ventosae molae

— Прости… Я сильно напугала тебя, да? Пар исходит из глиняной пиалы, наполняет помещение расслабляющим запахом мяты и мелиссы, рисует узоры перед напряжённым лицом юноши. Он смотрит перед собой, подобно зачарованному. Здесь есть, за что зацепиться, но внимание каждый раз срывается, и получается глазеть только сквозь. В горле предельно сухо после пережитого испуга, и новоиспечённый раб с удовольствием исправил бы это, выпив мутный цветочный отвар, доверяй он своему новому окружению хоть отчасти. А вот молодая девушка, на которой бегающие в поисках неладного зрачки останавливаются как бы невзначай, растерянно прижимает ладони к коленям и сильнее сжимает подол юбки дрожащими пальцами, потупив свои карие в пол. Щёки её при всём этом горят, будто окунувшиеся в краску. Неловкость полнит воздух сильнее чайного аромата. Вон всё ждет, пока она на него посмотрит, додумавшись, что словами парень никак не провзаимодействует и вслух на вопрос ответить не сможет, даже если очень захочет. Особенность общения с немыми заключается в необходимости поддерживать неотрывный зрительном контакт, однако его здесь запрещают — что у него остаётся, когда у местных не хватает смелости на «глаза в глаза»? Зато когда брюнетка, сообразив, всё же поднимает свои наивные и несколько испуганные очи, он медленно качает головой в ответ на её вопрос. Имея в виду, что всё с ним в относительном порядке. От остановки сердца после случившегося, вроде, не умер. — Вот и славно! — оживляется девчушка, а каждая её новая реакция равнозначна падающим вниз предполагаемым годам возраста; если сначала казалось, что она гораздо старше, теперь Вон готов покляться, что перед ним просто быстро вытянувшийся вверх ребёнок. — Ты пей, пей. Этот чай отлично действует на ощущение гармонии в теле: успокаивает и придаёт тонус. Самое то в первый день, я думаю. Немного разбираюсь в подобном, не так профессионально, как лекари-травники, конечно, но ты можешь на меня рассчитывать! И обращаться в будущем, если тебе понравятся другие заварки. Мы смогли бы попробовать разное вместе… Другие типы заварок? Другие в плане других целей их распития?.. У Вона в голове есть парочка вариантов для применения, и все сходятся к пометке «отрава». Но, что бы там ни было, диалог получается вежливым. Неужели несчастного немого раба так нигде и не зажали в его первый день? Во дворце не сыщешь друзей, да перед Воном не стоит подобной задачи. Не то чтобы он уподобился изворотливому эсэйскому окуню и мотал на ус сказанное девушкой, планируя совместное соратническое будущее. Однако следует хотя бы притвориться дружелюбным, иначе на кой чёрт заранее заделывать себе врагов там, где можно было бы оставить ненавязчивые пустоты? Вот, к примеру, в с виду необитаемом коридоре обыкновенная служанка не собиралась пугать его намеренно. Вряд ли она планировала портить не успевшие начаться отношения между старшим и младшим Ко — поняла, что провинилась, подкравшись незаметно, как какой-то наёмный убийца, и так же быстро пожалела об этом, начав извиняться. Выводы о потенциальном головорезе, который положил на тебя, ни в чем (пока что) невиновного, свой глаз — предельно категоричны. Но что ещё можно было подумать на месте Вона, которого застали врасплох? Сама девушка, как выяснилось, лишь хотела сказать ему пару слов в центре того самого коридора, но по итогу оплошности закончила сидящей прямо у него в комнате. Наведалась сюда не с пустыми руками, в надежде загладить вину: принесла с собой подогретую воду и успокаивающие напитки. Вону вот, перепала целая баночка с непонятной растолканной травой. «Лучше бы чаю поторопиться и начать меня успокаивать», — щурится с этими мыслями юноша, агрессивно вдыхая всё больше. Если это яд, от одного запаха, осевшего в ноздрях, ничего же не будет? Допустим, в напитках она что-то понимает — значит, рабыня может быть полезна хоть иногда? Опустим тот момент, что успокаиваться понадобилось именно из-за неё. Лучше уж проверить, насколько ровно она относится к появлению немого раба во дворце: не мучает ли её зависть или другие иррациональные мысли? И насколько врослась маска лицемерия в её молодое лицо? Краем уха мальчишка слыхал, мол, по поводу решения будущего короля «привести во дворец немых» проступило немало недовольных голосов от жителей дворца. Пусть их мнение не было решающим и закончилось на относительно безобидных перешёптываниях, будучи плохим оно напрягало. Большинство нынешних рабов попали сюда, наверх, пройдя через большие трудности, а кого-то с определённым недугом взяли относительно легко — почему бы и не позлиться, ощущая довлеющую несправедливость? Хотя кто вообще имеет право говорить, что не прошёл трудности сам Вон и оставшаяся сотня неговорящих? Что они вообще, эти обитатели верха, знают, выращенные пусть и слугами, но в менее скотских условиях? Разве дворец может быть хуже шахт или того же борделя? Если бы Вон только мог открыть рот и издать звук, то не понадобилось много времени, чтобы расставить все точки в нужных местах и объяснить, кому что положено и кем что заслужено. И споров бы не было. Но покуда Вон молчалив не по своей воле — люди внутри дворца продолжат мариновать друг друга недобрыми взглядами. Дай Бог, чтобы на них и закончилось. — Чего молчишь? О чём задумался? — запускает эти слова в воздух, как горох об стену, рабыня, опять забыв, что получить ответ на этот до предела дурацкий вопрос будет проблематично. Вон же пропускает это мимо ушей и продолжает поддерживать сомнения на прежнем уровне — прикладывается губами к потрёпанной годами пиале (судя по печальному виду посуды, она явно не из серии краденных королевских, хотя парню изначально казалось, что некоторые здесь позволяют своим рукам лишнего) и только делает вид, что пьёт. Нельзя доверять никому, поскольку, помимо перечисленных вариантов жестокой расправы над ним, существуют куда более банальные и не замысловатые: то же отравление. Перед ним худощавая девушка, которая в теории мало что может сделать голыми руками-спицами, но. Женщины не могут быть менее опасными, чем мужчины — они хитры по-особому и способны быть угрозой по-другому, временами даже худшей; а вот те метафорические спицы в свою очередь можно использовать, как иголки, рассекающие кожу на сонной артерии. Сила врага необязательно должна проявляться в физическом преобладании — об этом и речь. Но преимущество и для самого Вона, который не отличается внушительными габаритами. Во дворце, судя по всему, помимо прочих мер предосторожности, немому страннику придётся брать своё предусмотрительностью — ограничивать себя в еде и пище, всё по сто раз перепроверять. Ещё бы научиться. Вону было бы неплохо подыскать того, кто разбирается в ядах и травах лучше, чем на базовом уровне, чтобы взять в привычку различать их по запаху и ни в коем случае не напиться заразы по глупости или неосознанности. Ночная