон Янович, я очень на вас надеюсь. Очень.       На улице было уже темно и короткий путь до стадиона таил в себе много опасностей: ямы, выбоины и даже возможный гоп-стоп. А так как взять с Мирона, кроме куртки с дырявым карманом, было нечего, могли и накостылять. Пришлось сделать крюк: вдоль косеньких палаточек, где, несмотря на наступление темноты, еще торговали при свете налобных фонариков.       Пейзажной доминантой была не по-здешнему яркая «Десяточка». Около ступенек толпились школьники.       — Здрасьте! Здрасьте! — зашелестело не очень уверенно.       Мирон прищурился: очки все-таки были жутко неудобными. Его и Оксанины десятиклассники полировали спинами перила.       — Что расселись тут, как грачи? — прикрикнула на них вышедшая из «Десяточки» покупательница. Толпа расступилась, давая дорогу, и сомкнулась вновь.       — Сигареты есть? — спросил Мирон, понимая, что ниже падать некуда, но если он не покурит, то начнет убивать.       — Ждем! — показали на дверь. — Нам не продают.       — К дискачу готовитесь?       — Ага! — ответил кто-то из толпы. На него шикнули: «Не пали контору».       — На входе Тиньковский стоять будет, так что аккуратнее.       — Мы не дураки, так-то нести в открытую. Через бабский тубзик потащим на первом этаже. Там окно не закрывается.       Не хотела Белла проблем, не проводила бы эти танцы каждый месяц, где каждый раз кто-то кому-то бил морду, блевал по углам, или пацаны забивали стрелку у спортзала.       Из «Десяточки» вышло несколько покупателей, толпа, как море, нахлынула на них.       — «Отвертка»! «Отвертка» моя!       — У тебя «Ягуар» был!       — По одному можно? — знакомый гнусоватый голос. Карелин, конечно, кто еще пойдет покупать малолеткам выпивку.       — Слав, дай сигаретку! — попросил кто-то и, получив желаемое, закричал: — Мирон Янович! Вот, держите!       Мирону передали заветную палочку смерти. Вывеска освещала Карелина так, как будто у него над головой нимб. Кормилец. Чудо о пяти бутылках пива и двух пачках сигарет.              На стадион Мирон зашел с центрального входа. Знакомый полуподвал дыхнул сразу воспоминаниями: вот тут он вел разговоры с Машей, надеялся, впадал в отчаянье, радовался, ругался, нашел друга — Диму. И все благодаря трем рядам компьютеров. Сюжет с закладками начинался здесь же. Мало кто искал дозу на заброшенном заводе советских времен.       Компьютеры жужжали. Пахло теплым пластиком, немного потом и сыростью, а еще почему-то жженым сахаром. Мирон подошел к стеклянной перегородочке. Вареника там не было. Вместо него сидел какой-то юнец в футболке с надписью «Сисьадмин» и проходил «Цитадель Ледяной Короны».       — Добрый вечер, — начал Мирон, надеясь, что это ошибка и Валера в футболке Infected Mushroom выйдет из подсобки.       — Прайс вон там, — парень даже не оторвался от монитора.       — А где Валера?       — В Москву уехал.       — Надолго?       — Навсегда.       В животе ухнуло.       — Как навсегда?       Парень поднял глаза:       — Он что, тебе денег должен?       Мирон моргнул, а ведь это идея:       — Ага, должен.       — Ну, значит, не отдаст.       — А ты мне пятьсот рублей не одолжишь? — Мирон ниже еще не опускался.       — Чел, — новый админ наконец поднял на него глаза, — ты что борзый такой? У меня тут не ломбард. Иди давай и смотри не сопри чего, тут камеры, и я ментам сразу сдам.       Мирон поднял руки, показывая, что даже и не собирался. Надо было украсть хотя бы мышку. Просто из вредности.       До школы он дошёл в режиме зомби. Досмотр шел полным ходом. Тиньковский и охранник заставлял школьников выворачивать карманы и отбирал даже безобидные жевательные резинки. Улов настоящей запрещенки был небольшой: пара пачек сигарет и бутылка энергетика. Начало дискотеки грозило затянуться. Мирон вздохнул:       — Пойдемте. Тут ловить нечего. Они через женский туалет на первом этаже потащат.       Тиньковский живо отреагировал:       — Откуда информация?       — Связи, — ответил Мирон, ощущая, что погружается в какой-то нуарный фильм.       По-военному бодро дошли до точки проникновения диверсионного отряда. Туалет — ряд кабинок без дверей. Окна на первом этаже были снаружи затянуты сеткой. Тиньковский открыл окно, толкнул сетку, та отодвинулась сантиметров на тридцать.       — Так, недоработка. Бутылку точно хватит просунуть. Подождем.       — Тут? Увидят, — Мирон надеялся, что завхоз, воспользовавшийся его информацией, проведет облаву сам.       Тиньковский вышел к умывальникам, достал из кармана связку ключей и открыл шкаф. Вернее, Мирон думал, что это шкаф, а оказалась почти кладовка, где стояли швабры, ведра, и на стуле висел халат уборщицы.       — Вам официальное приглашение нужно?       Мирон мотнул головой:       — В смысле?       — Засаду организуем здесь!       — Не проще ли подождать в коридоре?       — Вот видно, что в ваших этих заграницах нет военной кафедры. Вы будете тут. А я зайду с тыла, то есть с улицы. Замаскируюсь у черного хода. Изловим всех.       В кладовке пахло дезинфицирующим средством. У Мирона тут же заслезились глаза, и он начал чихать, не дай бог напугать девочку, которая придет попудрить носик. Зашумели. Мирон натянул на нос толстовку, чтобы не выдать себя раньше времени. Но по кафелю застучали шпильки:       — Расчёска есть?       — Блин, у меня стрелка на колготках.       — Видела, как Фефелова вырядилась?       — Зырь, у сестры взяла.       — «Мэйбелин»?       — Дай мне.       — У тебя болячка на губе.       — Дверь подержи, чтобы никто не зашел. Мне прокладку надо сменить.       — Сонька, говорят, с колледжным гуляет.       — Как же, нужна она кому. У нее в лифчике поролона три кг.       Мирон выслушивал школьные сплетни, заливаясь аллергическими слезами и соплями. Хотя под конец стало даже интересно.       — Англичанин правда собирается женится на Оксане?       — Хрен знает, но Ленка говорит, что скандалил он сильно.       — Скорая к нему приезжала?       — Таблеток наглотался.       — Я слышала, что вены резал.       — Вот это любовь, девочки. Вот это любовь.       И снова тишина. Мирона подмывало встать и уйти. Пусть Тиньковский сам кувыркается. Когда он уже решился покинуть укрытие, в туалет зашли.       — Бабы есть?       — Нет.       Заскрипело окно.       — Стоять на месте! — раздался на улице голос Тиньковского. — Вы окружены, сдавайтесь!       Беглецы буквально врезались в Мирона, уронили пакет. Два девятиклассника смотрели затравленными глазами.       — Я-то думал, вы… — сказал один, который стрелял у Карелина сигарету, — а вы-то так…       — Ноги в руки и бегом отсюда. Я вас не видел. Только пакет поставьте.       Дважды повторять не пришлось. Парни рванули со спринтерской скоростью. Мирон спрятал одну бутылку под толстовку. Тиньковский появился через несколько минут. Вид у него был обескураженный, видимо, никого поймать не удалось.       — Вы кого-то поймали? — спросил завхоз.       — Убежали. Не успел.       — Ну что вы за тютя, хоть разглядели кто?       Мирон показал на очки:       — Плохо вижу.       — То понос, то золотуха у вас.       Мирон пошел в учительскую. В спортзале включили колонки. Дискотека началась. Значит, у него есть хотя бы двадцать минут, прежде чем разогревшиеся школьники начнут хулиганить.       В учительской он открыл маленький холодильник, который прятался в тумбочке. Полки ломились остатками застолья. Мирон вытащил на свет божий богатства: пироги с капустой и яблоком, тарелки, затянутые пищевой пленкой, с остатками сыров, колбас и даже красной рыбы, коробочка с кусками торта. Бутылка пива оказалось весьма кстати. Наелся он впрок, почти до тошноты, хотелось расстегнуть болт на джинсах и сидеть так минут тридцать, но его скоро должны были хватиться. Мирон запихнул остатки еды обратно в холодильник, не делая попыток сделать как было. Долго крутил бутылку в руках, не зная, куда ее деть, потом аккуратно положил пустую тару в корзину для бумаг. Пусть уборщица гадает, кто из учителей расслабляется после рабочего дня.       «Как ты ни крути, но мы не пара, не пара, вот такая вот у нас запара, запара…» Музыка оглушала даже на подходе к спортивному залу, внутри орало, как будто это «Бергхайн», а не школьная дискотека. Свет был приглушен, под потолком крутился самодельный дискошар. Школьники терлись у стен, в центре извивалась, побросав сумочки, группка смелых десятиклассниц.       — Вот вы где! — школьная психологиня подхватила Мирона под руку. — А мы вас уже потеряли!       — Да я тут… — сытость была так сильна, что даже отмазку было придумывать лень.       — Вы в этих очках такой импозантный мужчина, — кричала ему в ухо психологиня, пытаясь заглушить музыку. — Вот посмотрите только на эту молодежь! Вот что с ней будет? Что за танцы, что за музыка?       Мирон покивал:       — Пойду патрулировать! — прокричал он в ответ.       — Давайте вместе!       Похоже, что охранник халатно отнесся к фейсконтролю, Мирон заметил студентов колледжа. Разгорячённые алкоголем молодые мужчины пришли сюда искать общества девушек и задирать мелкоту. Драка была просто неизбежна. В голове зазвучал голос Дроздова: «Вот Джарахов — маленький, но удаленький самец пытается втереться в кружок танцующих самочек, но те выталкивают нахала обратно к своим. Время белого танца еще не пришло. Гаснет свет, крутится диско шар, играет «Алешка». Альфа-самцов быстро расхватывают альфа-самки. Девочки попроще зовут оставшихся трезвых, омеги грустно хиккуют в своем углу. Некрасивые или считающие себя такими девушки уходят пудрить носик, чтобы не видеть чужого успеха».       