Черно-белое кино

1 Существуют в нашей жизни такие моменты, которые принято называть переломными или критическими. Раньше мне доводилось только что-то слышать о них краем уха, а переживать нечто подобное не приходилось ни разу. Но теперь я думаю, что в ту ночь, после того как Диана ушла к Вике, со мной случился этот самый переломный момент. Ибо что-то во мне вдруг изменилось, но так, что сама я заметила не сразу. И только теперь, оглядываясь назад, я ясно вижу, что за эту бессонную ночь я стала чуть взрослее. Возможно, мне удалось немного разобраться в своих чувствах, а это было уже большим плюсом к моему тогдашнему состоянию. Когда Диана была рядом каждый день, мне казалось, что она никогда не исчезнет. Так и будет всё время водить меня куда-нибудь, рассказывать что-то смешное и покупать мне милые безделушки. Что я вот-вот смогу коснуться того желанного мира, который она с такой тщательностью оберегала от чужих вмешательств. Но, как выяснилось, мне по-прежнему не удавалось понять её. Я воспринимала всё это всерьёз, все наши встречи. А как она их воспринимала? Играла со мной, просто хорошо проводила время, чтобы сразу уйти, когда надоест? Нет. Конечно, нет. Диана не была такой, хоть это я знала точно. Но она действительно не воспринимала меня серьёзно. Иначе не спрашивала бы про мальчиков. Да кто же я для неё в конце-то концов?! Машина подруга? Знакомая? Просто подруга? Я не знала этого, точно так же, как и не знала, кто она для меня. Я по-прежнему не знала, пока чужой голос в телефоне не отобрал её у меня. И тогда у меня не было больше сомнений. И я осталась одна, а всю ночь на меня из разных углов смотрели подаренные ей игрушки-сувениры. Одной из них был большой мягкий смайлик с улыбкой до ушей и на тоненьких смешных ножках. А ещё была фигурка белого котёнка с одним опущенным ухом и умильным выражением недоумения на усатой мордочке. Была заколка для волос с простеньким красным цветочком и стразами. Диана сказала, что она очень подошла бы к моей красной блузке, в которой я была на Новый год. Я расставила все подаренные ей вещи на письменном столе, и получилось нечто наподобие алтаря, которому я теперь поклонялась. И я так и плакала над этим алтарём, перебирала игрушки и с тяжёлой пронзительной ясностью осознавала, как она далека от меня. Мои чувства, крепнущие с каждым днём, не находили в ней отклика. И хотелось обвинить. Хотелось кричать в пустоту тёмной комнаты: «Ведь ты сказала, что у вас всё кончено!». Но я же сама видела, что не кончено. Что бы там она ни говорила. Эта усталость и боль сквозили в каждом её движении, даже когда она, казалось бы, полностью расслаблялась. Да и к тому же, я никогда не могла её обвинить. Потому что знала, что ничего плохого она никогда мне не хотела. И поэтому, если я и плачу сейчас, то это только моя вина. А когда наступило утро, я собралась и отправилась в школу. Честно вытерпела три урока, а потом мне стало совсем плохо, и, отпросившись, я ушла домой. И, наверное, так хотела Судьба, если она была. Что-то точно хотело, чтобы обстоятельства сложились именно так, а не иначе. Чтобы мы непременно встретились в тот день. Она сидела на лестнице под моей дверью, прислонившись к перилам. Сначала я даже не сразу узнала её – так сильно она изменилась за прошедшую ночь. Так сильно, что я испугалась. Её веки были прикрыты, но она не спала, а словно была без сознания. Под глазами её расплывались болезненные тени. Губы утратили свой естественный цвет и теперь почти не отличались от бледной кожи лица. Мокрые непричёсанные волосы беспорядочными патлами падали на голую грудь. Все верхние пуговицы пальто были расстёгнуты, и обнажённая шея казалась фарфоровой. В какой-то страшный момент мне показалось, что она не дышит. Я упала на лестницу рядом с ней, но Диана даже не шелохнулась и не подала никаких признаков жизни. Дрожащими пальцами я коснулась её лица – ледяная кожа. Я стала звать её, взяла её холодные руки в свои, и она с видимым трудом открыла