The Black Rose Season

Это мелочь. Ничего особенного, но я думаю, что жизнь состоит из длинного списка мелочей. Таких как губы Брендона. Как его глаза. Как морщинки вокруг его глаз, когда он широко улыбается... из такого рода вещей. Но на следующее утро, за завтраком, он сидит напротив меня. У него нет выбора, потому что все остальные места заняты. Сиски сидит рядом с ним и громко разговаривает с Чизом и Томом. Брендон продолжает есть хлопья, пустым взглядом смотря на стол. Я наблюдаю за ним, стараясь делать это незаметно. Все эти дни я ни разу его не касался. Кажется, я начинаю забывать какова его кожа на ощупь. Из-за этого воздух в комнате становится густым и токсичным, но тем не менее переполненным тоской. — Я никогда там не был, — с энтузиазмом говорит Сиски. — Не был? — спрашивает Том. — Я все время играю там в боулинг. Мы должны сходить туда вместе, когда вернемся с каникул! Сиски потирает руки. — Договорились! Но предупреждаю, я играю в боулинг как Бог. — Я в деле! — с усмешкой говорит Чиз. Сиски поворачивается к Брендону и спрашивает: — Не хочешь тоже сходить с нами в боулинг? Я вспоминаю о том, как мы с Уильямом и Спенсером преследовали Брендона в боулинге. Я вспоминаю о том, как на следующий день он пришел домой, как мы свернулись калачиком на моей постели, как я проснулся рядом с ним в первый раз. И наши взгляды встречаются. Мы смотрим друг на друга, и на секунду, он улыбается. Мое сердце застревает в горле. У нас хорошие воспоминания, воспоминания, которые до сих пор заставляют его улыбаться. Но потом наши улыбки исчезают. Я вспоминаю Дерека и тысячи мысленных образов, которые пытали меня день и ночь, чувства предательства и боли, не покидающие меня и по сей день. А Брендон вспоминает мою ложь. Но пару часов спустя, когда тошнотворное чувство на какое-то время утихает, подавляясь моей потребностью быть рядом с Брендоном, я вспоминаю о том, как он улыбнулся мне в эту долю секунды. Ничего особенного, но это хоть что-то. Я не умею стоять в тени. Я не такой, как Джон. Я не могу хотеть для Брендона лучшего. Я хочу для него себя. — О Брендоне думаешь? — неуверенно спрашивает Спенсер. — Да, — шепчу я и продолжаю соревноваться в гляделки с потолком над кроватью. Кровать слегка прогибается, когда Спенсер садится на край, улыбаясь на меня сверху вниз. — О чём именно? — Обо всём, — грустно улыбаюсь я. — Обо всех этих мелочах. Например... когда он засыпает, он слегка вздрагивает. Как раз в тот момент, когда он находится на грани бодрствования и сна, понимаешь? Он... слегка вздрагивает, прежде чем прижаться к одеялу и заснуть. Слегка, совсем чуть-чуть... — Ты уверен, что справишься? — обеспокоенно Спенсер спрашивает. — Да, — монотонно отвечаю я. У нас уже был этот разговор. Спенсер чувствует себя дерьмово, потому что завтра отправляется с Джоном в Лас-Вегас. Брендон уезжает послезавтра. Спенсер уже говорил, что не хочет оставлять меня одного в пустом доме братства, но я сказал ему, что справлюсь. — Он улыбнулся мне сегодня, — тоскливо говорю я. — Правда? — спрашивает Спенсер, пытаясь звучать ободряюще, убирая волосы с моего лба. — Да. За завтраком. Лишь на долю секунды, но... он улыбнулся. — Я закрываю глаза и вздыхаю. — Я не... я не думаю, что смогу просто позволить ему жить своей жизнью или смогу хотеть, чтобы он был счастлив. Понимаю, что у меня нет выбора, но... это меня убьет. Это просто меня убьет. Я открываю глаза, и Спенсер выглядит задумчивым. — Может, тебе стоит поговорить с ним ещё раз. — И что сказать? Что ещё я могу сказать? Спенсер пожимает плечами. — Скажи ему, что ты никогда не