Последние такты песни, диджей включает светомузыку и самый забойный танцевальный хит, чтобы ноги сами шли в пляс. Неудачники могут попрыгать, потрясти головой и продемонстрировать свою независимость.       Психологиня снова пыталась перекричать басы. Она тянула Мирона в коридор.       — Что случилось, Антонина Алексеевна?       — Я следила за девочками, когда они в туалет ходили.       Мирон кивнул: тут как на зоне. Надзиратель бдит, чтобы в туалетах не затевалась драки или мелкота не нюхала клей.       — Мне показалось, что я видела, как кто-то поднимался на второй этаж.       — Может быть, учитель? Уборщица?       — Парочка. Их нет уже десять минут. Пойдёмте проверим. Я одна боюсь.       — Вы их видели?       — Краем глаза, но это точно была парочка.       Мирону совершенно не хотелось идти вылавливать целующихся по темным рекреациями подростков. Антонина Алексеевна достала из кармана фонарик:       — Свет включать не будем.       Охота началась. Рекреации были пусты. Унизительная проверка туалетов. Мирон стучал, кашлял, опять стучал и потом только открывал дверь. Ни души.       — Не могли же они сквозь землю провалиться?       — Может, вам показалось?       — Мирон Янович, у меня такая профессия, что мне не кажется.       Антонина Алексеевна шла по этажу, толкая одну за другой двери кабинетов. Открыта была только вожатская, откуда брали аппаратуру. Но и там никого.       — Я знаю, где они! — психологиня посветила на покрашенную в цвет стен дверь черного хода. И Мирон точно знал, что эта дверь не заперта.       Чтобы стуком предупредить несчастных, Мирон попытался обогнать Антонину Алексеевну, но та оказалась проворней: распахнула дверь и направила в темноту луч. Зверь о двух спинах колыхался на ступеньках. Приспущенные с тощих ягодиц джинсы, задранная до шеи оранжевая футболка. Визг. Девушка с распавшимися по плечам волосами прикрывала ладонями грудь. Мирон успел заметить, что она еще в полностью застегнутых джинсах, и отвернулся.       — Полюбуйтесь, полюбуйтесь на них, Мирон Янович. Думаешь, ты на доску почета попал и тебе все можно, проходимец? Полюбуйтесь!       Антонина Алексеевна так громко кричала «Полюбуйтесь!» и тянула его за рукав, что Мирону пришлось повиноваться. Девушка, к счастью, уже успела натянуть рубашку в черно-розовую клетку. Карелин сидел на ступеньках и явно не понимал, что происходит: футболку он не одернул и джинсы не подтянул. Мирон-то знал, что Слава плохо переключается в такой обстановке.       — Устроили бордель!       Луч фонарика бил то в лицо Карелину, который щурился и молчал, то на начавшую плакать девушку. Она поднялась на ноги, придерживаясь за стену.        «Слава-Слава, что же ты наделал», — прошептал губами Мирон.       — Антонина Алексеевна, мне кажется, не стоит из этого делать драму. Оба участника совершеннолетние или, — Мирон внимательно поглядел на девушку, — находятся в возрасте согласия. Дело молодое. Предохраняются пусть, а мы пойдем!       От тирады психологини Мирон чуть не присел на лестницу рядом с Карелиным. В одну кучу смешались порочный Запад, целомудрие, телегония, вера наших отцов, подростковые беременности, разврат и сериалы по телевизору.       — Дом два устроили! Думаете, что отношения — это случка, как у собак? Кто вас воспитывал? С этим понятно, видели мы его мать. Но ты, Соня! Звони родителям! Немедленно.       Соня смотрела то на Антонину Алексеевну, то на Мирона, то искала защиты у безучастного Славы.       — Звони матери!       — Она на заработках.       — Приедет как миленькая. Дочь — шлюха! Доработалась.       — Не приедет, она ВНЖ ждет в Испании, и я туда уеду! — вдруг пискнула Соня.       — Проституткой работать?       — Консумация в клубах — это не проституция.       — Полы ты там будешь мыть! Какие тебе клубы, страшила, ты патлы свои видела? — психологиня схватила Соню за руку. Девушка не сопротивлялась. — Пошли, я расскажу, что тебя ждет! А вы, Мирон Янович, займитесь этим, — Антонина Алексеевна указала пальцем на Славу. — Решил, что ему все можно!       Карелин, шатаясь, встал, натянул вывернутую наизнанку клетчатую рубашку. Куртки на нем не было, наверное, цивильно повесил в раздевалку.       — Вы же не на лестнице сидеть собираетесь? Идите хотя бы в вожатскую, — Антонина Алексеевна волокла Соню в коридор.       — Пойдемте, Карелин.       Ни движения. Ни шороха. Антонина Алексеевна светила на них фонариком.       — Карелин.       Молчание.       — Слава! — и про себя: «Да вставай ты, идиота кусок, только нам завываний этой моралистки не хватало».       Карелин наконец-то соизволил двинуться.       — Я через часок зайду! Не миндальничайте с ним! — дала напутствие Антонина Алексеевна.       У Мирона вырвался стон:       — Слава, блядь, ты другого места и времени не нашел поебаться?       