глаза. Обратила на меня свой пустой взгляд и ещё долго, очень долго как будто не узнавала меня. - Диана? – позвала я, отпуская её руки. Я была не уверена, что мне позволено прикасаться к ней. - Аня, - сказала она, и я готова была разрыдаться от облегчения. – Аня. - Что случилось? Почему ты здесь?! - Я не знаю. Её голос бесцветный, безжизненный. Что же она сделала с тобой? - Тебе плохо? Что-то болит? – спросила я. - Не знаю. А потом я вдруг заметила свернувшуюся тёмную кровь на её ладонях. - Что с твоими руками? - М-м-м? – она в растерянности посмотрела на кровь и содранную кожу, попыталась сжать руки в кулаки и поморщилась, приходя в себя от боли. – Наверное, упала. Я не помню. - Пойдём в дом, скорее! Ты простудишься, если будешь сидеть на камнях, - я хотела помочь ей встать и потянула к ней руки, но она вдруг сжалась и отпрянула, как будто я хотела ударить её. - Не надо! Не трогай! Сердце упало. Как же так? Почему… - Ты испачкаешься, Аня. Я грязная. Не трогай. - Да что с тобой?! Никакая ты не грязная! - Нет. Я вся в грязи. Тебе лучше держаться от меня подальше. - Ты с ума сошла?! Мы ведь уже говорили об этом! Давай же, иди сюда, я помогу тебе. Она не двигалась с места. Взгляд горел болью и недоверием. А ещё – безумием. - Да что же мне с тобой делать?! – воскликнула я, пододвигаясь к ней. – Иди сюда. - Лучше не надо, - прошептала она слабым, неуверенным голосом. – Я не достойна быть с тобой рядом. - Нет, ты точно заболела. Придётся мне принять суровые меры. - Суровые меры? – переспросила она чуть испуганно. - Ага, очень суровые меры, чтобы вылечить тебя, - и я порывисто обняла её, крепко прижимая к себе, не давая возможности сопротивляться. – Что бы там у тебя с ней ни случилось, теперь это закончилось. Слышишь? Всё закончилось. И я больше никуда тебя не отпущу. И тогда она заплакала. Тяжело и навзрыд, цепляясь за меня. А я всё повторяла какие-то утешительные глупости спокойным голосом, в то время как сердце моё разрывалось. - Теперь всё будет хорошо, - пообещала я. - Правда? - Правда. Всё у нас будет хорошо. И сказав это, и я сама вдруг поверила. Не отпущу. Больше никому не позволю обидеть тебя. Так я решила в тот день. И ещё ни разу мне не пришлось изменить своему решению. 2 Проплакавшись, Диана почувствовала себя лучше и сразу смутилась от своей слабости. Раньше она никогда не плакала при мне. Можно сказать, что она вообще старалась не плакать, а при мне особенно. Хотела быть сильной. И эти слёзы стали ещё одним звеном в цепи нашей связи. Она как будто стала ко мне ближе. А может, я просто хотела в это верить. - У тебя родители дома? – спросила она, неуверенно размыкая объятия. - Сегодня же понедельник. На работе они. - Да, конечно. У меня все дни перепутались. Тогда… можно мне в ванную сходить? - Ну наконец-то! – воскликнула я. – Я тебя уже давно пытаюсь отодрать от этой лестницы! Она усмехнулась, виновато шмыгнула носом. - Извини, - и поднялась самостоятельно, проигнорировав мою попытку помочь. - Промой свои ссадины на руках, - сказала я, впуская её в квартиру. – Потом забинтуем. - Да ладно… Это просто ссадины… - Делай, что говорю! - Хорошо, - она вдруг с благодарностью улыбнулась, повесила пальто и, чуть прихрамывая, ушла в ванную. Я в это время судорожно помчалась греть чай, искать аптечку и, мельком заметив своё бледное осунувшееся лицо в зеркале прихожей, невольно ужаснулась. Пожалуй, выглядела я ничуть не лучше Дианы. Диана вернулась чистой, с убранными в хвостик волосами, и какой-то успокоенной. - Времени ещё мало, - сказала она, усаживаясь на диван рядом с открытой аптечкой и засучивая рукава. – Почему ты не в школе? - Э-э-э… Учитель заболела, - соврала я. Не хотелось говорить про своё недомогание. И, если уж на то пошло, мне тоже всегда хотелось быть сильной для неё. - Вот как… - она вздохнула и протянула мне раскрытые ладони. – Я в ваших руках, доктор. Сердце у меня подпрыгнуло, хоть это и была всего лишь шутка. Я осторожно взяла её руку в свою, боясь