гостья вряд ли подойдет на эту роль в связи с неопытностью, читающейся на дне её зрачков, и она не узнает о его попытках перестраховаться, но если вдруг… Что ж, пусть же поймёт и простит. Кому сейчас легко? — Ах, точно, ты же не можешь… — вдруг осознаёт девушка, после чего, ещё сильнее засмущавшись, снова лезет в свои дырявые карманы и находит там только лаконичное: — Я… Прости… Раньше я не задумывалась о другой жизни, смотрела на немолвящих рабов только издалека, не появлялось повода пересекаться. Я не привыкла… Во дворце прежде не сыскалось бы как такового спроса, молчаливых было мало, но теперь только их и набрали, — а ещё спустя пару секунд зачем-то добавляет это глупое: — Наверное, это нелегко, быть… Таким. Здесь. Ой, то есть, не только здесь, а вообще! Она начинает махать руками, совсем утратив эмоциональное равновесие, и оттого делает только хуже; Вону, на самом деле, несколько плевать на все её слова, они не ранят и не цепляют, а только лишь звучат глупо, выставляя её в невыгодном свете. Но брюнетка всё равно пытается их подбирать дальше, не совсем понимая, как это делать обходительно и тем самым загоняя себя в ещё большую неловкость. — На самом деле, — вдогонку говорит чуть более громким и скорее отчаянным, чем уверенным голосом, вдруг приблизив лицо к Вону, спугнув и чайный пар (развеяв), и его (оттолкнув без касаний); получается ближе, чем того хотелось бы парню, и он не сдерживается, чтобы отпрянуть. Её же чужая попытка сохранить личное пространство и комфорт никак не смущает. — Я очень заинтересована в жестовом языке и хотела бы его выучить! Да что ты. А Вон тут причём? Надо же, какая чистая наивность и простодушие. Разве такие люди, напоминающие детей своей непосредственностью, выживают во дворце? В чем её секрет, раз будучи столь незрелой, она здесь и по-прежнему цела? Её кто-то оберегает? Усталый заранее (от жизни и общения с теми, кто её с ним разделяет) мальчишка только и успевает, что заметить, какие непростительно длинные девичьи чёрные, точно давленная шелковица со своими несмывающимися отпечатками на пальцах, волосы. Обычно служанки носят косы в туго затянутых гульках. Неужели эта распустила их только потому, что сейчас время, когда все готовятся ко сну и мало обращают друг на друга внимание? Или хотела произвести впечатление на… Да чтоб все эти предположения! Вону всего лишь не хочется находить на свои плечи никакой лишней обузы — он не желает озадачиваться вопросом «как, будучи немым, объяснить женщине, что ты в ней не заинтересован, и при этом её не обидеть, не заделать себе врагом? Это и говорящим сделать непросто». Или, может, она занимает какой-то видный среди рабов пост? Тогда Вон бы подумал насчёт наличия «не» перед «заинтересован» ещё разочек. Вот ответственная за рабов Сатха выглядела, как единица, которой положено больше свободы. Выражалось это даже в отношении причёски — её волосы были самыми свободными во дворце, не считая элиту, да и всем своим видом она являла власть. У этой власти, конечно, наверняка были свои пределы, но Вон бы не отказался от её симпатий в свой адрес — искал же себе не друзей, так покровителей. А кто помельче… Вряд ли бы ему подошёл. Если и просматривать чужое влияние, нужно чётко высчитывать риски и учитывать, какие получишь блага. Расчёт всегда на первом месте, а всё «личное» для него вовсе нежелательно. Оправдают ли результаты все вложения? Когда малейший контакт с людьми Ёнина даётся с диким трудом — скрипящими в сжатых челюстях зубами. — Я понимаю, что тебе тяжело быть таким, хочу помочь и… Считает, что ему тяжело быть таким? Каким «таким»? Интересно, она подумала, прежде чем сказать: а можно ли говорить подобное вообще? Или думает только сейчас? Вон не пытается строить из себя неженку, которую потревожили, но. Это звучит обидно, как будто быть «таким», каким она имеет в виду, запредельно плохо, стыдно или вовсе жалко. Конечно, говорящему не понять немолвящего, как и того, что похожие на её реакции им не по нраву: лучше делать всё, что угодно, но только не сочувствовать. Это главное правило в общении с ними, если хочешь стать ближе. Никто не стремится ощущать, что ровня смотрит на тебя свысока только потому, что способна на что-то данное по рождению в большей степени. У Вона вот… Тоже куча талантов помимо умения чесать языком. Учитывая, что с самого начала девушка напоминала медведя в посудной лавке Ёнина — простить ей все придётся по доброте душевной. Всё-таки нехорошо получилось: не со зла она не только наговорила лишнего невпопад, но ещё и почти довела младшего раба до белого каления. Это же надо передвигаться, как призрак? Когда тебя настигают неслышными шагами в пустом коридоре и резко укладывают руку на плечо… Пугливым здесь быть не зазорно, хотя нежелательно. А для новичка всё, наверное, страшное. Здесь скорее сыграл эффект неожиданности — воновы волосы цвета пожухшей листвы почти превратились в седые. — Ты простишь меня за то, что я пока что глупая и могу ошибаться? Она смотрит со всей детской вовлечённостью, глаза горят; но не из-за самого Вона — её как будто излучают что-то особенное сами по себе, вне зависимости от места и компании, в которой она оказывается. Есть же такие люди, которые вносят яркости даже в тусклую атмосферу, имеют в себе какой-то нерасходываемый источник энергии. Она одна из них. Вон — нет. Он даже не смог бы назвать себя живым, хотя ещё почему-то способен двигаться; способен на гораздо большее, чем желает принимать его уставшая и избитая реальностью душа. Всё донельзя паршиво, чтобы быть правдой, и даже несмотря на то, что он сделал по сути невозможное: пересёк пустыню и чудом попал во дворец, избежав участи похуже — мальчик по-прежнему безобразно далёк от последней точки в предложении, из которого сложена его короткая жизнь. Он не шибко приближён к тому желанному, что помогло бы его сердцу обрести выстраданный покой. Должен ли он благодарить Богов за то, что подарили знание о вещи, которая могла бы упокоить стенания в стенках рёберной рамы, обернув их цветами на одиноком алтаре? О вещи, которая единственной была способна убаюкать буйную бурю внутри хрупкого скелета, словно грудно плачущего ночи напролёт ребёнка? Боги, конечно, сообщили Вону, каков его путь и к чему он ведёт, но той же милостью предельно доходчиво объяснили, что его прохождение до конца окажется на грани человеческих возможностей. Но случилось это, когда дороги назад уже не было. К тому моменту он уже оказался совершенно один — босым в центре северной пустыни. Зато навык забывчивости, позволяющий не думать о том, кто ты и зачем сюда пожаловал, с чем сталкивался до сих пор и с чем ещё только предстоят — помогает. И отвлекающее от бездны печали чужое свечение на короткие минуты позволяет позабыть о многих вещах. О настоящем, за которое цепляешься, как за спасительный круг, пока тонешь в кошмаре пережитых