Вожатская была самым необычным местом в школе: вытянутая, непохожая на класс, скорее на театральную гримерку. Чего тут только не было: висели на рейлах костюмы, вдоль стен стояли декорации к спектаклям, на широком диване валялись чьи-то куртки и украшения к празднику урожая, делил комнату на две части широкий стеллаж, забитый книгами, а у окна примостился письменный стол, где делали афиши и стенгазеты.       Слава плюхнулся на диван прямо поверх реквизита. Мирон снял куртку, бросил на заваленный ватманами стол. Он вдруг вспомнил, как на праздник урожая баянистка прятала сигареты на полках. Между русскими народными потешками и биографией Павлика Морозова лежала коричневая пачка «Тройки». Как мало нужно человеку для счастья, еще каких-то двое суток назад курить такое было дном, но из нынешней позиции было видно, что до дна еще есть куда лететь. Музыка из спортивного зала в вожатскую почти не доносилась. Прекрасный выдался бы вечер, если бы не…       — Слава, ну что ты творишь? Только у тебя все наладилось, и опять мараешь репутацию. Сейчас Белле стуканут, и начнется. Ты домой ее позвать не мог? Или заводит в общественных местах трахаться? — последнее было уже лишним, но вырвалось само собой. Пришлось подсластить пилюлю: — Ты же, блин, лауреат! Тебе к экзамену надо готовиться…       Слава, развалившись на тряпье, лениво копал ногой линолеум. Ни стресса, ни раскаянья он не проявлял. Полное равнодушие, такое же, как у Мирона после ночи с Наташей. Разница была только в одном.       — Она совершеннолетняя? Нам ментов тут не ждать? — вообще он смутно представлял, как устроена эта часть жизни во Второй Имперской федерации. Везут ли жертву в полицию или больницу, может быть, вызывают социальные службы. Десятый класс — это сколько лет, или девушка из одиннадцатого? Тут же четвертый класс, кажется, отменили. Пятнадцать? — У вас все добровольно было?       Карелин вдруг пружинисто встал одним слитным движением. «Не так уж он и пьян, — подумал Мирон. — Или не пьян вообще». Слава смотрел прямо на него. Дуэль взглядов устраивать не хотелось, Мирон отвернулся к окну, чиркнул спичкой. Слава пошел к двери.       — Эй, ты хоть для проформы отсиди тут пять минут и изобрази раскаяние!       Карелин сунул что-то в карман и сказал:       — Я с вас охуеваю просто, Мирон Янович.       — Правильно говорить «охуевать от кого-то». Родную речь надо любить.       — Еблю вы мне сегодня обломали, я Соню три дня окучивал, а у нее то месяки, то бабка дома, то вы, блядь, ошиваетесь! Ни себе, не людям!       — Ничего, дело молодое. Помиритесь.       — Яйца-то звенят.       Мирон стряхнул пепел в металлическую банку из-под кофе. Никто никогда такой кофе не пил, его даже нигде не продавали, но почти на каждом подоконнике Усть-Рыбинска, да и всей Второй Имперской, мостилась такая баночка с окурками. Мирон не понял, как получилось, что он бедрами въехал в подоконник, лбом бухнулся о стекло. Левую руку пронзила боль, а правая с сигаретой болталась в открытом окне.       Карелин держал крепко.       — Ты чего? — Мирон не был напуган, просто он не ожидал этого от Славы, который в его отношении занимал позицию «боясь соприкоснуться рукавами». — Пусти, додик, несмешно.       — Не взлетим, так поплаваем, а? — прогнусавил Карелин и почти уложил Мирона животом на подоконник. — Какая, блядь, разница, в сущности, кого ебать. Вы вроде не ломака.       Мирон почувствовал, как с него стягивают джинсы. По старой скейтерской традиции ремень он не носил. Толстовка задралась.       — Ты накурился, что ли? — тут Мирон уже стал пытаться выкрутиться, но безуспешно, а от боли в левой руке выступили слезы. Вжикнула молния. Наконец стало страшно. — Это несмешно. Я орать буду.       Карелин заорал так, что еще чуть громче и стекла полетят:       — Всем по хую!       Мирона возили как котенка по подоконнику, пытаясь обездвижить. Несколько раз прицельно долбанули виском о раму, очки отлетели куда-то на пол. Мирон правым локтем пытался заехать по противнику, когда почувствовал, как будто сзади на шее сомкнулся капкан. Слава змеенышем впился ему в загривок, раз, два, не сбросишь. Вроде челюсти разжал и опять. Это придало Мирону сил, он извернулся, пнул Славу ногой. Хватка ослабла, Мирон отскочил дивану, еще прыжок и наконец-то дверь. Он толкнул ее, потянул на себя, опять толкнул. Закрыто.       — Зря стараетесь. Ключик-то у меня! — Карелин похлопал себя по карману.       — Что, Слава, либидо взыграло, да? Решил уничтожить отцовскую фигуру и возвыситься? А вот хуй тебе…       — Да какой вы мне отец? Училка четырехглазая. Выебать и забыть.       Мирон стратегически пытался выбрать место, откуда достать его будет не так просто. Главное, не подпустить к себе на длину удара. Под руку попалась трехногая табуретка-реквизит. Слишком легкая для обороны — ножки пластиковые. Мирон швырнул ее и совершенно позорно промазал. Со стеллажа посыпались книги.       — Зря дергаетесь, Мирон Янович, вон, казенное имущество портите, — голос у Славы изменился, стал глубоким и угрожающим: — Добром ложись и ножки раздвигай, а то шнобель твой помну жидовский. Кровью захлебнешься.       — Смотри, как бы тебе твой пятачок между глаз не вдавили, вырожденец хабаровский. Ты не то что английский не выучишь, ты по-русски говорить не способен, — а в голове было: «Второй этаж — это не так высоко, максимум ногу сломаю. А можно просто на карниз выскочить».       Слава кинулся: разъяренные два метра. Рокировка. Прекрасно. Надо подманить его ближе и толкнуть стеллаж. Дайте мне точку опоры, и я переверну мир.       В дверь стучали. Вернее будет сказать — долбили. Интересно, давно?       — Мирон Янович! Мирон Янович! Драка!       Слава замер, как гигантский тушканчик, прислушиваясь.       — Дверь открой, буратино.       — Да я тебе пасть зажму и выебу.       — И поедешь в заведение с мягкими стенами, это похуже тюрьмы будет.       В дверь заколотили еще настойчивей. Мирон подтянул штаны.       В коридоре было сумрачно. Без очков кругом плавали тени. Мирон чувствовал себя неловко и неуютно: он пару раз запнулся на лестнице, но найти очки ему не дали. По шее сзади, кажется, текла кровь, а может, это сохла Карелинская слюна. Антонина Алексеевна что-то сумбурно объясняла про падение нравов и что Сонина бабушка еще хуже внучки.       Красная босоножка лежала у лестницы, аккуратно стояли вдоль стены сумочки. Около спортивного зала, где гремела дискотека, дрались не мальчики, не парни, а полдюжины девочек таскали друг друга за волосы.       — Дуры, разошлись! — гаркнул Джарахов. Он и несколько других парней из колледжа стояли поодаль и с интересом наблюдали за происходящим. Рядом причитала уборщица, но близко из опасения получить тумаков не подходила:       — Что это за безобразие? В мое время мальчики дрались за девочек, а не наоборот.       — Делать нам больше нечего, — съязвил Джарахов, но как-то виновато.       Одна девушка вдруг заплакала и начала звать маму. Насилие остановилось само.       — Ты мне ноготь сломала!       — Ты мне щеку поцарапала!       — Мирон Янович, — призвала его психологиня, — скажите что-нибудь как мужчина.       Мирон щурился и не мог взять в толк, почему его слова «как мужчины» должны быть восприняты школьницами как-то особенно:       — Насилие не выход, надо уметь разговаривать, решать проблемы без рукоприкладства.       По коридору продефилировал Карелин.       — Славян, ты с техникой поможешь? — обратился Джарахов, но Слава то ли сделал вид, то ли правда никого вокруг не замечал.       Тем временем разборка продолжалась:       — Это ваши студенты виноваты! — одна из девушек показала на парней.       Джарахов и несколько его приятелей, не добившись внимания топовых одиннадцатиклассниц, решили позаигрывать, а вернее, подразнить «мелочь». Девочки же приняли ухаживания серьезно, но не смогли поделить «сферы влияния». Слово за слово, и началась драка. Завуч и психологиня ругались на все лады, но никто не спешил звать Тиньковского, звонить Белле Андреевне или родителям провинившихся. Завуч обратилась к девочкам:       — Вам надо помириться и не провоцировать мальчиков.       — Это они нас провоцировали!       — Не говори глупости! — цыкнула психологиня. — Вы же девушки! Нужно вести себя мудрее, быть выше этого! Вам еще рожать!       — Мирон Янович, вы же поговорите потом с ребятами как мужчина? Мужчина — это от слова муж, мужественность. А в женщине мужественности нет. Зато есть мягкость. А вы драться.       — Отчитайте их, Мирон Янович, — прошептала завуч, — и мы их отпустим. — Завуч и психологиня боялись навлечь на себя гнев директрисы.       Мирон прошептал в ответ:       — Антонина Алексеевна пусть отчитывает, у нее и диплом по специальности, и стаж больше.       В спортзале отыграл последний медляк. Дети бросились к раздевалкам: делили шапки, переобували сменку, пили из фонтанчиков, кто-то искал помаду сестры. Все это Мирон слышал, но почти не видел. Без очков он до дома не дойдет. Он поднялся в вожатскую. Долго искал выключатель. Страха не было: устал, день был тяжелый, злился на Хованского. Куртка так и осталась лежать на столе. Поднял табуретку, закрыл окно, убрал пачку «Тройки» обратно к Павлику Морозову.       Накрыло Мирона, когда он ощупывал плинтуса, молясь всем богам, чтобы очки не разбились. Жить вслепую не хотелось. Под руки попадались то книжка, то теннисный мячик, то пластиковая дудочка. Кисточка, карандаш, засохшая акварель, листок с карикатурой. Страх пришел с дрожью. По телу будто пустили ток. Пришлось ухватиться за стол и побороться с желанием под него не залезть. Шаги. Ах, вернулся, решил продолжить. Мирон нащупал в кармане ключи, бой так бой. Пусть думает, что я его не слышу, подойдет ближе, тут-то я ему мордочку попорчу.       — Ну ты, ловчей держи! Что я один пру эту бандуру? — голос Джарахова доносился издалека.       В ушах стучало. Мирон поднялся. Джарахов с Филипповым тащили колонку.       — О, Мирон Янович! Карелина не видели? Он нам помогать с аппаратурой должен был, но слился куда-то.       — Не видел, — Мирона мутило, как тогда от давления.       — С вами все в порядке? — кажется, это был Афонин.       — Очки… упали… тут… не могу найти, — Мирон рванул створку окна. Холодный воздух. Стало чуть легче.       — Ща найдем, — Джарахов полез куда-то к декорациям.       — Эти? — Афонин сунул ему в руки нечто пластиковое, Мирон попытался водрузить это на нос, но лучше видеть не стал. Паническая атака держала его в когтях.       — Это реквизит, — и поиски продолжились.       — Нашел, вот! Мирон Янович, пятерочку поставите? — кто-то пытался выслужиться.       Мирон надел очки и пошел прочь. С ним, кажется, прощались. Он даже не поблагодарил. На воздухе стало легче. Мирон встал под фонарем: если что случится — охранник увидит. Страх ушел, тело стало вялым. Надо домой. «Он знает, где ты живешь», — шептало подсознание. «Дома ни копейки, утром жрать нечего будет», — пытался вернуться к насущному голос разума. Мирон старательно выбирал освещенный путь. Не то чтобы он чего-то боялся, он был собран и деловит, но драться в темной подворотне не хотелось. Если уж бить, то хоть видеть куда. А ещё у подъезда в это время толпа собачников. Ну а если захочет встретить на этаже — объясним молодому человеку, что он не прав. Да и не придет он. Это была так, единичная вспышка фрустрированного пэтэушника.       Мирон не заметил, как дошел до гнилушек. Вернее, до того, что от них осталось: огромный пустырь, окруженный забором, к которому жался последний двухэтажный барак. Стены покосились, но жизнь в нем еще теплилась, по крайней мере, свет в окнах горел. Навстречу Мирону тащил пакет из «Десяточки» пацан в безразмерном худи и по виду в отцовской куртке. За бутылкой бате, наверное, бегал. Мирон чуть посторонился: тротуар тут был узенький, кроссовки пачкать не хотелось. Пацан остановился и спросил женским голосом:       — Мирон?       — Я тебя знаю?       «Пацан» мотнул головой, откидывая капюшон. Оксана. Выглядела она очень необычно: остриженная под мальчика, без косметики и неожиданно красивая.       — Ты не поможешь? — она протянула пакет.       — Да, конечно, — Мирон прекратил пялиться, — давай я провожу.       — Мне недалеко, — Оксана показала освободившейся здоровой рукой на гнилушки. — Вот, выделили квартиру. Обживаюсь.       Мирон придержал дверь. Все те же нотки плесени, пота, бочковой капусты и жареной картошки.       — Мне на второй.       — Да уж, местечко, — Мирон пытался понять, во что он вляпался рукой, дотронувшись до перил. — Ну ничего, я уеду, тебе отдадут мою квартирку.       — Нет, твою квартиру Ларин потребовал, а я в гнилушке до конца срока.       — Ее не будут сносить?       — Представляешь, нет, землю под этим бараком кто-то в девяностые еще приватизировал, а собственник теперь то ли на Мальдивах, то ли на Сейшелах живет.        Оксана одной рукой справилась с навесным замком. Дверь закрывалась на него.       — До кухни донесешь? Не разувайся, я тут не мыла. Меня выписали три часа назад.       По квартире стояли «спекулянтские» сумки. Все кругом имело самый удручающий вид: горбатый, драный линолеум, поклеенные газетами стены, даже лампочки, кажется, были не везде.       — А что со старым жильем? Тебя Белла из той квартиры выселила? Это не из-за меня?       — Та квартира бывшего. У него новая девушка. Так что пока я в больнице была, они вещи собрали. Спасибо, не пришлось мучиться с переездом, — пояснила Оксана. — Теперь, правда, не знаю, ни где трусы, ни где посуда.       — Тебе нужна помощь? — Мирон предложил совершенно искренне.       — Клопов и тараканов завтра потравят, — Оксана отвечала голосом совершенно смирившегося человека. — Шторы повесишь? А то с дороги все видно. Дом-то в низине.       Оксана долго шуршала сумками, наконец нашла большой пакет, достала белое полотно в мелкую ромашку.       — Вот кухонные. Тюль я потом, сама. Окна еще надо вымыть.       Мирон поставил табуретку на стол, закинул шторы на плечо и полез. Конструкция шаталась, пол был неровный, а потолок — высоко. Еще одним испытанием оказались советские крючки, на которые штору надо было зацепить.       — А что у тебя с лицом? — спросил Оксана.       — Скула? — машинально спросил Мирон. Внимание уходило на другое: петельки были такие крошечные, что попасть в них крючком было сложно. — Это я детишек разнимал.       — Да у тебя не только скула.       Мирон потрогал левую щеку, стало больно.       — У тебя ссадина на всю левую сторону.       — Впечатался во что-то, когда колонки таскал, — не отвечать же «Это меня Карелин лицом по подоконнику возил, пытаясь изнасиловать».       — Ты из школы так поздно?       — Охранял дискотеку. Без тебя как в аду, пашу в две смены.       — Тебе еще дней десять одному пахать. Мне швы только через неделю снимут, а потом, может быть, вторую операцию придется, и тогда до января.       — Пиздец, — Мирону было жалко Оксану, но себя стало еще жальче. За две недели милые детишки костей от него не оставят. И на улице этот невыносимый ноябрь: темно, холодно и никакой надежды на весну.       — Как там Белла? Ей-то хуже всех: такой падеж среди педсостава, — посочувствовала Оксана. — Ларин на больничном до конца декабря, со мной непонятно, ты уезжаешь, а Хованский вообще не вернется. После такого справку о вменяемости ему ни один психиатр не даст.       — Чего? — Мирон все еще сражался со шторой, остался последний крючок.       — Юра в реанимации, но вроде стабилен. Он вены вчера вскрыл. В школе не пошли слухи? Он в запое всю неделю был. Домой пришел прощения просить. Вера — добрая душа, договорились, что он покапается и будут ребенка заводить к весне. Ночью проснулась, а он лежит в ванной.       Мирону стало стыдно, что он весь день плохо думал о Хованском. Потом стало страшно. Ведь он видел, как плохо было Юре, как он мучился, как пытался что-то объяснить, или это был крик о помощи. Мирон покачнулся, табуретка изменила центр тяжести, и он полетел вниз. Штору из рук не выпустил. Затрещала рвущаяся ткань. Грохнул карниз. Угол стола прошел в сантиметре от виска. Очки брызнули стеклом по полу. Оксана вскрикнула. Мирон поднимался медленно, левая рука не двигалась.        — У тебя правая — у меня левая, — пошутил он, стараясь не кривиться от боли.       

***

      Просыпаться на своем белье, а не на больничном, — счастье. Спать на диване, а не на матрасе с клопами, — прекрасно. Знать, что в ванной горячая вода, только краник поверни, — чудо чудное. Оксана потянулась, стараясь не тревожить больную руку. Ноябрьское небо заглядывало в окно девятого этажа. Жизнь — вечная школа. Никуда не идти, а встает как по будильнику.       Мобильник тренькнул эсэмэской: «Это не перелом, а трещина. Дали неделю отгула», — и следом смайлик с припиской: «Надеюсь, не разбудил». Оксана отдала Мирону вчера свой копеечный больничный мобильник, когда он пихал ей в руки ключи от своей квартиры.       — Слушай, тут просто невозможно жить. У меня есть тахта, я посплю на ней, а ты на диване. Возьми с собой что надо. У меня по-холостяцки все.       И в этом Мирон не соврал. К уюту он явно не стремился: ни штор, ни каких милых вещиц; в одной комнате что-то типа кабинета — два стола и стопка книг, в другой диван и тахта. Чистая кухня, ванна без потеков ржавчины. Непохоже, чтобы тут бывали другие женщины. Это было немного приятно. Не одна она одна. Одиночество — это страшно. «Лучше плохенький, но свой, — так мама говорила. — Носом не води, ты что, самая красивая или богатая? Принца не жди, не принцесса, поди. На мою однушку можешь не рассчитывать. Баба должна к мужу уходить, квартира брату пойдет, как женится».       Оксана долго выбирала, где постелить: на диване или на тахте. Диван — это уж как-то совсем приглашающе, мол, ложись со мной. Мирон не выглядел как тот, кто полезет без приглашения, но все же это его дом, и у них уже все было. Но сейчас не хотелось.       Мирон позвонил в одиннадцатом часу:       — Представляешь, рентген сломался. Меня и еще пятерых бедолаг в райцентр повезут. Дождемся скорую с вызова и поедем.       У Мирона в квартире не было ни одного зеркала. К ним Оксане еще с больницы было сложно привыкнуть. В то утро машинкой медсестра стригла в коридоре дедушку. Муж звонил второй день, его новая пассия хотела скорее вселиться в квартиру. Машина — единственное, что давало чувство свободы, — разбита и восстановлению не подлежит. Кредит за нее только в августе закрыла. Звонила мама, долго выговаривала в трубку, даже не пытаясь изобразить сочувствие: «Ксаночка, ну как же так, ну почему ты такая у меня бедовая?» Хотелось ответить: «Да, мама, бедовая. Что ж ты ко мне поехала? Почему тебе в Москве операцию не делалось? Привези-увези, в гостинице жить не буду. Траты-траты-траты».       Рука ныла после операции, а медсестра не давала даже анальгина. Звонила Белла, сухо уточнила про больничный. Потом опять муж проклинал, что она мешает его личной жизни. За ним объявился брат, писал, не одолжит ли она ему денег до получки. Оксана ощущала себя лишней, ненужной, никчемной и ничтожной. Добило зеркало в туалете. В отражении была старуха: лицо осунулось, под глазами — морщины, на голове сбились в колтун волосы. «Что ты у меня такая растрепа?» Расческой дернула раз, потом два, выступили слезы… Машинка так заманчиво лежала на краю раковины. Зачем быть красивой в двадцать пять? Для кого? Машинка стригла, Оксана выла.       