хоть одним неверным движением причинить ей боль. В другой руке у меня была ватка, смоченная йодом, но я никак не могла решиться коснуться её израненной кожи. - Сильно ты упала, - выдохнула я, пытаясь успокоиться. - Весьма омерзительное зрелище, - поморщилась она, глядя на свою руку. - Ну что ты… - Отвратительно, - повторила она. - Я… - Не бойся. Чего ты ждёшь? - Угу, - я вздохнула поглубже и начала осторожно прижигать ссадины. - Ну вот, теперь ещё противнее, - усмехнулась она, едва заметно морщась от боли. – Я забинтую, и ничего не будет видно, так что не волнуйся. А ты, когда будешь падать в следующий раз, не забудь надеть перчатки. - Мудрый совет. Но, похоже, я их потеряла. - Не страшно. Купим новые. Она низко опустила голову. Чёлка падала на глаза, которые, кажется, были закрыты. - Аня… Послушай. Я невыразимо благодарна тебе за всё, но я не заслужила твоей заботы. - Это ещё что за глупости? Какое-то время пока я возилась с бинтами, она молчала. Руки её по-прежнему оставались холодными, и я никак не могла их согреть. - Ты плохо меня знаешь, - сказала она, наконец. – Если бы ты знала всё то, что знает моя сестра, ты тоже возненавидела бы меня. Я замерла. Нет. Лучше не продолжай. Я не хочу знать, я буду любить тебя такой. - Чепуха! – я хохотнула. - Нет. - Не думай сейчас об этом. Тебе нужно отдохнуть и согреться уже наконец. Я почти закончила, сейчас принесу чай. - Извини. Мне что-то совсем не хочется, - она так и не поднимала головы. Я испугалась. Как же она далеко от меня сейчас. Сколько ещё преград мне предстоит сломать, чтобы стать ближе? Хватит ли у меня сил? - Я, наверное, лучше домой пойду, - вздохнула Диана. - Нет! – я вдруг сжала её руку, забыв про раны. Я просто чувствовала, что если она сейчас вот так уйдёт, то может уже никогда не вернуться. Вобьет себе в голову какую-нибудь чушь, и переубеди потом попробуй. - Не отпущу, - сказала я уверенно. Она подняла глаза. - Ты в этом уверена, Аня? Уверена, что я не мешаю тебе? Что не злоупотребляю твоей добротой и гостеприимством? Уверена, что не будешь потом жалеть? Я была поражена, откуда только в её голове берутся подобные мысли. Что должно было с ней случиться, чтобы она начала мыслить подобным образом? Пожалуй, я предпочитала не знать. Слишком тёмной и глубокой была бездна в смотрящих на меня глазах. - Ну конечно, я уверена! - Хорошо, - она расслабилась, и плечи её опустились. – Тогда неси свой чай. - Правда? – я встрепенулась, заулыбалась. – Я мигом! В тот день мне особенно нравилось наблюдать за тем, как она оживает. Как согревается. Чай был горячим, и она тихонько дула на него, держа чашку в забинтованной руке, так изящно, как будто у неё ничего и не болело. От чашки поднимался невесомый пар, и в воздухе веяло лёгким ароматом бергамота и макового печенья. И вскоре на её мертвенных щеках проступил румянец, а обескровленные губы вновь обрели свой естественный цвет. Но она по-прежнему оставалась молчаливой, а я не знала, о чём с ней сейчас можно говорить, и тоже молчала. А потом она вызвалась помочь мне убраться. Мы сложили медикаменты в аптечку, чашки и блюдца я понесла на кухню, а Диану попросила отнести ножницы в мою комнату и положить на стол. Я сполоснула чашки, убрала их в шкаф, а Диана всё не возвращалась. Забеспокоившись, я пошла проверить, в чём дело. Диана стояла у моего письменного стола, на котором я расставила вчера вечером свой «алтарь», посвящённый ей. Фигурки, безделушки, любые вещички, связанные с ней, лежали здесь, и выглядело это всё, мягко говоря, немного странно. В испуге и смущении, заливаясь краской, я замерла на пороге. Она оглянулась на меня, и взгляд её был взволнованным и… понимающим. Она всё поняла. Абсолютно всё. - Это… это… - залепетала я, пытаясь оправдаться, но ничего не лезло в голову. Она сделала шаг мне навстречу. Остановилась. - Прости, - сказала она и повторила с самым искренним сожалением: - Прости. Я могла сделать вид, что не понимаю, за что она извиняется. Но я