Черно-белое кино

1 Весна наступила неожиданно и как-то сразу. Просто однажды я собралась ехать днём на пары, опаздывая, выбежала из подъезда и вдруг замерла на крыльце. Потому что вот она – весна. Календарь отсчитал последние дни февраля, и я стояла, слушая щебечущих пташек, вдыхая тёплый запах сырой пробуждающейся земли и весеннего ветра, и думала, как же так получилось, что я всё это пропустила. А сейчас почему-то вдруг заметила. Мимо пронеслась с радостными криками толпа сбежавших с уроков школьников с огромными цветными ранцами за плечами, с восторгом топающих по лужам, и я улыбалась, глядя им вслед. На пары я в тот день всё-таки опоздала. А вечером мы встретились с Аней, чтобы кормить котят. Мы встречались почти каждый день, а если вдруг случались неотложные дела и увидеться не получалось, я чувствовала себя разбитой и очень уставшей. Той весной мы подкармливали бездомную кошку и её потомство, появившееся в подвале моего дома. Почуяв весну, подросшие котята стали выбираться на прогулку и смешно ковылять по чёрной земле на своих неустойчивых коротеньких лапках. Когда я увидела их в первый раз, я тут же позвонила Ане, и мне никогда не забыть её восторга при виде малышей. С тех пор мы каждый день встречались у моего дома после учёбы и выманивали мамашу из укрытия едой, а вслед за ней вылезали и детишки. А потом они привыкли, что мы приходим в одно и то же время, и стали выходить сами и ждать нас. В тот день я опоздала не только на пары, но и на встречу с Аней и котятами, потому что нас задержали из-за какого-то мероприятия, с которого никак не удавалось улизнуть. - Ну напиши ей, что задержишься, - шепнул Максим, флегматично наблюдавший, как я дёргаюсь. - Ты гений! – воскликнула я, потому что эта простая мысль почему-то не приходила мне в голову. - Нет, это просто ты совсем свихнулась, - в том же тоне отозвался он, зевая. - Убью. - Знаешь, мне уже даже интересно посмотреть на эту девочку. Из-за неё ты весь месяц ведёшь себя как сбрендившая: то вдруг захохочешь ни с того ни с сего как дурочка, то без всяких объяснений сбежишь с пар, а то вдруг с философским видом сказанёшь такое, что хоть стой хоть падай. - Да иди ты! – отмахнулась я, нервными пальцами набирая сообщение и то и дело попадая не на ту кнопку. - А если без шуток, то я даже рад, что ты так ведёшь себя. - Да неужели? - Да. Прошедший год выдался для тебя тяжёлым, а теперь ты как будто снова возвращаешься к жизни. Я рад. Сердце застучало быстрее, и я даже не знала, что ответить. Но всё-таки я готова была согласиться, что если бы не Аня, я была бы совсем другой сейчас. Она как будто появилась в моей жизни как раз тогда, когда была больше всего нужна мне, и сейчас я уже не представляла, что могла бы жить без неё, как раньше. Мысли о Вике, её образ, становились всё дальше от меня. Я научилась не думать о том, что причиняло мне боль и отвлекаться на множество интересных вещей, самой интересной из которых была улыбка человека, сказавшего: «Я никогда тебя не брошу». Но была всё-таки одна мысль, не дававшая мне покоя. В тот день, когда я окончательно распрощалась с Викой и пришла к Ане, я не чувствовала ничего, кроме облегчения. Да, какая-то часть меня была рада, что всё наконец закончилось. Как будто ослабели сковывающие меня цепи, и я почувствовала себя чуть свободнее. А может, просто пришла весна. 2 Когда я наконец смогла вырваться и приехать, Аня уже ждала меня. И котята тоже ждали. - Привет! – улыбнулась она. - Привет, - ответила я тяжело дыша. – Извини, что задержалась… - Смотри, беленький стал такой толстый! – она смеялась, поднимая белого пушистого котёнка на руки, и я тоже невольно рассмеялась, глядя на его круглое пузико. – Он только что один выпил столько молока, я думала он лопнет! - Ну, тогда лучше не трогай его, - улыбалась я, опускаясь рядом с ней. – Он наелся и теперь захочет спать. Лучше верни его мамочке, а то вон как она на нас подозрительно смотрит. Аня залилась звонким смехом. Кошка-мамаша лежала между блюдцами с едой и, хмуро прищурившись, оценивала нас недовольным