дней. В настоящем думать приходится только о насущном: предстоящем тяжелом труде и о доставшейся себе комнате в самом конце корпуса. О стенах с шершавым камнем вокруг двух тел, об отсутствии окон, из-за чего помимо огня внутри нет никаких источников природного света — их наличие стирается вместе со всеми гранями. Удалось даже смириться с подобием стула, который на деле является холоднющим куском отбитого от скалы валуна. Забыть о том, что окружает, но. Не о том, что сюда привело. Из плюсов доставшейся Вону комнаты есть один: здесь не жарко. Все комнаты числятся в верхнем Ёнине, в самом дворце, а не каких-то отдельных районах — сектор прислуги напоминает собой пещеры или крысиные поселения под городом, спрятанные глубоко под землёй: сырые, маленькие, не пропускающие солнечного света, с паутиной и огромными пауками с большой пятой точкой. Но в самом замке по-любому есть места более пугающие. Кому-то, кто туда хоть раз попадал, явно повезло куда меньше. — Причина, по которой я за тобой именно кралась, периодически прячась — в том, что нам нельзя свободно перемещаться по дворцу ночью, — продолжая себя оправдывать, объясняет девушка. — Конечно, для новоприбывших всегда есть отговорка «я заблудился», и тебе в первые дни ничего серьёзного не сделают, если вдруг поймают посреди коридора ночью. Но вот мне нельзя отходить от устава и покидать комнату. Только в случае, если Сатха лично прикажет выйти и помочь с какими-то заготовками или уборкой. Будь это день, я бы подошла к тебе спокойно! Однако в солнечное время все очень заняты, разбросаны по разным помещениям, у меня вот тоже не было времени… Вот, поэтому, когда я смогла его выделить, пришлось ходить тихо… Вон понятия не имеет о том, как мог бы выглядеть замок на той же нарисованной в ручной карте, но он бы принялся её складывать при удобном случае. Знать строение дворца полезно для выживания. В размытых представлениях мальчишки здесь должны быть «этажи ниже их приземлённого первого» — минусовые, и условия там без сомнений должны быть гораздо хуже: влажность выше, сродни чуть ли не дождевой, пауки больше и агрессивнее, а освещение и того оставляет желать лучшего, потому что ситуацию не спасут даже горящие факелы. Может, именно в подобных местах охраняют политических заключённых? В каждом замке такое должно иметься, а Вону и это не было бы лишним знанием. Он должен пронюхать всё, за что только можно зацепиться. А начать с вопроса: у Ёнина вообще есть эти заключённые? Если да, то тем, кто угождает в сердце столицы с вражеских поселений, не позавидуешь. Пусть официально они ни с кем не воюют. В столь отдалённые точки попасть никак не хочется самому — здесь же, в скромных комнатах на нулевом этаже, есть хотя бы по одному ночнику на комнату. Вон смотрит на тот самый горящий огонёк, представляя, как такой же горит где-то глубоко в земле, внизу — фактически у него под ногами. И остается не уверен, присутствуют ли в самом дворце темницы, лестницы, подкопы, тоннели посреди стен или потайные ходы, способные привести в те точки, где точно так же что-то горит, прямо отсюда. Как их найти, когда по сути не имеешь права лазить в одиночку, где ни попадя, отходя от старших при свете дня? Надежда выйти в разведку и начертить карту дворца по памяти позже тоже канет в лету, ибо… Теперь ещё и выясняется, что после полночного отбоя, как сказала служанка, рабы не имеют возможности покидать свои комнаты без особого распоряжения. Но. Раз брюнетка нарушает «правила», за которые может прилететь предупреждающее молчание Сатхи, то и Вону есть, чему поучиться. Выходить наружу нельзя, но, по правде, реальный мир устроен весьма примитивно: До тех пор, пока не попадёшься — можно всё. Вон желает свободно передвигаться по всей территории и уметь находить прятки в неожиданные моменты. Так же, как умеет находить она. Он снова набирается смелости взглянуть на девчонку, думая об этом; она послушно ловит взгляд, приободряясь от непривычного внимания. К Вону-то этой головушке удалось подобраться незамеченной, слившись с темнотой. Способность, доступная разве что не живым, призракам. Интересно, красться незаметно и сливаться со стенами — это базовый навык для выживания в замке у любого раба, или имеется только у неё? А на случай, если всё это время за странником наблюдала не она, а нечто потустороннее (какая-то сущность, далёкая от человеческой) — так даже лучше, ведь это всё объясняет. Ничего страшного. Пусть во дворце Ёнина меж колоннами коридоров прячется хоть сам дьявол, Вон его не боится. Потому как люди по-прежнему страшнее. — Не простишь меня?.. — испуганно повторяет она вопрос, уже поверив в то, что всё плохо. Вону приходится возвратиться в «здесь и сейчас», покинув свой мирок наблюдателя в угоду «присутствующему, пускай и не способному выговорить ни слова, собеседнику» — он повторяет предыдущий ответ, покачав головой в знак того, что всё нормально. Множество разноцветных фенечек на запястьях иногда выглядывают из-под её широких рукавов, грязно бежевых одеяний, таких же, как и у Вона. Пальцы к пальцам, снова сдирают погрубевшую после суток внутренних дел во дворце — стирки и пряжи — все в заусеницах. Мозоль на мозоли, но в этом возрасте девичья кожа, должно быть, быстро приходит в норму. Если прекратить её трогать и не поддевать ранки, разумеется, но у брюнетки нет другого выбора, когда на руках, наверное, уже пропала вся чувствительность. — И извини, что вообще увязалась за тобой без спроса. Сатха сказала, что младшим рабам необходима помощь старших, которые сумеют всё объяснить. А мне нужны были помощники, и среди всех я… — она перебирает пальцы и дальше, как будто ищет успокоения в линиях на своих ладонях: но они в конце концов только напророчат ей всяких бед, о которых лучше не знать в сладком забвении. Вон видит издалека, Вон умеет читать не только слова по губам (хотя слышит), но и по линиям на руках. А даже если бы не умел, не будучи гадалкой всё равно знал бы: судьба и будущее каждого здесь заказаны. Они неотвратимо обречены, какими бы бутонами ни распускалась ближайшая история вулканической державы. Она найдет свой печальный финал очень скоро. — … Зацепилась за тебя. Я пыталась подойти, но не знала, как начать разговор всё это время, поэтому ещё раньше наблюдала со стороны. Но ты много перемещался сегодня, поэтому мне пришлось забегаться. Я остановила взгляд на тебе, ибо ты показался мне…. Её голос звучит в голове больше фоном, и не успевает она договорить, назвав причину, по которой Вон стал «особенным» в её глазах, как раздаётся стук. Оттого мальчишка дёргается, однако довольно скоро возвращает себе убеждение в том, что негоже на всё так реагировать. Каждый раз он нервный и напряжённый, будто что-то скрывает — так оно, конечно, и есть, вот только не стоит никому более об этом знать. Падать бы на дурака до последнего, как будто телу мальчишки не