понимала. Мы обе теперь понимали. - Ничего, - отозвалась я тихо. - Нам, кажется, нужно поговорить, - сказала она. Я кивнула, потому что издать какой-либо звук была уже неспособна. Я онемела. - Я попробую многое тебе объяснить, - она вздохнула, положила злополучные ножницы на стол рядом с белым котёнком. – Ты выслушаешь меня? Я сделала над собой усилие и снова кивнула. Так Диана начала свой самый длинный с момента нашего знакомства рассказ. А, может, вообще самый длинный. Этим она подпускала меня к себе, в свой мир, которого я так жаждала. Ей было тяжело говорить, но мне было ещё сложнее. Мне предстояло научиться принимать её. Такой, какой она была на самом деле. 3 Мы лежали на моей кровати и смотрели в потолок. Диана сказала, что её повествование будет долгим, пожаловалась на усталость и попросилась прилечь. Мне ничего не оставалось, как лечь рядом с ней. Она теребила прядь своих волос, то скручивая её в жгут, то раскручивая, и не отрываясь разглядывала потолок. Уж не знаю, что она там видела, но явно не витые узоры потолочной плитки. Быть может, она видела своё прошлое. Её голос был ровным и спокойным, текущим непрерывным плавным потоком. - Я хочу быть честной с тобой, Аня, - говорила она. – С тобой больше, чем с кем бы то ни было. Потому что ты заслуживаешь полной искренности и доверия с моей стороны. Но раньше у меня никогда не было подруг, поэтому, что это такое, я представляю лишь в теории. Знаешь, ты первый человек, который так быстро проникся симпатией ко мне, который начал мне доверять так просто и без оглядки. Я очень ценю это. И мне хочется ответить тебе тем же, поверь. Поэтому я постараюсь. На моих глазах вдруг выступили слёзы и не упали только потому, что я побоялась, как бы они не попали в уши. Нет. Ты не можешь ответить мне тем же, думала я. Потому что ты даже понятия не имеешь. В горле стояла безысходность, и дышать вдруг стало трудно. - Я знаю, ты уже давно хочешь узнать всё это, - продолжала она. – Потому что, что бы там ни говорила Маша, есть вещи, которые тебе лучше услышать от меня. Кстати, что она тебе говорила? - Когда говорила? – спросила я осипшим голосом. - Ну, вообще. Что она говорила обо мне? Только честно. Я вздохнула. Честно, так честно. - Она сказала, что ты постоянно водишь к себе девушек, постоянно разных, и обманываешь своего парня, который даже не догадывается ни о чём. - Ух ты! Ничего себе! – искренне поразилась Диана. – Продолжай, очень интересно. - Говорила, что ты легко располагаешь к себе людей, а потом отталкиваешь их, когда они надоедают тебе. Диана молчала. Мне показалось, что это замечание сильно задело её, намного сильнее, чем про девушек и обманутого парня. - Ладно, - сказала она. – Достаточно пока. Скажу вот что: это ложь. Можешь верить мне или Маше, это твоё дело. Но это действительно не так. - Я верю тебе. - Во-первых, у меня нет никакого парня. И никогда не было, потому что мужчины мне абсолютно безразличны. Но это ты уже знаешь. Единственный мужчина, с которым я поддерживаю хорошие отношения – это Максим, мой одногруппник. Мы с ним просто друзья, но он часто приходит ко мне в гости, мы гуляем вместе, делаем всякие фотки и другие штуки, которые интересны только фотографам. В общем, проводим много времени вместе. Но, конечно, Маша могла сделать свои выводы. Во-вторых, я действительно часто привожу к себе домой девушек. Опять же по учебным делам. Делаю фотки, болтаю с ними и пою их чаем, как платой за то, что похищаю их образы и бесконечно слеплю вспышками. Знаешь, позировать на камеру не всем нравится. В общем, с этими девушками у меня отношения исключительно деловые. В-третьих, девушка у меня была всего одна. И ты её видела. Её зовут Вика. И тут она замолчала и молчала какое-то время, словно собираясь с силами. Я не торопила её. Имя «Вика» так и повисло в комнате. Оно как будто висело между нами. А потом Диана продолжила, и голос её показался мне каким-то странным. И я поняла, что молчала она так долго, потому что сдерживала