взглядом. - Что, не доверяешь нам своих чад? – спросила я, поглаживая её жёсткую короткую шерсть. Мамаша немного смягчилась и позволила приласкать себя всё с тем же недовольным видом. - А серенький сегодня совсем плохо ест, - сказала Аня. – Может, он всё-таки заболел? Я посмотрела на прижавшегося к матери серого котёнка, изредка дёргающего крошечным торчащим хвостиком. Может и заболел, думала я, но расстраивать Аню не хотела, а потому ответила: - Просто он самый слабенький и скромный. Вот подрастёт, окрепнет и загоняет ещё всех. - Хорошо бы… - Аня всё так же беспечно и умиротворённо улыбалась, позволяя белому покусывать себя за палец. А я смотрела на неё в окружении котят и снова ощущала себя просто счастливой. И было так хорошо, что захотелось остановить мгновение, а я знала только один способ сделать это. - Можно сфотографировать тебя? – спросила я. - М-м-м? – Аня встрепенулась, и взгляд её загорелся. – Меня? - Ага. С котятами. Можно? - Можно наверно, - ответила она, чуть смущаясь. Я знала, Аня любила, когда я фотографировала её. Любила, когда я смотрела на неё пристально, хоть и смущалась оттого, что всё внимание было теперь обращено на неё. Но ей это нравилось, как и мне. Что-то особенное происходило между нами в такие моменты. Я достала из сумки фотоаппарат и попросила Аню продолжать играть с котятами, не обращая на меня внимания. И уже начав снимать, я заметила вдруг, что котята были чёрно-белыми. Два серых, белый и чёрненький с белой грудкой. А в какой-то миг я заметила, что уже не фотографирую, а просто любуюсь ей. От этого стало немного не по себе, немного неловко, но с тех пор, как я увидела расставленные на Анином столе мои подарки, в моей голове частенько стали появляться странные мысли. Но я постоянно отмахивалась от них. Так же, как и сейчас. Я просто хотела наслаждаться моментом. Больше всего из той фотосессии мне понравился снимок, где Аня усадила белого котёнка себе на плечо и улыбалась, потому что он щекотал ей шею. Как же хорошо она там улыбалась. Эту фотографию я распечатала, вставила в рамочку и повесила на стену. Она стала самой моей любимой. Ей много пришлось пережить. Уезжая из дома, я так торопилась, что долбанула нечаянно рамку об угол стола, когда срывала со стены. Но само фото не пострадало. Оно цело и невредимо и сейчас. А ещё было фото, где Аня с улыбкой склонила голову и протянула котятам раскрытые ладони, а они поставили свои маленькие лапки ей на пальцы, словно здоровались, и с любопытством заглядывали в глаза. Тоже отличная фотография, которая впоследствии висела на выставке моих работ, но мне она нравилась меньше, чем первая, потому что Аня улыбалась котятам, а не мне. - Ты ещё не придумала, что с ними делать? – спросила Аня, когда я убрала фотоаппарат. Руки её покраснели от холода, и я решила, что на сегодня хватит. - Я спрашивала у себя в группе, но никому не надо, - ответила я. – Но я ещё у знакомых поспрашиваю… - У меня в классе тоже никто не хочет, - вздохнула Аня. Она очень переживала о судьбе малышей, а мне так хотелось её обнадёжить, что я готова была придумать любую небылицу. - Не волнуйся. Пристроим куда-нибудь. Обязательно, - я легонько похлопала её по плечу. – А теперь, как насчёт пойти попить чай и посмотреть фотки? Аня сначала было по привычке согласилась, а потом вспомнила про Машу. Пару дней назад её выписали из больницы, и теперь она не выходила из дома, и в школу тоже пока не возвращалась. Странно, но когда я боялась потерять её, когда она лежала в своей глубокой коме, не подавая признаков жизни, мне казалось, что я готова сделать что угодно, лишь бы Бог не забирал её у меня. Мне хотелось просить у неё прощения, и я не раз обещала себе, что непременно сделаю это, если она очнётся. Я плакала, приходя в пустую квартиру, и мечтала, чтобы она снова сидела у себя в комнате над учебниками, никогда не выходя, чтобы встретить меня. А теперь… Когда опасность миновала, и жизнь снова вернулась в привычное русло, забылись и все благородные порывы. Я так и не попросила у неё прощения. - А это