Unable to stay. Unwilling to leave.

10 апреля 1912г.

«Leaving port»

Утро 10 апреля 1912-го года выдалось холодным, но солнечным. Около одиннадцати часов поезд «Уайт Стар Лайн», доставивший пассажиров первого класса, прибыл в док Саутгемптона, где был пришвартован роскошный трансатлантический лайнер. Стальной корпус корабля, свежевыкрашенного черной и белой краской, с развевавшимся на флагштоке знаменем Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, сиял своей новизной. «Титаник» поражал удивительной мощью. Из труб травили пар, в последний раз проверяли крепления и натянутость лееров. В топки котлов забрасывали уголь, который должен был запустить паровые двигатели. Лайнер принадлежал судоходной компании, владельцем которой был немолодой англичанин Брюс Исмей. По девяти приставленным сходням поднимались леди и джентльмены, которых встречали два стюарда, проверявшие билеты и записывавшие имена пассажиров. Лица, имеющие билеты первого класса, пропускались вне очереди: красавцы-щеголи в дорогих костюмах и котелках, женщины, одетые по последней моде в свои лучшие повседневные платья с расшитыми сумочками в руках, в которые помещались разве что пудреница и мундштук. Пассажиры второго класса толкались в очередях, пока их имена сверяли со списком, и только потом они могли оказаться на борту роскошного судна. Одетые просто, но прилично, они уступали элите, однако вызывали уважение. Или просто не привлекали к себе никакого внимания. Мужчины, женщины и дети из третьего класса, бедные, едва ли не нищие рабочие и трудяги, ютились в толпе, пока ожидали своей очереди на санитарном контроле. Пассажиров, у которых находили вшей или блох, на борт не допускали. — Джон, дорогой, ты уверен, что это хорошая идея — плыть на корабле в его первый вояж через Атлантику? — молодая беременная женщина улыбнулась своему мужу. — Как меня заверил мистер Исмей, нет в мире более надежного судна, чем «Титаник», — сказал Джонатан Уотсон, ободряюще погладив жену по запястью. — Простите, вашу машину нужно зарегистрировать у главного терминала, сэр, — обратился к мужчине один из стюардов. — Быть может, вы сами сможете с этим разобраться? — он улыбнулся и аккуратно протянул юноше сложенную вдвое купюру. — Будет сделано, сэр! В 11:50 судовой гудок оповестил пассажиров о скором отправлении. Борт лайнера стали покидать журналисты, портовые чиновники и провожающие. Всё было готово к выходу в рейс: старший и второй помощники капитана, Генри Уайлд и Чарльз Лайтоллер заняли свои места, как и Уильям Мердок, первый помощник капитана, стоявший на корме. Бригада из пятнадцати человек на пристани приготовилась отдать швартовы. Люди стояли на палубе, крича и смеясь, вскидывали свои шляпы вверх, прощаясь с теми, кто был им дорог, с теми, кого они совершенно не знали. Фотографы запечатлевали момент первого отплытия стального гиганта. «Подать буксиры! Отдать швартовы!» На причале отдали швартовы и шесть буксиров, принявшие тросы, стали выводить роскошный лайнер в фарватер реки Тест. Они тянули его вперед, навстречу открытому океану, Новому свету и к будущему, полному надежд. «Малый вперед!» «Титаник» медленно вышел из Саутгемптонского залива в пролив Солент, огибая остров Уайт с восточной стороны, чудом избежав столкновения с пароходами «Нью-Йорк» и «Оушеник». Лайнер шел на малом ходу со спущенными до ватерлинии якорями. С мостика в машинное отделение передали приказ увеличить количество узлов, и «Титаник» взял курс на юг, к берегам Франции. Паровые двигатели набирали скорость, постепенно разгоняя его, и мерно стучали, как гулкое живое сердце. Лайнер шел на средней скорости, и трубы начали коптить. Вибрация от движения плавно заполняла всё пространство движущегося судна, и, казалось, что