слёзы. - Её зовут Вика, - снова повторила она. – В июне ей исполнится двадцать пять. Она любит чёрно-белые фильмы и Одри Хепберн. И бельгийский шоколад. И сигареты с чёрным кофе без сахара. Мы познакомились, когда я заканчивала школу. В то время я была влюблена в свою одноклассницу, без всякой надежды на взаимность, и очень переживала по этому поводу, потому что мы собирались поступать в разные вузы. Я бегала за ней, она – от меня. Я чувствовала себя отвергнутой лесбиянкой, ненавидящей весь этот гетеросексуальный мир, слушала тяжёлую музыку и со всеми дралась, вела себя как мальчишка, выражая таким образом свой протест. Короче говоря, глупо и бездарно проводила время, пока мои сверстники в поте лица готовились к вступительным экзаменам. Был замечательный весенний день, и я прогуливала уроки, потому что была не готова к контрольной по алгебре. Настроение у меня было прескверное, ибо накануне меня в очередной раз отвергли, и я шла теперь по улице, со свирепым видом пиная камешки и всякий мусор. А потом кто-то вдруг спросил над самым моим ухом: - Неудачный день? Я оглянулась и увидела её. Потом я узнала, что Вика уже давно шла за мной и с улыбкой наблюдала, как я злюсь. Ей казалось, что когда я начинаю злиться, я становлюсь очень забавной. Она смотрела на меня и улыбалась. А мне казалось, что я перенеслась в прошлое лет на пятьдесят. Вика выглядела так, словно сошла с чёрно-белой фотографии шестидесятых годов. Первое, на что я обратила внимание – это её стрелки на глазах и длиннющие пушистые ресницы. У неё был гипнотизирующий взгляд. Одета она была в лёгкую белую блузку из какой-то летящей ткани и чёрные брюки с широким блестящим поясом с огромной пряжкой, подчёркивающим тонкую талию, хрупкость и худобу. Она вся была такой тоненькой и изящной, как веточка. И я пялилась на неё во все глаза, в открытую разглядывала, как ещё никого не разглядывала. Она подняла голову, щурясь от солнца и убирая пряди с лица, и сказала: - Посмотри на небо. С трудом я оторвала от неё взгляд и тоже подняла голову. Небо было чистым-чистым, голубым, ясным. И по небу летели птицы. Большая стая птиц, шумная, крикливая, такая далёкая и какая-то по-настоящему весенняя. - Красиво, правда? – спросила она. И я думала, что да, очень красиво, но, посмотрев в её глаза, снова не смогла ничего сказать. Такого со мной никогда не было. Вика засмеялась. - Ты вообще разговариваешь? – спросила она. - Редко, - ответила я. – Вообще-то, я не очень разговорчивая. - А со мной не хочешь поговорить? – она смотрела прямо на меня, как обычно не смотрят на незнакомых людей. Она смотрела зазывающе. – Или ты куда-то торопишься? - Нет. Не тороплюсь. По правде говоря, я прогуливаю школу… Так мы познакомились. Очень легко, как будто двое старых друзей, встретившихся в шумной толпе, решили поговорить. Вика стала вторым человеком, которому я могла доверять. А первой всегда была Маша. Знаешь, ведь до того, как я встретилась с Викой, у нас были идеальные отношения двух любящих сестёр. Маша знала, что я не такая, как другие девочки, но никогда не осуждала меня. Может, была ещё слишком мала, может, думала, что со временем у меня это пройдёт, а может, просто не совсем понимала, что это вообще такое. Иногда я даже думаю, что, если бы не Вика, всё так и продолжалось бы без лишних вопросов и обвинений. Я сама всё испортила. Только я виновата в том, что Маша сейчас ненавидит меня. Это ты тоже должна знать, Аня. И в то время, пока моя сестра росла, всё больше впитывая в себя своим детским воображением крупицы религии и церковные догматы, мы с Викой предавались настоящему разврату. Мы с ума сходили друг от друга. На самом деле, я просто голову теряла, когда видела её. Вика многому меня научила, приучила к тому, чем интересовалась сама. Она действительно умела менять людей под себя, и меня также изменила до неузнаваемости за эти три года. Как скульптор она вылепила из бесформенного куска глины, которым я являлась в свои семнадцать