ничего? – спросила Аня тоненьким голоском. – Она не рассердится, если я приду? - Пусть только попробует! – возмутилась я. Обида всё ещё мешала мне спокойно думать об этом. – Я знаю! Мы запрёмся в моей комнате и никого к себе не пустим! – я подмигнула ей. Идея Ане понравилась, глаза её загорелись, и мы со смехом побежали в подъезд, оставив котят на попечение их мамаши. В тот день мы устроили друг для друга настоящий праздник. Я всегда любила неожиданные праздники без повода. Эту любовь ко всему спонтанному, к заговорам для двоих, к побегам и авантюрам я переняла у Вики. Однако Вика почему-то вдруг разлюбила приключения и чулки в сеточку и нарядилась в свадебное платье порядочной девушки. А я… Наверное, я навсегда останусь такой непутёвой. Но я никогда не была ветреной. Измены представлялись мне крайней низостью, а счастье любимого человека – высшим благом. По этому принципу я и жила, правильно или нет, не мне судить. Мы много шумели тогда и смеялись, оставив на кухне настоящий погром и побоище. Аня сначала смущалась и всё шептала мне что-то, а потом, убедившись, что Маша закрыла дверь своей комнаты и не выходит, заразилась моим весельем. Слишком весёлая, беззаботная, немного безответственная, слегка сдвинувшаяся и опьянённая непонятно чем – такой я была в тот день. Во мне вдруг ожили все те качества, что так раздражали меня всегда в Вике, и я, как и она, начала забывать про тормоза. Не понимаю. До сих пор не понимаю, почему я вела себя так, как считала глупым и неуместным, и занималась той же ерундой, за которую когда-то упрекала Вику. Почему я стала так похожа на неё? Где проходит граница, отделяющая меня от неё вместе со всем нашим прошлым? Неужели она настолько размыта, что я даже не могу решить для себя, а какая я на самом деле? На что похожа истинная я? 3 Я открыла холодильник и позвала Аню со словами: - Забирай всё, что понравится и тащи в комнату. Аня облизнулась и робко спросила: - А можно ещё фрукты из вазочки взять? - Не можно, а нужно! Сделаем фруктовый салат, хочешь? У нас даже йогурт есть. - Здорово! – обрадовалась Аня, забирая у меня из рук клубничный йогурт. Я потянулась за начатой бутылкой белого вина. - Не возражаешь, если я напьюсь? – спросила я с улыбкой. – Раз пошла такая пьянка… - А мне можно? - Тебе? – я хмыкнула с важным видом. – Нельзя. Если ты опять отключишься, что я с тобой делать буду? Аня пихнула меня локтем. - И вовсе я тогда не отключилась! И мы устроили шуточную потасовку, и хохотали и визжали так, словно в квартире кроме нас больше никого не было. Какая-то часть меня понимала, что веду я себя не очень хорошо. Это была та часть, которая не хотела показывать Ане «Детский час» и поить шампанским на Новый год. Та часть, которая, быть может, уберегла бы меня от множества ошибок, если бы я прислушивалась к ней почаще. Но, Господи Всемогущий, как же мне нравился её смех, как мне хотелось без конца смешить её, так, чтобы она долго не могла отдышаться и вытирала слёзы. Как же мне нравились её тяжелеющие веки после выпитого лёгкого вина и приоткрывающиеся губы. Её такие милые неловкие движения, когда она не знала, как себя вести, если я вдруг оказывалась слишком близко. Если всё это и было ошибками, то я хотела бы ошибаться снова и снова. Снова и снова. Когда все вкусности были похищены и переправлены на мой стол, я заперла дверь комнаты, включила музыку и ноутбук, задёрнула шторы и торжественно объявила: - Добро пожаловать на нашу вечеринку! Кроме нас мы больше никого сюда не пустим! И сами всё съедим… Аня засмеялась. - Если честно, я не очень представляю, что такое «вечеринка», - сказала она. – Да и веселиться толком никогда не умела, так что… - Тогда я покажу тебе, что это такое, - и я улыбнулась улыбкой маньяка. – А не будешь веселиться, защекочу тебя до смерти! И так я какое-то время гонялась за ней по комнате, раскидав подушки, а она всё визжала и смеялась. Аня действительно очень боялась щекотки, и это было таким милым открытием и ещё одной возможностью услышать её замечательный смех. И мне дико, до безумия