она проникает глубже, в тело каждого. Пахло свежей краской, морским ветром и солью. «Титаник» все называли сказочным кораблем. Таким он и был на самом деле. Для пассажиров уже были поданы плотные вторые завтраки. Филе лосося с огурцом и соусом муслин, бокал белого вина для первого класса. В ресторанном зале собрались несколько сотен человек, решивших побеседовать и отметить свою встречу, выпить за крещение корабля. Среди них был Джонатан с молодой женой, что понесла несколько месяцев назад, Томас Эндрюс, инженер и техник, спроектировавший лайнер, Брюс Исмей и супруги Штраус. — Говорят, этот лайнер непотопляем, мистер Эндрюс, — сказал Уотсон, посмотрев на инженера внимательным взглядом. — Даже сам Господь не сможет пустить его ко дну! — усмехнулся Брюс Исмей, пригубив вина из своего бокала. — Это самое крупное средство передвижения из всех, когда-либо созданных человеком. — Мистер Исмей захотел создать пароход, настолько роскошно обустроенный, чтобы ни один другой не смог сравниться с ним. И вот — он перед вами. Воплощение его идей, — кивнул инженер, вежливо улыбнувшись. — Довольно самоуверенно, мистер Исмей, но, смею заметить, лайнер действительно производит непередаваемое впечатление. — А кто придумал название «Титаник»? — решила принять участие в разговоре юная леди Уотсон. — По правде говоря, это была моя идея, — кивнул бывший владелец компании «Уайт Стар». — Ведь корабль настолько роскошен, что, если не сравнить с богами, то с титанами, возможно, самое то. — Вы, безусловно, правы, мистер Исмей. Время близилось к окончанию обеда, а потому мужчины оставили дам и удалились в курительную комнату, чтобы выпить по бокалу изысканного бренди, разговаривая о последних политических и экономических новостях, сыграть в покер и обсудить ведение бизнеса. Джонатан Уотсон решил отвлечься от забот и не стал принимать участие в великосветских беседах. Он остановился у незастекленной части палубы «А» и незаметно улыбнулся своим мыслям, смотря на водную гладь, залитую солнечным светом. И пусть он слепил глаза, играл бликами на голубой радужке и заставлял щуриться, но был теплым и согревающим. Холодный ветер кружил по палубе, шелестя юбками дам и играя с полами пиджаков, уносил вдаль дым, который струился от зажженной сигареты Джонатана. Англичанин медленно шел, думая о своем, и очнулся от мыслей, лишь когда очередной порыв сорвал с его головы шляпу, но бросаться за ней было крайне неприлично. По счастливой случайности та оказалась поймана и взята в плен пальцев красивого высокого юноши, одетого в фирменную темно-синюю форму. — Осторожнее, сегодня очень ветрено, — произнес офицер и протянул мужчине головной убор. — Не простудитесь, сэр, — улыбнулся он. В серо-зеленых глазах играли смешинки и блики, отражавшиеся от водной глади. — Благодарю вас, — кивнул Уотсон. — Шерлок Холмс, сэр. Третий помощник капитана Смита. У него были серо-зеленые глаза, острые, высокие, очерченные скулы и полные губы. Темные кудрявые волосы узкоплечего подтянутого красавца были аккуратно уложены, хотя темно-синяя фуражка не давала возможности разглядеть, как именно. Над Ла-Маншем стояла пасмурная и ветреная погода. «Титаник» встал на якорь посреди бухты Шербура в половину седьмого вечера, поскольку для него не нашлось подходящего причала. Небольшой пароход «Номадик» доставил пассажиров и почтовый груз за полтора часа стоянки. Большинство пассажиров были богатыми американцами, возвращавшимися с отдыха в Каннах, Монте-Карло и Ницце. Корабль снялся с якоря в восемь часов вечера и отправился к берегам Ирландии, в Квинстаун. Насытившись прогулкой по собственной палубе, вдоволь надышавшись морским прохладным воздухом, юная леди Уотсон прошла в роскошно обставленную каюту и присела в