лет, ту, какая я есть сейчас. Между мной прежней и мной теперешней лежит огромная пропасть, в которую мне даже страшно заглянуть. Вика считала, что девушке не следует вести себя как парню. Что при любых обстоятельствах она должна сохранять женственность и грацию. Она наряжала меня в юбки и платья, и сначала я чувствовала себя в них ужасно глупо, а потом, сама не заметила, как привыкла. Она заплетала мои волосы в косы, укладывала в какие-то сложные причёски, и мне очень нравилось, когда она колдовала надо мной с расчёской. А потом я вдруг сама научилась красиво укладывать свои волосы. Она работала над моими привычками, манерами и вкусами, пока в итоге не добилась того результата, которого желала. А я так любила её, что из кожи вон лезла, только бы угодить, стать такой, какой она хочет меня видеть. Со временем я стала похожей на неё. И сейчас ты видишь перед собой результат её безупречной работы. Я уже с трудом помню, какая я на самом деле, я теперь только её тень, ничего больше. Вика никогда не была такой, как я. В том плане, что ей нравились мужчины. Женщины тоже, но мужчины больше. До встречи со мной она была весьма неразборчивой в связях, так что, три года, проведённые со мной, стали для неё своеобразным рекордом верности. Но я всегда знала, что это не навсегда. Вика сама частенько говорила: - Мне хорошо с тобой, но ты должна понимать, что я не смогу так всю жизнь. Возможно, её первоначальным намерением было всего лишь развлечься со мной, но развлечение затянулось и причинило нам обеим много боли. Бесконечно много. Она хотела стабильности, материально обеспеченного и зрелого человека. Разумеется, всего этого я пока не могла ей дать. Но когда она заводила разговоры о нашем будущем и как бы невзначай упоминала, что вряд ли мы пойдём по одной дороге, я предпочитала отмахиваться от этих мыслей. Мне казалось, что если мы и расстанемся, то это будет ещё очень нескоро, когда мы состаримся. И уж никак я не думала, что она захочет выйти замуж, да ещё и так рано. Но она почему-то захотела. Знаешь, так очень часто в жизни случается. Ты знаешь, что такое может быть, и тебе кажется, что ты готов к этому, потому что предупреждён. Но когда это на самом деле происходит, мир твой рушится. Потому что вещи, которые представлялись тебе отдалённым будущим, вдруг становятся твоим сегодняшним днём. Вика вышла замуж. Я навсегда её потеряла. Поэтому, когда я сказала, что у нас всё кончено, я не лгала. Быть может, ты скажешь, что замужество ещё никому не мешало заводить любовников, или в данном случае, любовниц. А Вика была бы на это способна. Но они переезжают с мужем в Петербург. Сегодня я видела её в последний раз. Действительно в последний. Но тебе, наверное, не это интересно. Ты ведь хочешь знать, что случилось между мной и Машей, в чём я так провинилась. Сейчас. Сейчас я расскажу тебе. 4 Диана снова замолчала. Как будто опять набирала сил для следующего рассказа, и мне хотелось, чтобы она молчала подольше. Потому что слишком много было всего, слишком много для меня. Слишком много боли, её боли, которую я не вмещала в себе. Всё верно. Когда я видела Диану счастливой и беспечной, мне самой хотелось петь от радости, кружиться в бесконечном танце света и любви. Мне всё было радостно. Но если ей было плохо, я принимала в себя её боль, не потому что пыталась разделить её с ней, а потому, что иначе просто не могла. Если ей больно, больно будет и мне. Всё верно. По-другому и не может быть. - Это неприятная история, - сказала она наконец, потирая веки большим и указательным пальцами. – Грязная история. Если честно, мне не очень хотелось бы рассказывать её именно тебе. - Ты можешь не рассказывать! – воскликнула я почти с надеждой. Одного глубокого погружения в её мир мне было больше чем достаточно, и начало казаться, что я в самом деле могу захлебнуться этой горечью, тьмой, неизбывной тоской человека, которого предал тот, кому он больше всего верил. - Нет уж. Я всегда довожу начатое до конца, - сказала