хватает не только языковой способности говорить, но и головной способности мыслить — хранить в себе какую-то информацию, выводы, что могут сыграть против. Выдыхая с большим спокойствием, он подходит к двери и смело, как будто стал бессмертным, отворяет. Правильно, Вон-а, раз ты играешь роль — играй её до посинения, да хоть до трупного окоченения, но не смей являть свой истинный лик ни за что. Даже при плохой игре, пускай твоя мина будет хорошей. — Ого… Какой хорошенький, — так оно и получается, когда вопреки ожидаемому ужасу комнату наполняют лишь новые женские писклявые возгласы; умиление ли?.. — Посмотри, Ынчэ была права, когда говорила, что он похож на типичного ёнинского кота. Это они про тех, уличных ободранцев и обкусёнышей? В принципе, поспорить не то чтобы получится, но всё же это немного… На пороге, вопреки ожиданиям, что за головой странника пришли какие-нибудь наёмники, прознавшие о тайне — Вон видит двух высоких, как на подбор, девиц, которые до пределов бесцеремонно обсуждает его в лицо, а не только за спиной. — Ты же Вон, правильно? — вторая говорит нечто более уместное, наконец вспомнив, что они стоят перед самой темой своих сплетен. — Приехал во дворец только вчера? Он приподнимает брови и, не зная, как ещё их поприветствовать, коротко кланяется и кивает головой, разрешая войти. Что ж, теперь их становится четверо, кислорода в комнате — на столько же меньше. Одна с короткой каштановой косой, а вторая с чуть рыжеватыми вьющимися волосами. И третья, уже заставившая себя запомнить — единственная брюнетка, сидевшая здесь раньше. Все выглядят так, как будто прибыли из абсолютно разных стран. Вон вот не может уцепиться ни за одну их черту, чтобы назвать её сходством. — Нам следует узнаться. Моё имя, — проговаривает одна из девушек то, к чему в Ёнине относятся с таким трепетом, — Чэвон, и я прибыла из Хаора. Меня выкупили на аукционе после захвата родного города, и везли сюда почти тридцать дней. Тридцать дней на телегах вместо пешего хода — много; вывод сделан сразу. Вон мало слышал о Хаоре, потому что те земли, кажется, не имели отношения ни к Анахану, ни к Ёнину, ни к другим близлежащим регионам, которые когда-то давно относились к землям некогда павших «трёх государств». Похоже, Хаор был прилично далёк, раз дорога занимала столько времени — страна располагалась где-то гораздо западнее, куда пеший странник, подобный Вону, не сумел бы дойти; а потому он ничего не слыхал о тех местах. Быть может, у всех хаорцев внешность, как у Чэвон — они безумно высокие (девушки там — как мужчины здесь; средний рост ёнинцев не шибко высок), отсутствует переносица, запавшие внутрь глаза без двойного века и округлое лицо. Но вид, вопреки описанию, продолжает казаться милым. Красота кажется скорее экзотической. Да и это уже неважно, ибо, судя по рассказу Чэвон — державы Хаоры уже давно не существует на карте, а уцелевшие жители давно разбрелись по разным уголкам света. Их дом разгромили, скорее всего, соседние народы, а Ёнинцы забрали остатки в виде невольников, точно гиены подобрали кости. Или перекупили где-то на средиземном рынке, куда с мира по нитке, а стекается всё. — Ты уж прости, что мы без приглашения, — кивает вторая, самая старшая на вид, — я Юнджин и мне хотелось бы, чтобы ты воспринял нас положительно. Я из огненной деревни на юге Кату, но много времени провела как рабыня из нижнего Ёнина. Где-то с возраста двенадцатой осени, так что к настоящему моменту почти не отличишь от уроженки Ёнина, — игриво наклоняет она голову набок. — У нас тут, знаешь ли, принято представляться и делиться историями. На случай, если кто-то узнает своего собрата или выходца из одной страны. Такое, по сути, почти никогда не случается: во дворце не стремятся селить и сплачивать одну расу, поэтому большинство чужестранных рабов прибывают из разных уголков мира. Но ведь попробовать стоит! Вдруг совпадет? — Но даже если не найдем здесь земляков, будучи из разных стран мы считаем, что объединяться, как братьям не по корням, так по несчастью — правильно! — активно кивает Чэвон вдогонку. — Хотя по росту я уже вижу, что ты вряд ли хаорец, — и неловко смеется, всё ещё стоя в проходе, из-за чего заметно, что она чуть выше Вона. Прикрыв улыбку ладошкой, служанка в шутку чуть сгибает колени, дабы сравняться. — Может, ты из Кату? Цвет волос похож, — у самой Юнджин рыжие, словно пламя, и отдаленно напоминают скрытые оттенки в локонах Вона, но. Он качает головой: «нет». Говорит правду. — В таком случае будет здорово, если отзовётся хотя бы история. Я вот пришла сюда за лучшей жизнью. И думаю, что ты тоже, — она хлопает по плечу, вместо Вона предлагая себе и подруге пройти внутрь его комнаты; видимо, у рабов есть проблемы с принципом «моё — твоё», а всё полученное они делят поровну. Для них в порядке вещей вот так приглашать себя самостоятельно в чужие покои. Значит, Вон тоже может приходить к ним без приглашения? Полное отсутствие границ. И это она называет лучшей жизнью? — Всем лучше, чем остаток дней провести в алмазных шахтах, — будто бы чует, когда заходит вглубь помещения к прежде присутствовавшей рабыне, пока отвечает на молчаливый вопрос парня. — До поры до времени добраться сюда — было моей самой большой целью, и вот, прошло уже два календарных года с тех пор, как меня выкупили из шахт. Юнджин усаживается рядом с подвинувшейся младшей, подбирая платье, как королева, хотя по сути это жалкие тряпки, которые сгодились бы за половые. Поражает то, что даже в них она старается держать осанку (врознь усталой после трудового дня спине) и всю себя, как особу царских кровей. Вон её не осуждает: даже будучи рабыней женщина — всё ещё женщина. Тем более та, которая не была рождена невольницей. По Юнджин видно. — Сейчас я счастлива. Искренне, — и её улыбка с глазами, складывающимися в полумесяцы, ни о чем не врёт. Только вот где то счастье? И не убеждает ли она себя в нём? Если бы Вона здесь обеспечили всем необходимым: подарили ему любовь, осыпали золотом, поставили сбоку от трона самого короля и всячески воспевали его жалкое по меркам Ёнина (потому что оно состоит из одного слога) имя, ничего бы не поменялось. Да даже если бы дали новое в знак начала иной жизни, открывающихся горизонтов, новых неограниченных возможностей, ему бы… Не было достаточно. Ибо ничего не сравнится с секундами, в течении которых у него будет время ощутить — каково это, добиться главного. Он ни на что не променяет свою цель — ту, в славу которой остался дышащим на земле, а не бездыханным под. Вот у Юнджин такого приоритета, на котором держится целая жизнь, наверняка нет — во главе стоит самое существование, его продолжение. И цели прошлого безвозвратно испепелены: пусть когда-то у неё наверняка были родные, свой дом и самое главное — свобода. Может, вместе с ней она утратила умение чувствовать себя разбитой, когда так себя чувствовать