перестанешь надеяться и что ты всегда будешь его ждать. Может, если он поймёт, что ему никогда от тебя не избавиться, он сдастся! Заставить Брендона быть со мной — лучше, чем вообще с ним не быть? Да. Да, лучше. — Хорошо, — решаю я. — Я попробую. Ещё всего одна попытка. Ещё один раз. Я вскакиваю, беру себя в руки и начинаю мысленно подготавливать речь. Спенсер зовет меня, когда я выхожу из комнаты, но я не слушаю. Отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки, так что, возможно, чувство собственного достоинства совершенно бессмысленно и переоценено. Я подхожу к комнате Сиски и Брендона, мои вены прожигает волнение, и костяшки моих пальцев замирают в дюйме от поверхности твердого дерева. Брендон поет внутри. Я его слышу. Я стою на месте, разучившись двигаться и прислушиваясь к отражающемуся эхом звуку. У него прекрасный голос. Я не знаю этой песни, не могу разобрать слов, но она звучит грустно. Она пронзает мою кожу, словно тысяча ножей. Мой Брендон по другую сторону двери, поет, и моя рука медленно опускается. У меня пересыхает во рту, когда я слышу, как его голос каждый раз попадает в нужную ноту. Внезапно я теряю свой собственный голос. Я не могу ворваться и быть бессвязным. Он заслуживает лучшего. Он заслуживает лучшего, чем я, и я отступаю. Меня трясет, и я ухожу, потому что если в его голосе звучит горечь, то это только из-за меня. Я не могу ворваться к нему в комнату, дать ему понять, что в моей голове бардак, и надеяться, что он избавит меня от чувства вины. Я не могу просто эмоционально его шантажировать. Я должен сказать ему, почему именно он должен дать мне второй шанс. Я должен сделать всё правильно. После того, как я столько времени всё портил... я должен сделать всё правильно. Попытаться ещё раз. Я провожу три часа в библиотеке на первом этаже. Я сворачиваюсь калачиком в большом кресле и листаю один сборник стихов за другим, прежде чем признать, что я должен использовать свои собственные слова, а не чьи-то ещё. Больше всего я думаю об улыбке Брендона и о том, как он поет в своей комнате. Когда я наконец набираюсь храбрости, чтобы с ним поговорить, попытаться ещё раз, на улице уже темно, и я пропустил все занятия. Мои руки вспотели и чуть-чуть дрожат, когда я стучу в дверь. Я готов. Я сохраню хладнокровие, буду честен и искренен и... Дверь тут же открывается, и мне улыбается Сиски. — Райан, бро, как делишки? — Я... я, эм, хочу поговорить с Брендоном, — удается мне сказать. Интересно, кажется ли Сиски странным то, что я бегаю за Брендоном, когда, по мнению братства, Брендон разрушил наши отношения. — О. — Улыбка Сиски исчезает. — Чувак, ты опоздал. Я слегка чешу шею и пожимаю плечами. — Везёт же, да? — шучу я, подавляя разочарование. Я всего-то часами пытался набраться храбрости, чтобы с ним поговорить. — Он спустился на ужин? — Нет, э-э, он уехал. В Лас-Вегас. Мой рот раскрывается. — Что? — едва ли не задыхаюсь я, потрясенный. — Нет, — спешу я поправить Сиски в состоянии какого-то первобытного страха. — Нет, он не должен был уехать до пятницы! Сегодня среда, он- — Он изменил рейс на более ранний. Извини, — с неудобной улыбкой говорит Сиски. — Но, знаешь... он вернется. Он уехал на неделю, эм, на две... меньше чем на две недели. Он сказал, что пропустит первый день занятий. Может, вам всё равно нужно немного времени побыть наедине с самими собой? — предполагает Сиски. Я молчу, пялясь на него в шоке. Брендон даже не попрощался. Я отступаю, не говоря больше ни слова, мотая головой и сдерживая внутреннюю боль. Брендон ушел, пока я прятался за своими большими книгами, снова.