аккуратное кресло, обитое красной дорогой бархатной тканью и узорчато расшитое золотыми нитями. Их комнаты располагались на палубе «С» и были одними из самых дорогих на всем судне. Электрический камин с золоченой отделкой, панели из красного дерева, ковры ручной работы и изящные вазы с живыми цветами создавали неповторимый уют. Девушка поглаживала свой округлившийся живот рукой, обтянутой тонкой белой кружевной перчаткой, и тихо вздыхала. Она знала, что муж не любит ее страстно, как желанную любовницу, не желает быть в ее постели дольше, чем того требует исполнение супружеского долга. Странное предчувствие сковывало ее сердце еще до того, как они поднялись на борт. Что-то жуткое и болезненное подступало к горлу, душа уходила в пятки, а дыхание спирало из сжатой груди. Сегодня ей до горьких слез хотелось быть с возлюбленным мужем, в ком она души не чаяла, но вряд ли он мог бы понять, отчего смутные тревожные мысли возникали в ее светлой голове. Ночь приближалась, а корабль шел к Ирландии, к гавани Корка, где было решено бросить якорь до тех пор, пока вспомогательные суда не доставят на борт необходимые грузы и молодых эмигрантов из третьего класса. Уотсон вернулся в свои апартаменты около девяти часов, отказавшись от ужина, хотя в тот вечер подавали его любимый пудинг Вальдорф и персики в желе из ликера «Шартрез». Выкурив половину сигары с порцией виски на два пальца, поговорив с писателем и бизнесменом Джоном Астором IV, американским миллионером, он удалился к себе в каюту. Войдя в комнату, он снял с себя фрак и аккуратно повесил его на спинку кресла. Оставшись в жилете поверх белой рубашки, черных идеально сидевших брюках и начищенных строгих оксфордах, он осторожно постучался в комнату своей супруги и, услышав ее разрешение, вошел внутрь. — Добрый вечер. Я бы хотел узнать, все ли у тебя в порядке? Как твое самочувствие? Ты не спустилась к ужину, — Джон подошел к креслу, стоявшему напротив, и присел в него, внимательно вглядываясь в лицо жены. — Да, со мной все в порядке. Утомилась немного после долгой прогулки по променаду, — кивнула девушка, удобнее усаживаясь в кресле. — Еще не скоро, но ребенок растет, а потому, как сказал мистер Гудман, мне нужно больше отдыхать. — Полагаю, что твой личный врач знает куда больше в данном деликатном деле, нежели я или ты. Стоит прислушиваться к его указаниям. Пожалуй, мне стоит оставить тебя и позволить в полной мере насладиться сном. Спокойной ночи, моя дорогая, — он встал и подошел к двери, что вела в его личные апартаменты. — Джон, — начала девушка, чувствуя себя абсолютно неловко. — Я бы хотела… — Да? — он обернулся и посмотрел на супругу. — Я бы хотела, чтобы сегодня ночью мы были вдвоем, — нерешительно сказала она. Девушка редко звала своего супруга по имени, поскольку женаты они были всего пять месяцев и он был старше на двадцать четыре года. Ощущение неловкости и неправильности не покидало ее всякий раз, когда речь заходила о романтических и эротических проявлениях чувств. Его отношение было по-отечески снисходительным, понимающим и потакающим, хотя сама леди Уотсон питала к своему мужу глубокое чувство уважения и смиренной любви вкупе с невыразимой нежностью. — Но, Мэри, — начал Джон, но осекся, заметив в глазах юной супруги отчаяние, что было готово вырваться наружу горючими слезами. Он не хотел заставлять юную девушку плакать. Джентльмены так не поступают. — Пожалуйста, — тихо произнесла она. И он остался. Приглушив освещение в комнате и задернув шторы, Джон помог жене подняться из кресла и усадил ее на кровать. Они не были близки ровно с того дня, как произошло зачатие, поскольку доктор не рекомендовал тревожить будущую мать. Девушка подняла глаза на своего супруга, немного стыдливо, словно