нравилось ловить её и щекотать до такой степени, что она начинала умолять прекратить и стонала, что сейчас умрёт. И только тогда я готова была сжалиться и слушала её прерывистое дыхание, любовалась на выступивший на щеках румянец. Вот такой я была маньячкой. По уши счастливой. А набесившись вдоволь, мы уселись за ноутбук и стали смотреть новые фотографии и уплетать разложенные кругом вкусности. Мы забыли взять вилочки для салата и решили есть руками, перепачкавшись в сладком фруктовом соке и йогурте. И что-то ударило мне в голову (как и всегда вообще-то), и я стала кормить Аню, отправляя ей в рот кусочки яблок и дольки мандаринов в йогурте. Она смущалась, но позволяла. А у меня были мысли самые невинные. С ней всегда. Что бы я ни делала: кормила ли её из рук, щекотала, поправляла размазавшуюся косметику или вдруг крепко-крепко прижимала её к себе – мои мысли были чисты и прекрасны. Она пробуждала лучшие чувства во мне, самые светлые, и я даже помыслить не могла о том, чтобы вдруг осквернить Аню любым намёком, пусть и случайным. Мне хотелось, чтобы так было. Чтобы наши отношения были такими всегда. - А вот интересно… - сказала Аня, облизывая сладкие губы и откидываясь на спинку стула. - М-м-м? - Интересно, а через десять лет мы так же будем дурачиться? Какими мы будем вообще? - Ну… Мне будет тридцать, а тебе двадцать пять. Мы изменимся, наверное. Но это ведь не помешает нам дурачиться, правда? - Десять лет… - протянула Аня. – Это ведь так много. Даже страшно. Тогда нам действительно казалось, что десять лет – это страсть как долго. Я не могла представить, что когда-нибудь мне будет тридцать, а школьнице Ане, играющей с котятами – двадцать пять. Не могла и всё тут. Всё-таки хорошо, что у меня было так много её фотографий. Она осталась на них такой, какой была в тот вечер в моей комнате. И я никогда не забуду. - Это нам только кажется, что много, - сказала я. – Вот увидишь, не успеешь ты оглянуться, как станешь старой бабулькой, развлекающей внуков разноцветными погремушками. Она улыбнулась и в то же время как-то погрустнела. Я смотрела в полутьме на её вдруг повзрослевшее, красивое лицо. Она действительно словно повзрослела за эти четыре месяца с того дня, как мы встретились. И по моей коже вдруг пробежали мурашки. - Мне так не хочется, чтобы что-то менялось, - прошептала она и вдруг взяла меня за руку. Сердце моё подпрыгнуло и задрожало. – Я хочу, чтобы даже через пятьдесят лет, когда мы станем бабульками, мы оставались такими же, как сейчас. И чтобы ты так же щекотала меня, а я смеялась. Я улыбалась и сжимала её руку. В глазах почему-то защипали слёзы. - Так и будет, - шепнула я. – Даже через пятьдесят лет. И осознала вдруг с пронзительной ясностью, что хочу провести с ней всю жизнь. И даже состариться. Вот так как сейчас держать её за руку, только всю жизнь. И никогда не отпускать. Такое было со мной впервые. Как будто кто-то шепнул мне на ухо: «Вот оно, то, что тебе нужно». То самое. То, чего я всегда искала. И эта мысль настолько потрясла меня, что я смотрела на Аню во все глаза, и сердце моё бешено колотилось, а в горле пересохло. - Что с тобой? – спросила Аня. – Ты смотришь на меня как на привидение. - Правда? – я нервно усмехнулась, отпустила её руку, запихнула в рот мандариновую дольку и начала быстро жевать. - Что-то не так? – она испугалась. И я тоже боялась. Боялась собственных чувств, которые вдруг вспыхнули с такой неожиданной силой, что в какой-то момент мне показалось, они убьют меня. И я действительно была напугана и растеряна, и смущена. - Нет, всё отлично, - ответила я и добавила холодно: - Мы так и не досмотрели фотографии. 