***

После этого люди начинают исчезать. Всё начинается с Брендона. На следующий день уезжают Спенсер и Джон. Все знакомые, которые меня окружают, исчезают словно по нисходящей спирали. Я не сплю. Не ем. Не выхожу из комнаты. И нет никого, кто бы меня остановил и заставил снять пижаму. Я оказываюсь перед монитором ноутбука, листая фотографии, которые мы с Брендоном сделали за то короткое время, что мы были вместе. Я просматриваю одни и те же фотографии снова и снова. Мы выглядим счастливыми. Мы выглядим на них такими чертовски счастливыми. В четверг вечером мне приходит электронное письмо от моего профессора, напоминающее мне, что мой короткий рассказ должен быть готов к полудню этой пятницы. Я горько смеюсь, потому что последнее, что мне сейчас хочется делать, это работать. Но я все равно открываю текстовый редактор, смотрю на пустой экран и чего-то жду. Я постоянно возвращаюсь к просмотру фотографий Брендона. Я думаю о том дне, когда мы оба пропустили занятия и остались в этой комнате, в моей постели. И где-то между изучением тел друг друга, Брендон пытался научить меня подбрасывать скитлс в воздух и ловить его ртом. У меня не получалось, как бы я ни старался. В итоге я забросал весь пол и постель скитлсом, который не оказался у меня во рту. И Брендон не переставая смеялся. Он смеялся. Возможно, уже слишком поздно что-то возвращать. Возможно. Скорее всего. Сейчас четыре часа утра, и я провожу кончиками пальцев по губам Брендона, глядя на экран своего ноутбука. Я щелкаю на пустую страницу текстового редактора и начинаю печатать.

***

Дом утихает к субботе. Он умирает. Остаётся лишь четыре Сигмы, которые по какой-то причине не проводят День благодарения со своей семьей. Поваров тоже нет, и мы готовим еду себе сами. Я становлюсь призраком. Спенсер звонит мне каждый день, и я делаю бодрый голос и вру, что чувствую себя лучше. Уильям тоже звонил мне несколько раз, и я ему тоже врал. Я чертовски много читаю, наверстывая упущенное. Я работаю усерднее, чем за весь год, проводя каждый час бодрствования в библиотеке университета, библиотеке Сигм или в своей комнате, листая страницу за страницей. Разумеется, это не помогает мне забыться, но, по крайней мере, у меня появляется о чем подумать ещё. Я прохожу мимо здания зоологии и нахожу кабинет Пита пустым. Он ушел. День благодарения наступает и проходит. Я даже не замечаю этого до следующего дня. Интересно, обрадовалась ли мать Брендона, что он не взял с собой «того поэта»? Она, наверное, счастлива, что мы расстались. Интересно, скучает ли по мне Брендон хотя бы на крупицу того, как сильно я скучаю по нему. В пятницу вечером мой разум настолько переполняется информацией и воспоминаниями, что я сбегаю в общую комнату, чтобы посмотреть большой телевизор. Дом братства кажется огромным, когда в нем пусто. Я сижу на диване уже два или три часа, когда начинаю слышать позади себя шаги. Я оборачиваюсь и вижу, что ко мне приближается не кто иной, как Патрик Стамп. — Как поживает мой любимый новенький? — улыбается он, усаживаясь рядом со мной. Я поднимаю в его сторону бровь. — Ну, хорошо, четвертый из любимых. Я хмыкаю. — Всё равно даже выше, чем ожидал, — бормочу я. Патрик был здесь всю неделю, но он работает над диссертацией, так что я не часто его видел. — Что смотрим? — Не знаю, — отвечаю я. На экране идет яркая и радостная реклама, одобряющая бесполезное дерьмо, которое совершенно никому не нужно. Патрик откидывается на диван и кладет ноги на журнальный столик. — Как тебе братство? Ты был темной лошадкой, когда мы тебя приняли. — Сигма Хи Бета хорошая организация с- — Скажи прямо, — говорит