она с суровой решимостью. – Но, если ты не хочешь слушать, если тебе этого уже достаточно, чтобы всё обо мне понять, то… - Не надо так. Продолжай, я слушаю, - вздохнула я. - Хорошо. Спасибо. Тогда я расскажу, как всё было. Это случилось в январе, два года назад. Мне было восемнадцать, Маше – тринадцать. Был канун Рождества, а это ведь её любимый праздник, как ты знаешь. Чистый, светлый день, которым моя маленькая сестра больше всего дорожила. Мне действительно жаль, что я всё испортила. В тот день Маша отправилась на вечернюю службу, но, конечно, всю ночь стоять в церкви ей не разрешили родители. Они тогда были очень заняты на работе и попросили меня встретить её вечером. Я была с Викой, она приехала ко мне на новой машине своего брата и мечтала, чтобы мы с ней прокатились по ночному городу. Я сказала, что момент она выбрала не самый удачный, потому что мне надо возиться с сестрой, а у самой глаза так и горели, когда я смотрела на тот автомобиль, так и хотелось остаться в его салоне с ней вдвоём. Вика сказала, что брат одолжил машину только на один день, и если завтра утром она не вернёт её в целости и сохранности, то лучше ей сразу застрелиться и не ждать расправы. Мы решили встретить Машу у церкви, отвезти домой, а потом умотать куда-нибудь на всю ночь. И нам так не терпелось, что руки дрожали, и Вика всё время роняла свои сигареты – они выпадали у неё прямо изо рта, а я хохотала над ней как безумная. Мы обе слегка сдвинулись в тот вечер. На ней были чёрные чулки в сеточку, которые, как я тогда говорила, выносили мне мозг. Стоило ей надеть эти свои чулки - и всё. Я пожирала её голодными глазами, и мы неслись на огромной скорости, а где-то на заднем фоне мелькали огни высоток. А Вика всё роняла свои сигареты и тоже хохотала как пьяная. Я говорила, что мы разобьёмся, а она без конца повторяла, что это же круто – умереть в один день. А я называла её дурой. Мы припарковались у маленькой церквушки, которую так любила Маша, и стали ждать, а Маша всё не выходила, а нам так не терпелось. А потом Вика вдруг уронила уже раскуренную сигарету себе на ноги, и я в ужасе потянулась, чтобы её поймать. Тогда я больше боялась не того, что она может обжечься, а что испортятся чулки, на которые я молилась. Наверное, я и впрямь жуткая извращенка. Маша молилась Богу, а я - женским чулкам. Сигарета упала куда-то на пол, где и потухла, а мы уже не помнили о ней. Мои руки лежали чуть повыше её коленок, и через чулки я ощущала её тёплую кожу. - Хочу секс в машине, - сказала Вика и притянула меня к себе, поймав за галстук, который я тогда почти не снимала. - Дура, о чём ты думаешь? – возмутилась я, но руки почему-то не убрала. - О чём? О, это очень неприличные вещи. Наклонись поближе, и я расскажу тебе на ушко, - прошептала она. И понеслось. Я уже ничего не соображала, да и она тоже. Мы вообще забыли про Машу, которую нужно встретить. Обо всём на свете забыли. Мы были так влюблены и безрассудны, так хотели друг друга, что всё плыло перед глазами. А когда мы вдруг отвлеклись, то обнаружили, что Маша стоит перед машиной и смотрит на нас в окно круглыми, полными ужаса глазами. Я даже не знаю, как долго она там стояла. На ней была голубенькая косыночка в белый цветочек, которую она всегда повязывала, когда ходила в церковь, и она что-то сжимала в своих маленьких пальчиках. А мне казалось, что на меня вылили ведро холодной воды, внутри сразу что-то оборвалось. Иногда мне кажется, что если бы Маша застукала нас с Викой в постели, но в любой другой день и в другом месте, она бы только смутилась и забыла. Но нет же, надо было этому случиться в канун Рождества и прямо у церкви, когда сердце тринадцатилетнего ребёнка было наполнено самыми радостными и светлыми чувствами! Этого она мне никогда не простит. Я точно знаю. С тех пор мы больше ни разу нормально не поговорили. Она больше не опускалась до разговоров со мной, и пожалуй, правильно делала. Да мне и нечего было объяснять, свои грехи я и