стесняясь своего желания, считая его постыдным и недостойным. Тонкие губы Джонатана были слегка искривлены в понимающей и снисходительной улыбке. Он мягко прикоснулся к Мэри, целомудренно прихватывая ее губы своими. Поцелуй получался нежный, но преувеличенно невинный, словно она вовсе не принадлежала мужчине после первой брачной ночи и не носила под сердцем его родное дитя. Ей было достаточно и этого теплого чувства, разлившегося в груди. Девушка осторожно положила ладони на плечи мужа, глубоко вдохнула аромат его парфюма. Одеколон немного перчил, из-за чего захотелось зажмуриться и уткнуться носом в его шею, но благовоспитанные леди так не поступают. Даже в постели с собственным супругом. Он осторожно расшнуровал ее воздушное платье, и оно упало к ее стройным щиколоткам. Мэри протянула руку и распустила волосы, вытащив шпильку из вьющихся светлых волос. Их полностью обнаженные тела сливались воедино в тусклом, приглушенном свете желтых электрических лампочек. Джон медленно и осторожно двигался, устроившись между разведенных ног законной супруги, аккуратно придерживая ее за талию, положив ладонь на поясницу. Леди Уотсон была прекрасна в своей чистоте, хотя давно подарила ему свою невинность. Его губы мягко прослеживали линию шеи, задерживаясь на пульсации сердца, чтобы оставить незаметный, но чувственный поцелуй. Он совершенно не любил ее, но был благодарен за подаренную беззаветную нежность и приязнь. Из ее груди вырывались тихие стоны, которые она старалась скрыть, словно ей было стыдно получать удовольствие от близости с супругом. Джон осторожно сцеловывал их, двигаясь в ее теле неспешно и размеренно. Это был их второй раз за все то время, что они были друг с другом после свадьбы. Повинуясь старым традициям и правилам, они засыпали в разных кроватях, полагая, что муж и жена должны быть близки лишь ради воспроизведения потомства. Несмотря на всё то, что говорила ее умудренная жизнью матушка о том, что удел женщины терпеть и подчиняться, ей хотелось чувствовать себя не просто женой, а желанной возлюбленной, которой хочется обладать. Постыдные мысли каждый божий день мучили светлую голову столь юного и прелестного создания, как леди Уотсон, но разве могла ли она с собою совладать, когда слышала глубокий чарующий голос своего супруга, когда понимала, что он никогда не будет ей принадлежать своей душой и сердцем, а тело просило, мечтало забыться хоть на один миг и оказаться той любимой, тем человеком, к которому бы он стремился с особым трепетом и страстью. Через час, оставив жену в одиночестве, осторожно накрыв одеялом, задернув тяжелый бархатный бордовый полог и дождавшись, пока она уснет, Джон легко оделся в прогулочные брюки и свежую рубашку, накинув поверх теплое пальто. Он поднялся на променад, чтобы подышать свежим морозным ночным воздухом и выкурить пару-тройку крепких папирос. В лицо хлестал разгулявшийся холодный ветер. Он шел по направлению к корме судна, чтобы посидеть на лавочке вдали от других неспящих пассажиров. Хотелось одинокого спокойствия и свежих мыслей, порожденных проветрившимся рассудком. Алкоголь и крепкий табак в обществе богатых нуворишей и достопочтенных джентльменов были неплохой альтернативой, но Уотсон предпочитал оставаться наедине с собой как можно чаще. На палубе горели желтым светом фонари. Вокруг не было ни души. Только ветер шелестел флагами, покачивал леера и доносил издалека последние отголоски стихавшей музыки. Уотсон подошел к решетке на самом краю кормы и осторожно нагнулся вниз, присматриваясь. Белые пенные полосы разрезали водную гладь вслед кораблю. — Будьте осторожнее, сэр. Здесь слишком скользко. Брызги попадают на палубу, а здесь так холодно, что впору надевать зимние одежды, — тихо усмехнулись