Патрик, закатывая глаза. — Мы крутые. Я знаю, тебе не нужно мне этого говорить. Я спросил, что ты о ней думаешь. — Честно? — спрашиваю я после паузы. Патрик ободряюще кивает. — Ну, честно говоря... я думаю, что Сигма Хи Бета — это пиздец. Нет, больше, чем просто пиздец, это полный пиздец, — решаю я. — Я считаю, что все Сигмы должны просто спуститься с небес на чёртову землю и понять, что ношение толстовок цвета индиго не означает, что они лучше всех остальных. Я думаю, что звать парней, которых я не знаю, своими братьями — это странно, и, Патрик? Что, черт возьми, за фигня с общими душевыми? Это вообще не круто. Это развратно и неудобно, и это говорит тебе гей. Сигма Хи Бета пиздец какая пафосная организация и не такая крутая, как все думают. Она полна самовлюбленных богатеньких детей, которые думают, что они в особом клубе, потому что их родители миллионеры. Эта организация ксенофобная, инбредная, недалёкая и иногда напоминает мне террористическую. Патрик даже не дрогает. Он просто смотрит на меня, пока я делаю глубокий вдох. — И, вдобавок ко всему, я чертовски люблю Сигму Хи Бету. Патрик усмехается, я смеюсь и понимаю, что смеюсь впервые за несколько дней. Патрик похлопывает меня по спине, прежде чем сжать моё плечо. — Мы поступили правильно, выбрав тебя, Райан. В глубине своей души — ты Сигма. — Не похоже на комплимент, в свете того, что я только что сказал, — замечаю я. — Это комплимент. Прими его. Я киваю и улыбаюсь. — Благодарю. — Как твоё разбитое сердце? Я посмеиваюсь. — Всё также разбито. — Однажды я встречался с девушкой, которая мне изменила. Это кошмарно, я понимаю, что ты испытываешь, — размышляет Патрик, и внезапно я понимаю, почему он является президентом этого братства. Он пугает нас, когда нам нужно держать себя в рамках, мы уважаем его и его решения, а когда нам нужно с кем-то поговорить, он рядом. — Дело не только в том, что Брендон мне изменил, — тихо признаюсь я. — Я первым облажался, я... кое-что сделал, и Брендон на меня разозлился. Вот почему он... да. Сделал то, что сделал. Патрик медленно кивает. — Так может вы оба просто расстроены тем, что отношения — это не сказки, как принято думать. — Может, — соглашаюсь я. — У меня есть теория о женатых людях. Ты встречаешь кого-то, влюбляешься, думаешь что всё, наконец-то это оно. Но потом всё разваливается, причиняя тебе боль. Через какое-то время ты встречаешь кого-то нового, разумеется когда ты уже забываешь насколько это больно и в тебе хватает идиотизма, чтобы попытаться снова. Поэтому ты пытаешься снова и картина повторяется... Но в конечном итоге ты опять кого-то встречаешь. И этот человек не тот, кого ты себе когда-то представлял, но эй, по крайней мере, она умеет готовить более-менее нормальную еду. Ты знаешь, что она никуда не денется, и поэтому ты на ней женишься, — говорит он и делает паузу. — Люди женятся не по любви. Они женятся, потому что устают искать что-то лучшее. — Ого. Это... очень депрессивный взгляд на отношения. Патрик усмехается. — Точно. — Он садится чуть прямее и произносит: — Но есть ещё кое-что. — И что же? — Такое не часто случается, но ходят слухи, что это правда, — говорит Патрик с загадочной улыбкой. — Потому что иногда... иногда люди не должны мириться с тем, до чего дошли. Они очень сильно лажают, а потом прячутся в своей комнате или библиотеке на первом этаже и не моются в течение недели, — говорит он с многозначительным взглядом. Я слегка принюхиваюсь к своим подмышкам и понимаю, что он говорит обо мне. — Думаю, — медленно произносит он, — что большинство женатых людей начинают остывать друг к другу из-за того, что