правильно; ведь самое худшее — это смириться и попытаться найти счастье на руинах, которые невозможно отсроить. Вон бы не смог. Возможно, какие-то желания и мечты о будущем, которое могло бы стать сказочным сродни книжному, у неё тоже были, но. Теперь пределы доступных Юнджин потолков ничтожно низкие: она будет навек благодарна перекупщику за то, что посадил её из одной клетки в другую? Но за что? Была ли жизнь спасена, или смерть могла бы показаться лучшим выходом, а перекупщик между срединой и верхом, из собственной выгоды не смог бы на неё расщедриться? Дал новую жизнь или заставил её продолжить в чуть измененном виде? Разница только в том, из чего изваяли тюрьму — позолоченные прутья у этой решетки или отдают ржавчиной. Сути того, что клетка останется клеткой — не меняют. В неволе не может быть счастья — Вон знает и повторяет мантрой каждый день, посвящённый своим жалким попыткам вернуть потерянную свободу душе — ни-ко-гда. Нельзя мириться с реальностью, которая идёт вразрез с тем, что было написано тебе по судьбе. Нельзя позволять другим менять её, выламывая, как железные прутья. Девушка, напугавшая Вона получасом раньше, на вид, если судить только по лицу с пухлыми щеками и горящими (какие редко бывали у здешних служанок) детскими глазами — самая младшая. Помалкивает в присутствие названных «сестёр», пододвигаясь к самому краю, когда они усаживаются сбоку, напротив парня; наверное, как и многие тихие дети, она, уважая, немного побаивается старших из-за разницы в возрасте. Младше ли самого Вона, которому самому не так много февралей? Может, именно из-за схожести в не спавшей с черт лица детскости и остановила выбор на нём? — Ынчэ-я, — трёт её по обе стороны плеч Юнджин, сжимая те, костлявые, в своих ладонях в приободрении, — поразительно, что ты решилась заговорить с ним первой! Да, как будто первым мог заговорить Вон. Или они имеют в виду, что с самого начала собирались подбежать к нему стайкой? Если бы посреди дня, то он, может, испугался бы меньше. Девушка краснеет, но на вопрос так и не отвечает, сводя глаза к переносице: считает свои веснушки? Как призналась сама в незаконченном полудиалоге (ведь назвать это полноценным язык не повернётся), Вон её чем-то «зацепил», и коли каждый раб должен быть выбран своим сонбэ, чтобы тот ему всё объяснил и обучил самому нужному — Ынчэ, похоже, свой уже сделала. — Ах, не могу поверить, что ты уже так выросла и сама стала сонбэ! — теребит её всё та же Юнджин. — Нашей Ынчэ вот-вот стукнет шестнадцатая осень. К ней Вон и приглядывается, пытаясь понять, насколько это хорошо — полезно ли окажется повсюду за ней таскаться, если их свяжут вместе ради обучения? — Наша Ынчэ родилась неподалёку от Ёнина, а потому у неё чуть больше привилегий во владении местным языком. Ёнинский похож на её родной, — объясняет Юн. — Но она здесь, можно сказать, по своему желанию лишь отчасти, — поясняет Чэвон вместо другой рабыни. — Верно, — деловито кивает девушка, что все это время тихонечко молчала подле старших девушек. — Может, расскажешь? Твоя история будет намного интереснее наших, — замечает Юнджин, продолжая тискать младшенькую, и мало в этом верит: ничего интересного о захватах территорий и рассказах о насильственном участии в аукционах не будет. А вот Ынчэ здесь не то чтобы совсем против воли. Скорее прибитая волной непростого решения, которое всё-таки приняли вместе с ней. — Ну… Мой брат захотел получить образование, однако наша семья из маленькой деревушки сбоку горы Макхама, — постукивает она пальцами по столу, и почему-то больше, чем обидой, от неё сквозит гордостью за собственное решение. — Деревня пряльщиков из Инанн. Наши люди специализировались на создании тканей, и её привозят в Ёнин оттуда до сих пор. Видишь? — приподнимает она запястье, на котором красуется та самая разноцветная фенечка, а за ней прячется ещё несколько линий. — Это тоже пряжа по типу, которому меня учили родственники. На уровне деревни наша семья не была особо бедной, потому что в нашем доме было место ремеслу, и оно нас кормило. До определённого момента — потом усложнилось всё, неотвратимо сказалось и на семейном деле. Особенно плохо было в дни, когда в поселении почти не осталось молодых, все разъехались по крупным городам… Покупать и продавать было некому, поэтому люди только и делали, что обменивались вещами; монетки обесценились. На инаннские деньги с тех пор ничего нельзя было купить, а рядом с расценками соседнего Ёнина целые сто золотых и вовсе казались пылью. Живших лишь настоящим, у родителей не хватало накопленных денег ни чтобы перебраться в город самим, начав с чистого листа, ни чтобы обеспечить будущее старшему сыну, отправив туда его. Моё было не так важно, ведь что может девочка принести семье? Меня не возьмут в армию, не позволят расти защитницей, ведь я так слаба. И сильнее не стану, как бы ни тренировалась. Меня не сделают главой семьи, потому что я — всего лишь женщина, а вот ему, моей кровинушке, надо мужать и крепчать. «Всего лишь женщина» — почему-то эти слова заставляют Вона скрипеть зубами. Особенно то, что она произносит это со смирением и надеждой за брата, без всякой ожидаемой обиды в голосе. Вон ощущает, как челюсти сжимаются сами, готовые треснуть. Почему же на всё, что связано с женским полом, он реагирует так сильно? Может, это оттого, что раньше женщины занимали особое место в его жизни, в его доме, в его стране — в его семье. А здесь они, получается, считаются никем? Ещё более низким сортом, чем какой-то немой раб из пустыни, потому что единственное мерило здесь — это грубая физическая сила? Верно. Потому что бережливости, нежности, заботе, трепету и мягкому молчаливому пониманию здесь нет никакого даже призрачного места. Кто крупнее и имеет мышцы в лучшем состоянии, кто дерётся с большей жестокостью и преобладает над врагом отсутствием границ и страхов, тот и победил. Кто на голову выше и умеет убивать голыми руками, не моргнув, кто не боится захлебнуться в крови. Женщины в Ёнине существуют только для того, чтобы рожать таких, непобедимых, как подобает подчинённым династии пепельноволосых Ли. А что они носят за душой — совершенно неважно. — Он может вытянуть семью наверх, продолжить род более богатым и процветающим, а я… Наверное, всё, что я могу сделать — это уйти в чужой дом и заботиться о детях, которые будут моими только наполовину, — продолжает Ынчэ. — Ради моего брата, в надежде заработать деньги на его обучение в городе, Отец хотел продаться в рабство в один из больших городов Ёнина на Эсэ, однако он был слишком стар для того, чтобы за него заплатили большие деньги. Поэтому пошла я. Сама? Вон тяжело вздыхает, но ответить на это не нечего — нечем. Поселения у подножья безразмерной вулканической горы Макхама по умолчанию считаются частью Ёнина, пускай ранее эти племена были самостоятельными — Инанн в том числе. После не