по левую руку. Джонатан обернулся и посмотрел в глаза молодому офицеру, все так же упакованному в фирменную форму «Уайт Стар Лайн», правда, теперь на нем был темно-синий мундир и кожаные перчатки. Ночь выдалась действительно холодная, а потому помощники капитана как на мостике, так и патрулирующие на корме, а тем более впередсмотрящие, были вынуждены облачиться в теплую одежду, в то время как сам капитан корабля проводил свой вечер за бокалом горячительного напитка в обществе Томаса Эндрюса и Брюса Исмея. — Доброй ночи, молодой человек. Что же, благодарю вас за беспокойство и предупреждение, — кивнул Уотсон и достал серебряный портсигар из внутреннего кармана пальто. Кажется, он совершенно забыл о спичках, а потому немного растерянно запустил руку в карман и обнаружил там совершенную пустоту, но, увидев протянутый бумажный коробок, лежащий на широкой ладони, облаченной в черную кожаную перчатку, благодарно улыбнулся. — Благодарю вас, мистер Холмс. Не хотели бы вы присоединиться ко мне? — спросил Джонатан, протягивая папиросу. — Пожалуй, присоединюсь. Дышать морозным воздухом порой докучает. А вы слышали, говорят, что курение расслабляет гортань и позволяет говорить четче, словно прогревая связки? Мне кажется, что это сущая глупость. Ничего, кроме вреда здоровью, курение не приносит, хотя помогает отвлечься от суеты. — Думаю, вы правы, мистер Холмс, — произнес Джон и отойдя присел на одну из лавочек, поправив полы пальто. Между ними повисло молчание, нарушаемое только свистом северного ветра и тихим шумом вибрации корабля. Музыка уже давно стихла, а пассажиры, покинув курительные комнаты, пальмовый дворик, читальные залы и обеденные салоны, расположились в своих каютах, готовясь отойти ко сну. — Ночь сейчас теплая, несмотря на то, что сегодня так холодно. Зима выдалась не такой суровой, как всегда, а потому нам постоянно поступают предупреждения быть осторожнее. Чувствуете, как мороз пробирается под кожу? Быть может, впереди встает стеной арктический лед, — усмехнулся Шерлок и затянулся папиросой, немного прикрывая от усталости глаза. — А вы как считаете, мистер Холмс, можно ли считать «Титаник» непотопляемым кораблем? Столько шуму, а в сущности, он не так сильно отличается от всех остальных. Тот же «Олимпик», конечно, не затонул, но сильно повредил корпус при столкновении с крейсером «Хоук». — Одному лишь богу известно, сэр, что ждет нас в каждом плавании, встреча с акулами или торжественное прибытие в порт? — он пожал плечами и медленно выпустил горчащий дым изо рта. — Завтра мы двинемся на полном ходу, когда выйдем на трансатлантическую трассу, достигнув маяка Фастнед. Впереди, быть может, спокойное плавание, а может, туманы и дрейфующие льды. — Как давно вы ходите в море, мистер Холмс? — спросил Джонатан, бросив взгляд на лицо молодого помощника капитана, который выглядел едва ли старше его дражайшей супруги. — В двадцать один год я получил удостоверение помощника капитана. Нанялся на борт «Олимпика» и стал третьим помощником капитана Смита. Теперь я здесь, служу под его же началом, как вы понимаете. — Вас так привлекает море? — Только здесь я могу дышать полной грудью, забывая обо всем. Слышать вой ветра, чувствовать соленый вкус свободы и жить одним лишь мгновением, не зная, какое плавание может стать последним. Я не верю в непотопляемые лайнеры и титаническую силу, а также в божье благословение, но верю в нас, в тех, кто должен доставить вас в целости и сохранности в Нью-Йорк, — улыбнулся Холмс и облизал губы, пересохшие на морозном воздухе. — Прошу меня простить, Лорд Уотсон. Мне нужно совершить обход на своем участке. Благодарю за папиросу. Спокойной вам ночи, — он встал со скамейки, вежливо и учтиво кивнув мужчине на прощание.