4 В первых числах марта снова ударили морозы, и я замерзала даже дома, напяливала на себя несколько тёплых кофт и пила горький крепкий дымящийся кофе, сидя напротив Аниной фотографии с котёнком. Я ни о чём не думала, только смотрела, вздрагивая от холода. А в окна бился яростный ветер. На улице было серо, дома – как-то слишком просторно, тихо, уныло. Какая-то непонятная тяжесть навалилась на меня. На самое сердце, так что я то и дело вздыхала, словно что-то сдавливало грудную клетку. Может, я пила слишком много кофе. А потом я вдруг позвонила Ане и отменила нашу встречу на завтрашний день, сказав, что не успеваю сделать кое-какую работу в университете. Её расстроенный вздох лёг на сердце ещё большим камнем, и теперь я вдобавок чувствовала себя последней сволочью. Стало противно. - Ну ничего, - сказала она, изображая, что ничего страшного не случилось. – Посмотрю фильм, который ты мне дала. - Извини. - Угу. Всё нормально. Мы попрощались, и я долго сидела с телефоном в руке, тупо уставившись на погасший дисплей. Я не хотела врать ей. Это тяжело, это неприятно, но почему? Почему я не хочу видеть её? Почему боюсь? Почему всегда убегаю? Когда я возвращалась в свою комнату, дверь Машиной была приоткрыта. Я остановилась и какое-то время не решалась заглянуть, а потом, обозвав себя подлой трусихой, вздохнула и подошла ближе. Маша сидела на кровати и смотрела в окно. На голове её была повязана та самая голубая косыночка с белыми цветочками и листочками, которую она в тот злополучный день надевала в церковь. - Можно к тебе? – спросила я. Она не повернулась в мою сторону. - Можешь зайти, только не садись. Я вошла, остановилась у кровати и, помолчав немного, сказала: - Я вчера говорила с бабушкой, она просит тебя позвонить ей. Спрашивает, понравился ли свитер. Я сказала, что понравился. - М-м-м, - ответила Маша и продолжила наблюдать происходящее за окном. Я попыталась подавить раздражение, и сначала мне это даже удавалось. - Не хочешь поговорить? - О чём? - Об Ане. Она твоя подруга, и ты несправедливо обходишься с ней. - Неужели? А я думала, её подруга – ты. Вдох. Спокойно, говорила я себе, подавляя желание оправдаться. Никаких оправданий я никому не должна. И отчитываться тоже не обязана. - Ты скоро выйдешь в школу, - сказала я. – Вы снова будете видеться каждый день. Аня очень переживает. Не будь с ней такой суровой, она же ничего плохого тебе не сделала. - Она заодно с тобой. Этого мне уже достаточно. - Ты не права! Мы просто… - я осеклась. Мы «просто» кто? – Аня приходила к тебе каждый день, пока ты была без сознания. Волновалась за тебя. Нельзя так раскидываться друзьями, она очень любит тебя. - Правда? А по мне, так она приходила в больницу, чтобы встретиться с тобой. Я так опешила, что даже не нашлась, что ответить. Сердце заколотилось, и я почувствовала, что краснею. Да что же это? - Но мне даже жаль её, - сказала Маша. – Аня сама не понимает, с кем связалась. Ей тяжело придётся, и я хочу избежать зрелища её слёз и стенаний, когда ты бросишь её. - С чего ты… - Я знаю, что бросишь. Я ведь знаю, какая ты. Можешь считать меня чокнутой фанатичкой и кем угодно, мне всё равно. Но я всё-таки не дура и всё вижу. А вот ты совсем ослепла. Ты говоришь, что у вас ничего нет, что тебе даже в голову не придёт её соблазнять. Пусть так, я даже готова в это поверить. Но проблема в том, что ты делаешь это неосознанно. Ты соблазняешь так же естественно, как дышишь. Бог наградил тебя редким обаянием, но в данном случае, это скорее твоё наказание. А Аня – только жертва. Ты сейчас думаешь, что я несу полную околесицу и делаешь вид, что не понимаешь, о чём я говорю. Хватит обманывать себя. Аня от тебя без ума, она влюблена и страдает, а ты продолжаешь прикидываться, что ничего не замечаешь. Отмахиваться от того, что тебя пугает – в этом вся ты. Я молчала. Как это всегда и бывало, Маша умела в нескольких метких, колких и обидных фразах расставить по местам всё, что творилось в моей больной голове. Она с холодным цинизмом и нерушимым спокойствием говорила о том, о чём я даже думать боялась. Она права. Конечно, она права. Спорить здесь – значит показать себя последней дурой. - Ладно, - я вздохнула, пытаясь взять себя в руки. – Но почему ты сказала ей, что я постоянно вожу в дом новых девиц и обманываю своего парня? Откуда ты взяла всё это? Зачем лгала? Ты ведь знаешь, что кроме Вики у меня никого не было. - Знаешь… - моя сестра вдруг горько усмехнулась. – Да я