встретившего особого сопротивления, относительно тихого захвата, который им удалось устроить, ёнинцы сохранили как можно больше жизней. Им нужен был человеческий ресурс, а не резня и расхищение не шибко жирующего региона, поэтому всё случилось быстро и без особых потерь обеих сторон. У Инанна, как у крайней перед водой и торфяными болотами деревни, не было шансов и желания себя отстаивать — с самого начала они были загнаны в угол расположением. Может, именно по этой причине в голосе Ынчэ не проскальзывает ненависти или неприязни к Ёнину — они, эти ёнинцы, скорее ей как спасители от голода и безработицы. Оставив всё на своих местах жители вулканической державы только собирали дань, а жители деревни у бокового подножья, в свою очередь, обрели возможность передвижений, чьими благами выбрались из нищеты и ринулись в город (нижний, средний и верхний) на заработки. С тех пор минуло порядка десяти лет. Вон чувствует, что хочет что-то сказать, а потому показывает на листок и на перо, которые ещё при въезде сюда обнаружил в треснутом шкафчике; это было единственное подобие мебели — стол у левой стены. Он делает это, чтобы предложить пообщаться хотя бы путем почеркушек на всеобщем, которым здесь лучше всех владеет Юнджин. Однако девчонка крутит руками в воздухе, растерявшись. — Ынчэ не умеет писать и читать на всеобщем, — объясняет Чэвон за неё. — Бессмысленно пытаться передать что-то посредством букв. А, так вот, почему Ынчэ говорила, что хочет выучить жестовый язык? — Как и остальные, — пожимает плечами младшая в своё оправдание. «Так и думал», — пробегает строчка в разуме Вона, — «почти никто здесь не умеет». Исключения ещё придется поискать, и то, скорее всего, не найдет. Образованные рабы, когда они стоят на ряду с обычными — опасно. Умные люди всегда представляют собой риски для знати, а потому их либо не принимают в эти ряды совсем, либо держат подле себя, дабы те всегда оставались на правильной стороне. Например — личные слуги вельмож и членов королевской семьи. Но разве чью-то преданность возможно контролировать? Если немой Вон выучит ёнинский с его каллиграфией в идеале и передаст что-то важное в виде письма, девчонка не сумеет прочесть — на то и рассчитано. — Пусть рано или поздно тебе удастся найти кого-то, кто с лёгкостью понимает язык, которым владеешь, на твоём месте я бы не разбрасывалась бумагой, — замечает Юнджин, а одними бровями Вон складывает непонимающее: почему? По всей видимости этого вопроса она ожидала, как раз таки, чтобы объяснить. — На каждую комнату у немых рабов по одному листу, обычно на экстренный случай. Уж точно не для обыденного общения. В основном, эти листы используют для похода к лекарю при недугах, но лучше бы тебе не подавать виду, что болен. Иначе добьют, да?.. — О, она знает это, потому что поднялась достаточно по карьерной лестнице, чтобы ей позволили работать в пункте осмотра, — пихает локтем Чэвон свою подругу. — С настоящими врачевателями! — И могу сказать тебе, что очень мало кто достаточно смел, чтобы жаловаться на здоровье, — вздыхает Юн, игнорируя похвалу подруги. — Даже свита старается скрывать любой признак нездоровья, не то что рабы, которым не позволено лишний раз открывать рот. Это опасно и для нас, и для защищённых дворцовыми правилами. Малейший видимый сбой в работе твоего тела, и тебя могут объявить проклятым или прокаженным — тогда можешь сразу прощаться не только с местом во дворце, но и с жизнью. И правда, зачем им хромой или полный болячек слуга? Тот, кто не может трудиться в строю — должен пойти на сплав. Как оружие становится переработанной посудой в огне, так и тело может послужить очередным удобрением в щедрую на урожай эсэйскую землю. Пусть дела у неё идут хорошо — лишними разлагающиеся подле цветов органы не будут. Но почему-то при слове «болячки» и полном запрете о каком-либо их упоминании, в голове Вона всплывает знакомый силуэт — ярко выраженная кожная сыпь на руке в том числе. Так и знал, что это то, что командующий Ёнина желал бы оставить при себе. Подтверждение догадкам — его глаза были испуганными, а не показались таковыми. — Затравят и выдворят на тот свет, оглянуться не успеешь. Люди нынче суеверны и ищут любой повод, за который можно зацепиться, чтобы выбить кого-то с нагретого места. Короля и его приближённых это тоже касается. — Да, — влезает Чэвон. — Королю Ёнина сейчас как раз не здоровится, и советники сделали так, чтобы он не мог принимать никаких решений. Благо, у нас ещё есть его младший сын — красавец. Надёжный будущий правитель, который достойно заменяет отца, не давая прохода жадным советникам. — Я говорю тебе всё это, потому что относительно давно во дворце, — стоит на своём Юнджин, — и застала времена, когда здесь жило две немых девушки. Мне немного известны правила из-за случая с листком, который произошел при них. Неудивительно, что Вон не первый молчащий в этой комнате, но все-таки странно осознавать, что здесь ещё до приказа собрать немолвящих, то есть до его прихода, были такие же. Как-то же они выживали во времена, когда отсутствие речи не считалось привилегией, как-то не позволяли себя затравить. Или нет? Все было не так гладко, верно? Где они сейчас, если Вон заселился сюда один? Это пугает, но с другой стороны неплохо то, что старшие сюда пришли — мальчишке не пришлось тратить много сил, чтобы искать ответы через подслушивание: здесь они появились ещё раньше вопросов. — Не ожидала, что кого-то поселят сюда так скоро, поэтому даже не знаю… — Расскажи, — пихает Юнджин Чэвон. — Нет, вы напугаете его! — впервые вступается замолчавшая на фоне старших, но только до поры до времени, Ынчэ. — Может сначала у него самого поинтересуешься, хочет ли он знать?! — Ну-ну. Скажи, ты считаешь, что лучше знать горькую правду, или продолжать пребывать в сладком неведении. А, Вон? Подумай трижды, потому что узнав однажды о жизни во дворце, покоя здесь же ты больше не обретёшь. Правда или покой? — рыжая вытягивает два пальца, каждое из которых значит одно и второе. Вон выбирает очевидное. — Ладно, но потом не обвиняй меня в том, что не можешь здесь спать, — набрав полные лёгкие воздуха, всезнающая Юнджин начинает свой рассказ: — Комната не самая светлая… Раньше здесь жило двое немых. Одна из них поначалу была молодой девушкой, девственницей, которая подверглась жестокому насилию со стороны власть имущих. Изначально она могла разговаривать. После случившегося — нет. Комната погружается в недолгую тишину — паузу, затянувшуюся на вечность. Но и у вечности находится свой конец, когда Юн, вздохнув повторно, продолжает рассказ. — Повторно начну издалека, чтобы ты, как новенький, лучше понял, о чем речь. Комендантский час во дворце существует по одной простой причине: нет необходимости простым двум зрачкам наблюдать за дикостями и дивностями, которые происходят в стенах ёнинской крепости по наступлению