Главврача долго пришлось убеждать, что не надо звать психиатра. Просто это капсулы наращённых волос расплавились, и их уже не снять. У нее дома есть парик. И нет, она не сумасшедшая, не надо ее привязывать.       На кухне все-таки нашлись остатки кофе, хотя сахара не было. Ничего, это полезно для фигуры. Мирон честно предупредил, что еды дома нет. Надо хоть гречки купить, сделать её с молоком и сахаром. Как в детском саду. Вот бы туда вернуться, и чтобы вечером подольше никто не забирал.       Пока рука в гипсе, самой лифчик не застегнуть, в узкое пальто руку не пристроишь. Хорошо, Вера отдала ей старые Юрины худи и куртку. Если натянуть поглубже капюшон, то есть шанс, что по дороге ее никто не узнает.       Свет на площадке уже не горел, значит, уже девятый час. В сумерках одной рукой закрывать незнакомый замок было неудобно       — Эй, парень! — мужской окрик, ключи выскользнули на пол. Оксана присела, чтобы их поднять, и в этот момент над ней нависло что-то большое и страшное.       — Что, челик, на у р о к и ходишь? — пахнуло алкоголем и сигаретами.       Отбросило куда-то в тринадцать лет, когда отцовские собутыльники продолжали тереться у квартиры даже после похорон. Оксана медленно поднялась и повернулась.       Слава Карелин был вызывающе плохим студентом. Мальчик, который отрывает крылышки бабочек и ест червей на потеху публике. Он балагурил, шутил и вел себя как клоун. Раздражал. Сейчас Оксана видела перед собой перекошенное, злое, жестокое лицо. Кажется, Карелин был готов ее ударить, но всего лишь потянул за капюшон:       — Гюльчатай, открой личико. Ишь, помоложе, — и вдруг попятился. — Оксана Викторовна?       — Карелин?       — Оксана Викторовна? — повторил он, отступая, запнулся. Со звоном полетели куда-то вниз бутылки.       — Чего тебе?       — Худи, чисто пацан. Думал, ему такие… Я вас принял за другого.       — За кого?       Слава молчал и моргал.       — Что-то ты сегодня не разговорчив, — Оксана нажала кнопку лифта.       — Вы, значит, с Мироном Яновичем…       Ну, только этого не хватало. Оксана строго спросила:       — Ты что здесь делаешь?       Лифт приехал.       — Да мне… я… До свидания, Оксана Викторовна.       Карелин подошел к квартире, но в лифт не заходил, как будто ждал, пока он уедет.       — А ты, что ли, пешком пойдешь?       — Мне Мирону Яновичу тест надо отдать. Я ж работаю, не всегда пары посещаю.       — Его дома нет, — ну, распустил Мирон своих подопечных, заявляются ни свет ни заря.       Слава просунулся в лифт:       — В смысле?       — Нет его дома.       — Я тут с четырех… А когда он будет?       — Мирон Янович в больнице.       — Сердце?       Нет, ну это просто ни в какие ворота.       — Карелин, тебе какое дело? Ты что, врач? Тебе эпикриз не предоставить?       Двери закрывались, прекращая неприятный разговор, но Карелин вдруг просунул ногу. Створки поехали обратно. С сумасшедшими или укуренными не спорят.       — Перелом и сотрясение у Мирона Яновича, — преувеличила Оксана. — Так что беспокоить его не надо.       Лифт пытался закрыться и снова открывался. Карелин будто не чувствовал.       Оксана прикрикнула:       — Ну, сколько стоять будешь?       — Как же так… Вроде бы несильно приложил, — Карелин наконец-то соизволил войти в лифт целиком.       — Что ты там бормочешь? — Оксана со всей силы жала на кнопку первого.       — А он где, Мирон Янович? В нашей больнице?       — Нет, в райцентре.       — Там их две. В какой из?       — Ты ему туда тест собрался везти? Мне оставь. И не надо никаких визитов и делегаций, знаю я вас, только бы не учиться.       Лифт наконец-то тронулся.       — Так тест ты мне оставишь?       — Нет, мне на словах надо было. Да уже неважно… — Карелин смотрел куда-то вверх, спокойный и скорбный.       Оксана решила сменить гнев на милость:       — Не переживай ты так. Сдашь ты свои долги. Мирон Янович к тебе всегда по-хорошему. Все знают, что ты у него в любимчиках.       Карелин сморщил лицо, как будто то ли лимон проглотил, то ли рыдать собрался:       — Вы ему не говорите, что я приходил. Неудобно получилось. Не надо, хорошо?       Слава вышел из лифта первый, наплевав на субординацию или элементарную галантность. Шандарахнул рукой по кнопке. Подъездная дверь обиженно запищала.       — Ух, ё-ё-ё…       Где вчера была грязь и изуродованный газон, теперь было белым-бело. Снег закрыл все окружающее уродство, припорошил машины, улегся пуховыми подушками на деревья. Из-за тяжелого еще ночного облака, как из-под подушки, выглянул красный глаз зимнего солнца. Воздух тут же зазолотился снежной пылью. Ушла грязная осень. Настало царство зимы.