готова была насочинять про тебя какую угодно ложь, самую грязную и мерзкую, только чтобы уберечь её. Когда я видела, как вспыхивают её глаза при упоминании о тебе, я начинала ненавидеть тебя. Я только хотела спасти её от этого губительного чувства, но было уже поздно. А теперь уже ничего нельзя будет сделать. А я лгала во благо, Бог простит меня. Мне стало нехорошо. По-настоящему. Не зря говорят, что словом можно убить. В тот момент я в полной мере прочувствовала это на себе. И я сказала только одно, что могла сказать в этой ситуации, то, во что сама так старалась поверить. - Я никогда не причиню Ане боль. - Уже причиняешь, - безапелляционно возразила Маша. – Всё так же неосознанно. Если бы тебя действительно волновала её судьба, если бы ты боялась причинить ей боль, ты бы уже давно прекратила с ней всяческие отношения и свела любые контакты до нуля. От мысли, что Аня вдруг может исчезнуть из моей жизни, меня обуял самый настоящий ужас. Если не будет Ани, что же тогда останется? - С этим я, пожалуй, сама разберусь, - сказала я. – Спасибо за ценный совет. - Да не за что. Услышала всё, что хотела? Может, достаточно с тебя на сегодня? - Достаточно, - и я вышла из комнаты, поборов желание хлопнуть как следует дверью. Меня остановила только мысль, что так делают лишь всякие дуры и истерички в кино. Однако особо умной я себя тоже не чувствовала. Скорее я ощущала себя оплёванной. Да уж, вот и поговорили. И без того взвинченная, я налила себе ещё кофе и, попивая его на ходу, вернулась в зал, где на диване так и валялся брошенный телефон. Нет, говорила я себе. Всё не так! Совсем не так! Я не брошу Аню! Я не сделаю ей больно! А у неё нет ко мне никаких чувств, кроме дружеских! Да, всё именно так. Мы станем хорошими подругами. Всё так и будет. Так и будет… Господи, пожалуйста, пусть всё будет так! Мои пальцы дрожали, когда я набирала номер. Нет, я докажу, думала я. Докажу, что всё совсем не так. - Да? – раздался вдруг её удивлённый голос в трубке, и я вздрогнула, потому что пока ждала ответа, уже успела забыть, кому звоню. - Ой, Аня, привет! – я вдруг неестественно и глупо рассмеялась. - Привет ещё раз… - я услышала, как она неуверенно улыбается, не зная, хорошее или плохое от меня ждать. - Я тут подумала… Знаешь, пожалуй, у нас завтра всё-таки получится встретиться. - Правда?! – её голос ожил. - Да. Я разберусь со всем и время на тебя тоже найду. - Ты уверена? – спросила она, и столько надежды и нескрываемой радости было в ней, что сердце моё словно замерло, а время в комнате вдруг остановилось, и даже часы как будто перестали тикать. - Уверена, - сказала я. И я была в самом деле уверена, что всё делаю правильно. – Завтра будет холодно, так что погулять вряд ли получится. Но можно посидеть у меня, ну… или хотя бы в кино сходить. - Ну… В кино всё равно ничего интересного нет. Если хочешь, можно и у меня посидеть… И так мы долго фантазировали о том, что будем делать завтра. Мы любили строить планы. И пока мы говорили, я верила. Что всё совсем не так, как сказала моя сестра. Не так. А потом мы наговорились вдоволь, и я положила трубку. Но легче не стало. 5 Когда пришла Аня, я как раз разбирала старые альбомы с фотографиями. Я обещала показать ей те снимки, где я в седьмом классе с короткой стрижкой, и где в девятом, как она. И как это всегда бывает, когда начинаешь разбирать фотографии, я невольно начала рассматривать их, вспоминать. Я словно смахивала пыль со своего прошлого и снова могла яснее увидеть его. Сейчас я тоже иногда просматриваю старые фотографии, но всё реже. Если в двадцать лет они вызывали у меня лёгкую светлую грусть и умиление, то теперь только горечь, отчаянную боль, когда хочется сминать, рвать снимки, давясь слезами, и отворачиваться от равнодушных бумажных картинок, на которых вся семья счастливо улыбается в ожидании птички. Все улыбаются. Больше всего мне нравилась фотография, которую сделал мой отец. А мы с мамой и бабушкой сидели рядышком на длинных качелях во дворе. У бабушки на руках была маленькая смеющаяся Маша. Ей здесь