полуночи. Конечно, что именно царит в плохо освещенных коридорах мало кому известно, но любопытно каждому без исключения. Вот и душатся догадками перед сном, порождая множество легенд: кто-то считает, что в это время просыпаются подосланники и шпионы, которые рыскают по замку в попытках нащупать способ пробраться в охраняемые покои правителей и, найдя пробоины в их защите, совершить покушение — вместе с тем наша охрана, которая их ищет и воспринимает как угрозу любого попавшегося себе на пути. Они могут перепутать и убить тебя, посчитав чужим, — пока девушка рассказывает даже начинает казаться, что огонь как-то пугающе подсвечивает её черты снизу вверх. Все внимательно слушают: с замершим дыханием фокусируется на сказанном даже Вон, напрягая каждую мышцу собранного в комок нервов тела. — Другие считают, что в это время по дворцу блуждают уставшие после смены или закончившие вечер в кабаке обыкновенные солдаты, чья душа продолжает жаждать развлечений. Третьи утверждают, что силами горы Макхама, на которой стоит верхний Ёнин, по замку бродят спускающиеся со склонов горы сущности. Ходит молва о том, что по дворцу порой блуждает сам дух подземелья и, пусть редко когда является в своём первоначальном виде — частенько вселяется в тела тех, кто остаётся за пределами своих комнат. А ещё, что сам нечистый, что блуждающие меж колон замка духи горы, бывает, после захода солнца слоняются по дворцу из чистого любопытства, но бывает и такое, что они преследуют цель унять свой пыл. Они толкают людей на совершение поступков, которые те никогда не позволили бы себе при свете дня. Это самая популярная легенда, она всегда служит объяснением, припугивающим других слуг, чтобы те слушались и оставались на местах. — А какая истинная причина? — вставляет свои копейки Чэвон. И Вона тоже волнует этот вопрос. Откинув все легенды, по какой из реальных причин рабам запрещено выходить наружу ночью без особых распоряжений? Это неволя, но ведь не полноценная тюрьма. Может, всё дело в том, что слугам запрещают покидать свои комнаты после полуночи, чтобы за это время дворцовые приближённые осуществляли какие-то свои грязные делишки, которые не смогли бы скрыть днём, из-за количества глаз, что их могут видеть? Какие секреты свита пытается оставить только себе, намеренно ужесточая ограничения рабам, но расчищая удобную зону для действий себе? — Я не думаю, что это далеко от правды. Если взять две теории с солдатами и сущностями и их соединить, то доводы вполне логичны. На этом и завязано то, что случилось с той девушкой. Так что все, слушайте дальше. Однажды, в одну из лунных ночей нашей на тот момент ещё говорящей служанке не спалось, из-за чего она нарушила правило, выйдя наружу за водой. Обычно перед сном мы запасаемся водой, дабы предусмотрительно убрать необходимость бродить в поисках питья по ночам. Вот и у неё был свой полный кувшин воды. Почему он, которого обычно хватало на всю ночь, закончился на её половине, а нестерпимая жажда повела девушку за добавкой? Всему причиной было лёгкое недомогание, сопровождающееся сильной жаждой, к тому же, почти всю свою жизнь во дворце она жаловалась на кошмары, и, видимо, не зря — предчувствие, как правило, всегда подсказывает, когда ты идёшь не туда. — Явно вулканические духи попутали её душу… — бледнеет на глазах Ынчэ. — Может и так, — не отрицает Юнджин. — Во всяком случае, жаль, что в тот момент ей предчувствие подсказывало недостаточно громко, потому что идя на поводу головной боли и жажды, первый и последний раз ступить за порог комнаты после отбоя, во время комендантского часа, пренебрегая предупреждениями, когда по дворцу могут ходить только солдаты и особые слуги его величества — было её ошибкой. Кто-то наверняка имел на неё виды ещё раньше, а может и просто увидел случайно во время помутнения рассудка. Были то духи или пьяная горячка, не суть важно — всё обернулось тем, что её перехватили в тёмном углу, и… — она нервно сглатывает прежде, чем сказать. — На живую отрезали язык. Должно быть, чтобы не смогла никому рассказать об увиденном. Но разумеется, что суеверные рабы сведут всё к: — Не исключено, что в того, кто это с ней сотворил, вселился нечистый. Потому что касаться физически к телу может только другое тело, значит, это сделал живой человек. Но мог ли он захотеть этого в здравом уме? — Именно, — соглашается Юнджин. — Вот поэтому мы верим, что у злых духов и во дворце есть любимчики, которым они помогают забираться высоко и держаться там долго. Потому что человек вряд ли в одиночку способен на подобные зверства и толстокожесть продолжать жить, как ни в чем ни бывало, дальше. Именно таких людей надо избегать, пока чудеса, сидящие в них, не выберут кого-то из нас своей следующей жертвой. А вот Вон бы поспорил с этим мнением. И без всяких сущностей за душей люди способны на зверства — более чем. — Эти слухи растёрлись вплоть до последней травинки нижнего Ёнина. Но. учитывая, что подобных историй и ужасов о замке было много с незапамятных времен, никто не предал этому достаточное значение, чтобы поднять шум. В конце концов, Ёнин стоит на Макхаме. Вулканической горе. Это мы в гостях у духов, а не они у нас, это мы пришли на их землю, а не они на нашу. И даже пепельноволосые Ли, которые верх мира для нас — слуги для горы. Ёнинцы и царские верхушки обязаны соблюдать тысячелетние ритуалы и приносить подношения древним существам, даже если те уже много лет подряд не заявляют о себе напрямую. Жители должны смиренно принимать любые жертвы, которые они себе выберут, потому что… Это всего лишь цена. За мирное небо и не дрожащую землю под ногами ёнинцев, как тех, кто единственными из всего мира осмелился прийти на неспокойную землю и обложить её богатствами урожая, своими стараниями и любовью; не боясь, что всё это однажды исчезнет. Вот и в случае девушки, (чьё сначала тело, а затем и душу решили забрать с помощью человеческих рук, но явно нечеловеческого желания), люди в очередной раз убедились, что в замке живётся несладко, потому что он к горе ближе всего, и на этом всё. Махнули рукой. Они-то внизу, в безопасности — духам, подношения для которых данность, до них нету дела. Подношения? То есть, в Ёнине есть подношения на официальном уровне, которые время от времени хотят того или нет, а должны делать представители королевских кровей? И что же входит в их понятия «подношений»? Не связано ли это с кровавыми жертвами? Вону зазорно разбрасываться догадками. — Кто же был извергом, чьими руками вырезали язык, насиловали корчащееся от боли тело, и за какие грехи он так поступил с молодой девушкой, причём не первой и не последней, — в самом замке тоже не пытались выяснить. Ведь считали, что она стала фавориткой и несчастной жертвой для духов горы, на которой стоит дворец. Конечно, официально никто не называл имён «одержимых», но мы-то все живём в одних и тех же стенах, мы к