С немецким вкусом

      Спуститься на видневшийся со скалы, куда они забрались, чтобы полюбоваться на окрестности, маленький пляж было, конечно, идеей Гилберта. От скалы вниз вела зигзагами малоприметная тропка — оставленная стопами таких же, как видно, энтузиастов, и Людвиг сам удивился, как быстро дал себя уговорить сунуться в неизведанное и далёкое от их курортного посёлка местечко.       Они уместились прямо на одном-единственном полотенце, которое пришлось положить поперёк, впрочем, Гилберт быстро оставил брата на берегу — он, конечно же, бросился в море “проверять воду”.       Вода была, видимо, весьма хороша. По крайней мере, Людвиг, к концу отпуска уже бронзовый от загара и потому совсем не боящийся сгореть, даже немного задремал. Очнулся он от того, что любимый братик тронул его в бок их сумкой-холодильником, которую они затарили пивом и немного едой — Гилберт же и уговорил его на этот поход, соблазнив маленьким пикником на вершине с видом на море! А в итоге они оказались у самой воды.       — А-а! Брат!! — возмутился Людвиг, дёрнувшись от холодной сумки.       Старший чуть усмехнулся, проведя парой пальцев по его боку.       — Ты так раскалился на солнце, мелкий, — заметил он. — Я уж побоялся, что сгоришь.       — Не сгорю, — всё ещё недовольно отозвался ему Людвиг. — И я много раз просил тебя перестать меня так звать, — с ноткой обиды добавил он.       Гилберт дёрнул уголками губ, прикрыв веки. Он провёл по груди брата пальцами уже обеих рук.       — Может, тогда покажешь мне, каким ты можешь быть большим? — проурчал он неторопливо.       Людвиг вспыхнул, но дёрнул бровью.       — Ты пошлишь, брат, — попенял он, приподнявшись на локтях и поглядывая на неприцельно гуляющие по его торсу пальцы Гилберта так, будто в любую секунду ждал от них фокуса, стоит только отвести взгляд. В общем-то, он оказался прав: едва подняв глаза, Людвиг ощутил, как по его соскам царапнули и сильно сжали. — Бра-ат, — всё ещё несколько укоризненно протянул он.       Гилберт посмотрел ему в глаза долго тёмным взглядом, что усиливалось тенью от солнца.       — Здесь никого нет и не будет. Сверху увидят, что пляж занят, если что, — уверил он, наклоняясь к Людвигу ниже. — А вот тебя ведь местами стоит охладить, пока ты не начал плавиться, верно, Запад? — он мягко провёл губами от солнечного сплетения вниз. Кожа Людвига и впрямь обжигала, настолько была горяча. Гилберт посмотрел на брата вверх, и по его глазам тот со всей ясностью прочитал, что сейчас что-то будет.       — Ги-илберт? — низко и с подозрением в голосе позвал Людвиг.       Но старший не отозвался. Он резко привстал, раскрывая сумку и звякая бутылками пива.       — Где-то было, где-то было, — пробормотал он, а потом вынул серебристый брикетик, о наличии которого Людвиг, к своему удивлению, до того в сумке даже и не подозревал. Видно, брат всунул его перед самым выходом, не иначе. Вот только зачем ему прямо сейчас могло понадобиться мороженое?..       — Только не говори мне, что ты собираешься… — с сомнением начал было младший, но Гилберт уже споро развернул бумагу и оторвал кусочек пальцами и водрузил его на левый сосок Людвига. Тот так и ахнул, проглотив окончание своей мысли и забыв, что бы не пытался сказать.       Пломбир был обжигающе-холодным, и Людвиг никак не мог определиться, приятно это было или нет. Он прикусил губу, с ожиданием и настороженным предвкушением посмотрев на Гилберта.       — Интересно, — старший брат с удовольствием понаблюдал за этой реакцией. — А если так? — он снова склонился к груди Людвига и вобрал холодный, затвердевший и напрягшийся сосок в рот.       Людвига захлестнуло от этого контраста, от горячего рта брата, и он невольно приподнял подбородок, хуже контролируя своё дыхание. Однако, не успел он и моргнуть, как Гилберт снова оторвался от него — а вся его грудь, соски, кубики мышц оказались усажены маленькими холодными островками.       — Гил-беррт! — в голос возмутился Людвиг, покрывшись мурашками с головы до ног. Но в голове у него стало пусто и гулко при мысли, что сейчас сделает брат, его охолонуло предвкушением, и он чуть дёрнулся пахом к животу нависшего над ним Гилберта.       Старший же выбрал первый холодный островок — и Людвиг почувствовал там снова горячие губы, втянувшие кожу, оставившие на ней след. Гилберт перешёл на соседний кусок мороженого, потом ещё на один, и Людвиг ахнул, поддаваясь и плавясь, возбуждаясь ещё сильнее. Это было так хорошо, что у него даже волоски на руках и в паху встали дыбом, он дрожал, кусая губы и слегка выгибаясь к брату.       Кусочки иссякли, и Гилберт провёл холодным от мороженого языком по всем впадинкам и ямкам людвигова торса, вылизывая последние остатки. Он хорошо чувствовал, как сквозь плавки, приподнимая их, выпирает людвигов член, и очень скоро собирался им заняться.       Остатки мороженого он взял двумя пальцами и провёл ими у рта стонущего брата. Людвиг жадно обхватил губами холодные кончики пальцев, посасывая и прикусывая их. Гилберт вздрогнул, поглядев на брата желающе, пьяно, и плавно протёрся животом и грудью вниз по паху брата.       — Мммм, кто-то и в самом деле очень большой, — промурлыкал он, оттянув вниз плавки Людвига.       Крупный член упруго качнулся перед его лицом, и Гилберт заалел от возбуждения, опускаясь вниз и медленно обхватывая его всё ещё прохладными губами.       Он вбирал больше и глубже, дальше, и Людвиг застонал в голос.       Его старший брат был пошляком и извращенцем, но, боги, как же Людвигу нравились его сумасбродные идеи! Он отдавался ему в рот весь, полностью, толкаясь несильно вверх и напрягаясь, сдерживая себя, когда Гилберт отводил голову, почти вынимая член изо рта.       Ему было так потрясающе, умопомрачительно хорошо, так горячо и бесконечно жарко рядом с братом. Его любовь, вечно присутствующая и дремлющая в его сердце, как будто вырывалась наружу огромным огненным цветком, разливаясь вокруг. Она топила их обоих вместе с ответным чувством старшего, пронзительным, безапелляционным и острым, проходящим всегда так метко — ровнёхонько через его грудь — и бьющим строго в сердце, в самый центр его собственного чувства.       Гилберт отсасывал ему уже несдержанно, жадно и порывисто, тиская по яичкам и стволу, крепко сжимая губами головку. В какой-то момент он не вынес и выгнулся вверх, чтобы, не отрываясь от брата, стиснуть крепко свой собственный член, жёсткими и быстрыми движениями доводя себя до конца.       Людвиг вскрикнул и сильно дёрнулся, стиснув сильными ногами Гилберта за талию, изливаясь ему в рот и по губам, на подбородок, и тот протяжно, долго застонал, нагоняя брата за несколько движений рукой — а потом заливая его пах и песок уже своим семенем.       Несколько секунд они видели звёзды в небе, залитом сплошь ярким и жарким солнцем. Несколько секунд они были здесь и везде, но главное — вместе, душа к душе.       Очнувшись и сорванно дыша, Гилберт сел у Людвига между ног прямо на песок. Людвиг, чуть отдышавшись, глядя на него любяще, ласково, горячо и собственнически, потянулся к нему, чтобы докоснуться до родного лица, до губ.       Гилберт улыбнулся ему, стирая пальцами белое с подбородка и около рта, а потом облизывая их.       — Опа, кажется, я открыл новый вкус! — воскликнул он, и Людвиг замер с распахнутыми глазами и протянутой вперёд рукой. — Со вкусом немецкой спермы, ммм…       Младший медленно залился краской, осознавая, а потом со стоном упал назад на полотенце.       — Бо-же, Гилберт! Ты невыносим! — проговорил он, прикрывая лицо, горящее теперь куда больше всех частей тела, ладонью.       — Почему-то мне кажется, ты меня не просто всегда вынесешь, а очень даже с удовольствием, — ухмыльнулся широко-широко Гилберт, укладываясь рядом.       Людвиг убрал руку от лица, не скрывая улыбку.       Ну да, действительно. Куда же он денется от своего прусского счастья?