слишком поздно понимают, что их первая любовь была их единственной. Они были настолько потрясены первой бурей в картине их идеальных отношений, что сразу же восприняли небольшой дождь за конец света, — рассуждает он. — Это не отменяет того, что моя бывшая была полной сукой. Но иногда... твоя первая любовь и есть твоя единственная. Патрик улыбается и, прежде чем встать, похлопывает меня по колену. Я чувствую странную смесь грусти и облегчения, когда обдумываю его слова. — О, и, Райан? — говорит Патрик, стоя уже у двери. Я поворачиваюсь к нему, и он улыбается. — Твое посвящение через две недели. — Ты шутишь! — говорю я, прежде чем успеваю замолчать, и мой рот раскрывается. Патрик ухмыляется. — Боюсь, что нет. Ты уже готов стать полноправным членом братства, даже если ты этого не знаешь. Начни изучать секретную книгу. Наверно, ты её ещё даже не открывал. Я слегка краснею. — Я... э-э... заглядывал в неё пару раз! — Да, ты её даже не открывал. Я так и думал, — ухмыляется он. Не говоря ни слова, Патрик подмигивает и оставляет меня смотреть большой телевизор.

***

В выходные дом снова наполняется людьми. Спенсер и Джон возвращаются в воскресенье, и, по всей видимости, они провели лучшую неделю в их жизни. Семья Спенсера осталась без ума от Джона, ну разумеется, и щенок боксер Спенсера — самое очаровательное создание на свете, и одну ночь даже спал с ними на одной кровати. И кажется, что в какой-то момент они обменялись своими самыми первыми «я люблю тебя», потому что теперь они беспрестанно друг другу это говорят. Они влюбились друг в друга слишком быстро, но когда дело касается Спенсера, не стоит ожидать, что он будет осторожничать, встретив Того Самого. Они подходят друг другу. Они ссорятся, как кошка с собакой, потому что Спенсер не всегда видит полноты всей картины, а у Джона вспыльчивый характер, особенно когда Джон убежден, что лучше знает, что нужно его парню, и, разумеется, Спенсер не всегда с ним согласен. Но они чертовски без ума друг от друга, и я думаю, что в этом и есть весь смысл. Спенсер заставляет меня принять душ и поесть. Уильям возвращается, как и Сиски, но Брендона всё ещё нет. Но моё первое занятие в понедельник временно заставляет меня забыть о Брендоне, что само по себе удивительно, даже если я забываю его всего на две минуты. Профессор Джонс улыбается мне, когда я получаю оценку за свой короткий рассказ. Пять с плюсом. — Из всех рассказов независимые экзаменаторы выбрали именно твой, и он будет опубликован в «Нью-Йоркере». А также, ты получишь две тысячи вознаграждения, в дополнение к славе. Я пялюсь на него в полном недоумении. — Что? — Ты когда-нибудь публиковал свои работы? — спрашивает он с восторженной улыбкой. Я мотаю головой, совершенно пораженный. — Что ж, «Нью-Йоркер» — неплохое место для начала, тебе не кажется? — Гм... да, — выдавливаю я, ожидая что он скажет, что шутит. Он не шутит. Как же я его люблю. Спенсер устраивает мне вечеринку в общей комнате. Он говорит, что ему наплевать, что сегодня понедельник, потому что я заслуживаю вечеринку. Уильям и Сиски мчатся скупить половину винного магазина, по крайней мере, так кажется. Быть в центре внимания кажется странным, и я думаю, что всё это — негласное усилие моих братьев попытаться поднять мне настроение. Я практически забываю об этом, когда начинаю пить пиво и принимать поздравления. — Что собираешься делать с деньгами? — спрашивает меня Уильям. — Отложу, — честно говорю я, и меня освистывают. — Бро, бро! — пьяно говорит Энди. — Мы должны свозить тебя в Атлантик-Сити! Эта идея получает большую поддержку, но я решительно мотаю головой. — Большую