было годика два. А папа тогда тоже смеялся и приговаривал: «Девочки мои любимые!». А ещё был снимок на тех же качелях, только я сидела одна и держала Машу на коленках. Здесь она тоже улыбалась, хотя за несколько минут до этого ревела на весь двор из-за сломавшегося ведёрка, у которого отломилась пластмассовая ручка. Как же это было давно. Я помню только обрывки – яркие образы, а себя семилетней уже не помню. Так странно. По этому поводу нет никакого сожаления, ведь, как можно сожалеть о том, чего не помнишь? И вместе с тем внутри зарождалось неприятное и пугающее чувство, что какая-то очень важная часть моей жизни исчезла бесследно, что от неё не осталось ничего, кроме выцветшей черно-белой карточки с помятым уголком. А потом пришла Аня, румяная с мороза, весёлая, чуть смущённая и сразу с порога протянула мне какой-то пакет. - Вот, держи! Это мне мама всучила. - М-м-м… - я заглянула внутрь, откуда на меня смотрели маленькие поджаристые булочки с какими-то причудливыми завитками на верхушке. – Да… Если твоя мама продолжит подсовывать мне всякую вкуснятину, я скоро в дверь пролазить не буду. - Да брось! – она махнула на меня рукой в пушистой перчатке, которую тут же и сняла. – Вон какая ты худенькая. - Да? – спросила я с недоверием. – А, по-моему, кто из нас на самом деле худенький, так это ты. Не кормят тебя что ли? Судя по каждодневным булочкам, вряд ли. Выходит, ты сама ничего не ешь? – я положила пакет и помогла Ане повесить куртку. - Ну почему же, ем, - она вдруг сразу как-то поникла. - Плохо ешь! Ты не заболела? - Нет… Конечно нет. Просто аппетита нет. Я смотрела на болтающийся на ней свитерок, который ещё недавно был в обтяжку, на тонкие запястья, осунувшееся лицо. И, несмотря на эту сквозящую в каждом движении усталость, она была прекрасна. Как-то по-взрослому красива. «Аня от тебя без ума, она влюблена и страдает, а ты продолжаешь прикидываться, что ничего не замечаешь», - услышала я вдруг в голове Машин голос так явственно, словно он прозвучал у меня за спиной. Нет. Это не так. И я продолжала всматриваться в её лицо, но её ускользающий взгляд не давал мне никаких ответов. Тех мыслей, что мучили её и лишали аппетита и сна, я прочесть не могла. - Ух ты! – воскликнула Аня, проходя в зал, где были разложены на полу и на диване раскрытые альбомы и отдельные фотографии. – С ума сойти, неужели это в самом деле ты? Она присела рядом со снимком, где мне было лет семь, и осторожно взяла его в руки, как будто боялась, что он рассыплется в прах от её прикосновения. - Узнала? – я усмехнулась. – А может, это и не я вовсе, а Маша например? - Нет, это ты. Я бы ни за что не перепутала. Я со вздохом опустилась на пол рядышком. Желание узнать, о чём она думает сейчас, было столь непреодолимым, что я едва удержалась, чтобы прямо не спросить об этом. Аня смотрела на меня семилетнюю со спокойной умиляющейся улыбкой. Смотрела очень долго, как будто старалась запомнить моё детское лицо. И мне было и приятно, и немного страшно от этого, и так волнительно. - Эм… Вот. Та фотка, которую ты хотела увидеть, - я протянула ей групповую фотографию, где у доски выстроился весь наш класс, а в центре сидела учительница математики с огромным букетом жёлтых цветов. Здесь мне было тринадцать. – Найдешь меня? – улыбнулась я, невольно смущаясь. Найти меня на этой фотографии было непросто даже тем, кто знал меня уже давно, уж больно я там походила на мальчишку. Но Аня сразу указала пальцем на моё обиженное и отчего-то недовольное лицо. - Вот, - сказала она с поразившей меня уверенностью. А потом улыбнулась. – Ты так похожа здесь на мальчика! Мило! Я совсем засмущалась и усмехнулась нервно, запуская руку в волосы. - Да не так уж мило! Ты приглядись получше, вон какая у меня свирепая физиономия! Она засмеялась, прикрывая рот ладошкой. - Ты, наверное, была задирой и гоняла мальчишек! - Так и было. Они боялись меня как огня, - ухмыльнулась я с гордостью. - А девочки? С девочками дружила? - Да тоже как-то не очень… Они казались мне дурами и плаксами. - Хех. Значит, ты была