сама прекрасно знала. Наверное, поэтому я никогда и не пыталась оправдаться, а только ещё больше злила её. Ну, вот и всё. Пожалуй, к этой истории мне добавить больше нечего. Надеюсь, я ответила на все твои вопросы и прояснила твоё представление обо мне как о человеке. Конечно, полной картины у тебя всё равно не будет, потому что я сама уже не уверена, какой я на самом деле человек. Всё, что ты видишь сейчас перед собой, не принадлежит мне. Это принадлежит Вике, весь мой образ, внутри и снаружи – её безупречная работа. И теперь, когда она ушла, я не знаю… просто не знаю, что от меня осталось. 5 Диана поднялась и села на кровати. Какое-то время она молчала, а я поднялась вслед за ней и молчала тоже. - Ну, я пойду всё-таки, - сказала она. – Мне что-то совсем нехорошо, и я устала. Тем более, что теперь тебе вряд ли хочется меня видеть. В какой-то степени она была права. Мне хотелось обдумать её историю, а сделать это лучше было в одиночестве, но я, как Скарлетт, решила, что подумаю об этом завтра. А сейчас есть дела поважнее. Диана попыталась встать, не поднимая глаза и избегая смотреть на меня. И я знала, что сейчас, после всего, что она только что наговорила, мне ни за что не удастся поймать её взгляд. И тогда я сделала единственное, что могла, на что решилась, что подсказывало мне сердце. Я просто обняла её. Крепко-крепко и сказала: - Я никогда тебя не брошу. Она вздрогнула. Я чувствовала её напряжение, как будто мои объятия причиняли ей боль, но всё равно не разжимала рук. Я думала, что сейчас она начнёт разубеждать меня и отговаривать. Скажет, что мы не можем ничего обещать, что я ещё слишком юная, чтобы такое утверждать, что завтра всё может измениться. Но она не стала. Она всё молчала. А я уже ничего не боялась, потому что была уверена в своих словах. Да, я никогда не брошу её, думала я, не предам как Вика, не откажусь как Маша, не оставлю её одну и не посмею причинить ей всю ту боль, что они причинили. Я была в этом абсолютно уверена. Я просто знала это своим сердцем. - Никогда не бросишь? – переспросила она вдруг чуть хрипловатым шёпотом. - Никогда. - Никогда-никогда? - Никогда-никогда. - Тогда скажи это ещё раз, - она всхлипнула, и сердце моё затрепетало, но я только крепче прижала её к себе со словами: - Я никогда тебя не брошу. Никогда и ни за что. Я всегда буду с тобой. И так получилось, что в тот миг я вдруг поверила в эти два слова, которые раньше были для меня пустым звуком. «Всегда» и «Никогда». Я верила. - Ещё, - она плакала. - Никогда не брошу, никогда-никогда, - повторяла я, глотая слёзы, потому что плакать мне нельзя было. Сейчас мне нужно быть сильной. Так я повторяла, пока она не успокоилась и не расслабилась в моих руках. А потом мы молчали, и мне казалось, что в тот момент мы были друг другу ближе, чем кто бы то ни было во всем мире. Диана действительно очень устала, а этот рассказ совсем выбил её из сил. Да и моя бессонная ночь давала о себе знать, мысли путались, но мне так не хотелось отпускать её. Я попросила её не уходить, и мы так и лежали, обнявшись, и молчали. С ней было так тепло, уютно и спокойно, а боль постепенно уходила. Я думаю, у неё тоже уходила, потому что дыхание её было ровным и тоже спокойным. Меня переполняла нежность, которую я никогда за собой не знала, и так хотелось гладить её волосы, касаться кончиками пальцев её лица, но я так вымоталась, что не могла даже руку поднять. Я лежала и думала о том, как бы здорово было вот так засыпать и просыпаться вместе. И это были самые невинные и чистые мысли. Просто просыпаться и чувствовать её сонное тепло. Мне казалось, что прекраснее этого невозможно ничего придумать. Но вряд ли кто-нибудь понял бы это моё странное желание. В таких случаях у людей в голове сразу зарождаются какие-то нехорошие мыслишки и ассоциации. Моё же чувство было святым. И пусть я никогда не была такой религиозной как Маша, но это чувство, что переполняло меня, действительно было свято. Свято, как сама любовь.