часть сэкономлю, но, может, потрачу немного на шоппинг или ещё что-нибудь. — Шоппинг! — восторженно взвизгивает Спенсер. — Я с самого первого дня умираю от желания сделать тебе макияж! — О чем твой рассказ? — громко спрашивает Кит с другого конца комнаты. Я начинаю отвечать, но он прижимает руку к своему уху. — Что? Да вы можете помолчать? Дайте Райану сказать! Сигмы замолкают и обращают свое внимание на меня. Внезапно я начинаю чувствовать себя стеснительно, стоя посреди общей комнаты с бутылкой пива. — Гм... э... — О чем твой рассказ? — повторяет вопрос Кит. — Он... он о маленьком рыбацком городке у моря. И, эм... в этом городке живет мальчик с рыбаками и... звучит глупо, когда я его пересказываю, — смущенно бормочу я. — Продолжай, — говорит Шон. — Что дальше? Я колеблюсь, но продолжаю: — В общем, этот мальчик хочет уехать из этого города, но не может, потому что каждый раз, когда он идет по единственной дороге, ведущей через город, она приводит его туда, откуда он начал. И каждый раз, когда он пытается сесть на лодку и уплыть, лодка не двигается. И никто из горожан не понимает, почему он вообще хочет уехать, и все называют его дураком. Но он не должен там быть, ему там не место, поэтому... поэтому однажды ночью он садится на причал. Он смотрит в небо и... видит падающую звезду. Он никогда раньше их не видел. Она яркая, красивая и ослепительная, и... когда он видит её, он впервые за всё это время понимает, что может сделать что угодно. Он может выбраться, потому что... эта звезда далеко, за пределами города. И эта звезда может увести его прочь от его жизни в этом аду, поэтому он пытается за ней следовать, но... это всего лишь падающая звезда. Она появляется и исчезает, — неожиданно произношу я шепотом. — Поэтому каждый следующий вечер мальчик садится на одно и то же место и ждет. И люди говорят ему, что он зря тратит время, что этого больше не повторится. Но он их не слушает. Он ждет, когда звезда появится снова... и так всю свою жизнь. Сигмы впитывают мои слова, оставляя атмосферу странно тихой. — Это... это очень красиво, — заключает Майк. — Да, да, — одобрительно кивает Том. Сигмы согласно бормочут, и я неожиданно для себя улыбаюсь. Возможно, моя улыбка грустная, но никто из них этого не замечает.

***

На следующее утро, когда я пичкаю себя завтраком, несмотря на похмелье, я слышу, что Брендон вернулся. Весь мой мир останавливается на добрых несколько секунд, прежде чем начать снова набирать ход. Спенсер крепко удерживает меня за руку, возможно, думая, что я сейчас же кинусь наверх, чтобы во что бы то ни стало его увидеть. Прошло тринадцать дней с тех пор, как я видел его в последний раз. Это странное чувство, когда кто-то, с кем ты проводишь так много времени, исчезает. Каждую секунду я думаю о том, что он делает, чувствует и о чём он думает. Незнание — самое худшее. Чувствовать себя беспомощным и внезапно... оторванным от единственного человека, от которого ты никогда не хочешь быть вдали — просто ужасно. Я удивляюсь, что не бегу к нему в комнату. Вместо этого я трясущимися руками доедаю завтрак, и мое сердце начинает биться быстрее, радуясь тому, что Брендон вернулся. Даже если он никогда со мной не заговорит, даже если он никогда на меня не посмотрит... по крайней мере, он вернулся. Я иду на лекцию и пытаюсь придумать, как с ним столкнуться. Пожалуй, я мог бы подойти и заявить, что мне нужно поговорить о чем-нибудь с Сиски. Это может сработать. Уильяма нет в аудитории, и я знаю, что он отсыпается. Прошлой ночью он слишком много выпил. Я выхожу из корпуса один, готовый к ланчу в доме братства, но замираю на месте как