трудным ребёнком? - А то! Бедных родителей вызывали в школу чуть ли не каждую неделю. Однажды я разбила камнем окно самого директора, и вот тогда мне устроили великую взбучку! Зато все мальчишки зауважали меня и перестали задираться. Аня улыбалась, не отрывая глаз от фотографии, осторожно провела пальцем по моей хрупкой детской фигурке. - А училась плохо? – спросила она. - Нет. С этим как раз проблем не было. Если бы я была ещё и двоечницей, мои родители давно убили бы меня или загремели в психушку. Им всегда было тяжело со мной. - Зато Маша твоя полная противоположность. Твои родители, наверное, гордятся ей. Я вздохнула. - Конечно. Но у них никогда не было таких тёплых отношений с Машей, как со мной. Знаешь, это всегда чувствуется, кого из детей родители любят больше. Так вот, меня они всегда любили больше, хоть и больше ругали. Маша была замкнутым и холодным ребёнком, и они также отвечали ей холодной сдержанностью. - А твои родители… - Аня запнулась. – Они… знают, что ты… - Нет. Конечно, нет. В детстве я и так доставила им слишком много проблем, так что решила, пусть поживут спокойно. Ни к чему им это знать. Я нашла среди фотографий себя в девятом классе, в пиджаке, с двумя короткими косичками и букетом ярко-розовых и белых пионов, и протянула Ане. На этом снимке я была одна на фоне школьного окна. - Вот. Здесь мне пятнадцать, - пробубнила я себе под нос, снова отчего-то смущаясь. - Красивая, - сказала Аня с восхищённой улыбкой. – Даже тогда ты была очень красивой. Она говорила это таким серьёзным тоном, что я впервые не знала, куда себя деть от стыда и растерянности. - Иногда я думаю… - продолжала она, проведя пальцем по моей шее и воротничку блузки на фото. – Если бы мы были одного возраста и учились в одном классе, подружились бы мы? Почему-то, мне кажется, что нет. Мне казалось точно так же, но я сказала: - Кто знает… Может, и подружились бы. Но это только в том случае, если бы ты не дружила с моей сестрой! Она улыбнулась, с такой грустью и тяжёлой тоской, что мне самой вдруг стало больно. Даже не знаю, почему. Просто очень больно в груди. Я вдруг начала жалеть, что мы не встретились раньше, что я её старше, что мы не учились в одном классе. Быть может, тогда моя жизнь повернулась бы по-другому. Быть может, она была бы лучше и чище, светлее и радостнее. Только если бы мы встретились чуть раньше. - Аня? - Да? Я пододвинулась ближе и осторожно обняла её, положив голову ей на плечо. Неважно, что она будет думать. Только бы не оттолкнула. Только бы позволила посидеть так немного. Совсем чуть-чуть. Её пальцы разжались, и она уронила фотографию на пол. Опустила голову, а по телу её пробежала дрожь, а потом она успокоилась. Мы молчали. Я закрыла глаза, вдыхала её знакомый запах, нежный, лёгкий, принадлежащий только ей одной. И я думала, что даже если это правда, даже если то, что говорила Маша, правда, если Аня действительно что-то чувствует ко мне, я сделаю всё возможное, чтобы не причинить ей боли. Я сделаю всё, что она захочет, всё, чтобы она улыбалась. Я смогу. Но что я сама чувствую? Сейчас мне так хорошо, тепло и спокойно, словно я вдруг нашла в жизни то, что давно искала. Нашла самое главное, а больше мне ничего и не нужно. Почему так? То ли это истинная дружба, то ли настоящая, сильная любовь. Я не знала. Я запуталась. У меня никогда не было подруг, настоящих верных подруг, таких, которым всё доверяешь. Я не знала, какие чувства испытываешь к ним. Да и не особо мне хотелось задумываться об этом. Мне хотелось просто чувствовать её рядом. Здесь и сейчас. - Я нечаянно помяла твою фотографию, - сказала Аня тихо, и голос её дрогнул. - Ничего страшного, - я крепче обняла её. – Давай просто посидим так немного. - М-м-м. Давай. И как бы там ни было, и что бы там ни говорили другие, я почему-то была уверена, что всё у нас будет хорошо. Мы так молоды, и всё у нас впереди, и пока мы можем вот так быть рядом, просто обнимая друг друга, всё у нас будет хорошо. Есть только то, что мы чувствуем сейчас, это самое главное. Так начиналась наша жизнь.