вкопанный. Брендон стоит прислонившись к стене учебного корпуса напротив. Я останавливаюсь, не зная, что делать. Он не сводит с меня глаз, и в моей груди всё сжимается. Я скучал по его глазам. Мне хочется подбежать к нему и заключить в объятия, прошептать ему на ушко что-нибудь глупое, но вместо этого я застываю на месте. Брендон подходит ко мне сам. Он выглядит как и прежде, совсем не изменившись. По нему не кажется, будто он изнывал всё то время, что мы с ним не виделись. — Привет. — Привет, — удается мне ответить. Я стараюсь не дрожать. — Я вернулся вчера вечером. — Да, эм... сегодня утром слышал, что ты вернулся. Хорошо провел время дома? — спрашиваю я. Я ненавижу эту вежливую пустую болтовню, которую начинаю вести. — Не совсем, — отвечает Брендон, и я чувствую себя немного лучше. — Поздравляю с твоим... рассказом. — Спасибо. — Звучит интересно. С нетерпением жду, чтобы прочитать его полностью, — комментирует он, и я слегка замираю. Брендон пожимает плечами. — Вчера вечером, когда вернулся домой, я остановился у дверей общей комнаты. Удалось услышать главный сюжет. — Я не видел тебя, — шепчу я. Он снова пожимает плечами, и я заполняю молчание: — У меня посвящение через пару недель. — Да? Вау, это очень круто, Рай. — Да. Узнаю об этом больше, когда через несколько дней увижусь с Патриком. Спенсер постоянно намекает мне о том, что там будет, а Джон постоянно говорит ему этого не делать. Видимо, в этом каким-то образом замешано ещё больше наготы. Брендон улыбается. — Извини, мой рот на замке. — Так и думал, — пытаюсь сказать я легким тоном. Я делаю глубокий вдох и неловко оглядываюсь по сторонам, не желая чтобы он подумал, что я на него пялюсь. — Пройдёмся? — осторожно спрашивает Брендон, кивая в сторону центра кампуса. — Конечно, — соглашаюсь я, выдыхая ответ дрожащим голосом. Мы начинаем идти плечом к плечу. Руки Брендона в карманах, и мои пальцы чешутся от желания до него дотронуться. Я не свожу глаз с дороги, чтобы искушение не было таким очевидным. Никто из нас не произносит ни слова. Брендон не заводил со мной разговоров с тех пор, как между нами всё развалилось. Не хочу придавать этому слишком большое значение, но я чувствую такое отчаяние, что молюсь, чтобы это был знак того, что он меня простил. — Джон сказал мне, что ты начал работать на Пита, потому что иначе тебе пришлось бы бросить учебу, — говорит Брендон и прерывает молчание. — Да. Брендон кивает, и мы медленно идем в окружении других студентов Swan. Он больше ничего не говорит. Брендон — один из тех людей, которых я могу знать всю свою жизнь и так никогда и не разгадать. Всегда есть ещё одно звено, которое можно открыть, ещё одна сторона, которую я никогда раньше не замечал. Я знаю, что хочу провести как можно больше времени на этой планете из своих восьмидесяти или около того лет, пытаясь его разгадать. — Брендон, — говорю я в тот же самый момент, когда он говорит: — Я... — Извини, ты первый, — уступаю я. — Нет, говори ты. Я открываю рот, изо всех сил стараясь произнести хоть слово, но ничего не выходит. Что ещё я могу сказать, чего прежде не говорил? — Я скучал по тебе, — в конце концов шепчу я. Брендон молчит, и я прикусываю язык, боясь, что сказал лишнего. Брендон молчит, поэтому я отбрасываю осторожность и торопливо добавляю: — То, что я тогда сказал, было правдой. Выражение лица Брендона немного смягчается. — Я знаю. Мы останавливаемся на повороте у центральной площади. Я знаю его расписание, я знаю, что у него сейчас занятие. Он направится туда, а я вернусь в дом братства. — Возможно, мне не стоит этого говорить, потому что это всё испортит. Ведь ты со мной разговариваешь, а это больше, чем я могу просить, но я не собираюсь притворяться, что испытываю к тебе меньше чувств, чем на самом деле, — отчаянно выпаливаю я, слыша, как в моей голове тикают воображаемые часы. — Я люблю тебя. Больше, чем ты думаешь. И я ни о чем не прошу, но мне кажется, ты должен знать, что для меня ничего не изменилось. Я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но он смотрит на задний план. Я отвожу взгляд от его лица, заставляя себя держаться за построенные мной стены, пока он не уйдет. Мои слова теряют смысл. — Я много думал, — говорит Брендон, пока я смотрю на нашу обувь. — Что... что будешь делать после того, как закончишь университет? Я смотрю на него, нахмурившись от его вопроса. — Ну, я... я всегда хотел закончить аспирантуру в Гарварде, — отвечаю я, и Брендон медленно кивает. — Почему ты спрашиваешь? — Я всегда хотел переехать в Лос-Анджелес. Хочу сочинять музыку для фильмов и... знаешь, саундтреки и тому подобное, — пожимает он плечами. — Так что я, наверное, перееду в Калифорнию. А ты переедешь в Массачусетс. — Если поступлю, — тихо подчеркиваю я. — Они будут идиотами, если тебя не примут, — говорит Брендон и улыбается мне. Его улыбка искренняя, теплая, и что-то внутри меня вырывается из хватки железного кулака, который всё это время сжимал моё сердце. Но я знаю, к чему он клонит. Через полтора года я покину это место. А через два с половиной года это место покинет Брендон. Мы покинем Сигму Хи Бету, дом, этот старинный кампус, который кажется контролирующим наши жизни. Я пойду в одну сторону, а Брендон — в другую. — Так или иначе... — начинает Брендон, когда молчание затягивается. Он неловко переступает с ноги на ногу и смотрит куда-то за моё плечо. Прежде чем я успеваю взять себя в руки, я делаю шаг вперед и соединяю наши губы вместе. У Брендона перехватывает дыхание, он слегка отстраняется, но я лишь подхожу ближе и сохраняю наши губы вместе. Одной рукой я ловлю его за запястье, чтобы удержаться, если он меня оттолкнет. Брендон позволяет мне его поцеловать, но остается неподвижным. Мой нос сталкивается на его носом, прежде чем я отстраняюсь от неуклюжего поцелуя. Брендон не выглядит рассерженным, лишь пойманным врасплох. Он выглядит немного грустным, но в то же время немного довольным, и я не могу определить, что именно он чувствует, потому что я просто не знаю. Мои пальцы все ещё обхватывают его за запястье, и это не то же самое, что держать его за руку, но достаточно близко. — Я... Я... — начинает Брендон и хмурится, не глядя мне в глаза. Он прочищает горло, пока я отчаянно пытаюсь определить, что между нами теперь. — Что ты делаешь в следующую пятницу? — Ничего, — мгновенно отвечаю я. — А что? — Мы просто... так и не сходили на это свидание. Я робко улыбаюсь. Глаза Брендона печальны. Он не целует меня в ответ и не держит меня за руку, и я знаю, что какое-то время он не будет делать ни того, ни другого. Я знаю, что это займет много времени, и что этого может так никогда и не случится. Но у меня есть время, чтобы подождать, пока в его глазах исчезнет эта боль. У меня есть время и нет планов на пятницу. — В пятницу я свободен. — Хорошо, — кивает Брендон. Он оттягивает свою руку, и я позволяю ему отойти на несколько шагов. — Увидимся позже. Брендон улыбается неуверенно, но похоже на себя прежнего больше, чем я видел за это долгое время. Он разворачивается, уже опаздывая на занятие. Брендон уходит, и как только он исчезает, я начинаю возвращаться в дом братства. Я улыбаюсь чуть шире, чем прежде, и думаю, найдётся ли у Спенсера время, чтобы посмотреть со мной фильм.

The End