этому ближе и знаем больше обычного народа. Возможно, передаваясь из уст в уста, некоторые факты были искажены или преувеличены, однако, согласно тому, что удалось узнать… Нападавший повредил ей внутренние органы, из-за чего девушка даже не могла нормально стоять. Первые дни просто лежала без движения: спустя две недели старшие служанки думали, что у неё жар от простуды, однако… Последствия могли быть и были гораздо более плачевными. Мало кто захотел бы рожать ребёнка от насильника. — Поэтому в момент, когда все происходило, она даже не могла закричать, — перепуганным голосом пересказывала Чэвон, кладя руку на стучащее в переживаниях о том, кого уже давно нет, сердце. Какие эти девушки сопереживающие, — а в последствии и как-то об этом рассказать. Только перед тем, как спрыгнуть с обрыва Акрополя, оставила записку, воспользовавшись единственным оставшимися чернилами. Так демоны, прячущиеся за рамами ёнинского дворца, и забрали свою жертву целиком, не выплюнув даже костей. Её тело так и не нашли. Вону не то чтобы страшно, но уж точно не ровно от разговоров об этом, ведь те «взгляды», которые он на себе испытывал, и непонятные жесты, которыми о чем-то в первый день предупреждал его немолвящий раб-чужестранец — наверняка о чём-то говорили. Оказывается, не обязательно эти взгляды должны были быть человеческими. Тому и объяснение, почему каждый раз, когда он крутил головой, силуэты испарялись, не оставляя за собой даже мелькнувшей тени на периферии рассудка. Вон не сошёл с ума после этого — это уже достижение. Его отправили в крайнюю, последнюю в коридоре комнату, которая единственная осталась свободной. Рядом стояла ещё одна кровать — пустая, потому как в набранной группе не хватало всего одного человека. И теперь выясняется, что он один на один с местом, с которого началось что-то столь мутное. Неужели во всём этом водовороте «подношений» он — новая жертва, выбранная ни то судьбой, ни то нечистым? Знак ли это, что Вону ни за что нельзя повторять ошибку предыдущей владелицы местной койки и ни за что не покидать комнату по ночам, дабы не повторить её судьбу? Попытка остановить его перед тем, как он примется вовсю исследовать строение дворца, рискуя своей жизнью? Ему столько всего хочется спросить напрямую, но может быть оно и к лучшему — то, что он даже при желании не в состоянии выразить любопытство, которое может стоить многого. Если молча слушать — есть шанс расслышать до конца. Такая же роскошь, как чернила и папирус, на котором можно было писать — как и свечи, удел богатых и высоко стоящих лиц. Их надо беречь до времен, когда появятся вопросы, которые никак получится проигнорировать. Всего один листок и одна банка чернил на комнату. И раз делить это добро немые рабы должны на двоих в течении пяти следующий лет без пополнений и исключений — Вон воспользуется с умом. — Если твоё чернило разольётся… Настоящая трагедия. Будь осторожен, чтобы её не случилось, потому что никто не пойдёт на уступки и не сделает исключений. Никто не войдёт в положение, ведь выгодно держать людей, которые слушают, слышат и понимают наставления, но никогда не могут вынести ничего за пределы дворца. Да даже в его пределах особенно нет возможности что-то кому-то рассказать — только внимать и понятливо кивать. Храни чернила, как зеницу ока. Вон понимает. — Именно поэтому девушка в первый и последний раз воспользовалась этим одним листом — больше у неё просто не было, — Чэвон та ещё сплетница, удивительно, как её ещё не причислили к немым, отрубив язык за его длину и изворотливость. — Погибшая в последней строчке извинилась перед своей немой соседкой за то, что потратила всю бумагу и чернила на прощальную записку, перед тем, как сброситься со скалы Акрополя. Скалы Акрополя? Когда подъезжал к самому верху в телеге, Вон видел, что здесь достаточно мест, откуда можно сигануть, но чтобы они были доступны с территории самого дворца… — А всю оставшуюся жизнь во дворце её соседка не имела возможности ни с кем контактировать, потому что листков в их комнате не осталось… — Но ей, наверное, уже было всё равно. Пострадавшая вот так взяла и переступила за перила на третьем этаже. А третий этаж во дворце — высота небес для нижних уровней. Умерла она сразу. — Нет, она сиганула же не с перил, а с горы в каньон! Говорила же. За дворцом были тропы, по которым она сбежала. — До сих пор ни разу их не видела и не знаю, где они находятся, — пожимает плечами Юнджин. В каньон? Где-то там рядом есть обрыв, ведущий к каньону? Вону очень важны и географические знания вокруг дворца в том числе, а потому он впитывает любую информацию, как морская губка. — Даже если дорога к обрыву, ведущая со дворца, и присутствует, на кой она тебе черт? Только самоубийцам и нужна. — Она права, — вздыхает Ынчэ, — каньон соединён с каналами среднего Ёнина и ведёт к Инанну в самом низу, я много видела те отрывки гор, и с жизнью для всех ныряльщиков они мало совместимые. Мягких переходов нет, только пропасть и чистая вода, впадающая в океан гораздо дальше. Спрыгнуть с высоты дворца туда и остаться в живых долетев до низа не получится, если тебя это интересует. — Если не спрыгивать с балконов дворца, а осторожно спуститься? — Это займёт много времени, и если ты планируешь сбегать во время налёта варваров, то спешу тебя расстроить — не успеешь! — А если Макхама… — Не говори такого. Если Макхама и её духи устанут нас прощать и плохо поведут себя с Ёнином, мы уж точно не сумеем спастись, с каньоном или без него. Добежать до низа и ступить в воду постепенно всё так же не хватит времени, а прыгать с высоты вниз будет всё так же губительно — смертельно. Вон хмурится, пока девушки увлекаются спорами. — Бедная, как подумаю, какое расстояние она пролетела, — возвращается мыслями о погибшей некогда немой девушке, продолжая тему, Чэвон. — Ей, к тому же, было столько же лет, сколько и мне… — вникает Ынчэ. Вон переводит взгляд на старшую из рабынь. Чтобы она не рассказала об ужасах, которые с ней творили, и именах тех, кто это осуществлял — ей отрубили язык… А здесь, спустя непродолжительное время заминки, внезапно набрали отроду немолвящих рабов, чтобы… Что? Не по приказу ли этого человека, раз он до сих пор ходит где-то во дворце? Одержимый он или нет, сути не меняет — исчадье сами знаете чего ничто не исправит. Дух в нём сидит или нет, раз сущность посчитала «сосуд» подходящим, вряд ли этот нелюдь изначально был святым. Вону что-то не по себе. Человек, сотворивший подобное с юной рабыней, был один, или их было несколько? Как понял Вон по рассказам, с того момента не прошло много времени: некто или несколько ему подобных любимчиков горных злыдней до сих пор радуются жизни, приглядываются к новоприбывшим, чтобы выбирать из них? И не давать поводов для слухов, не возиться с отрубанием органов, не пачкать дворцовые ковры в крови (хотя она и так на их цвету не отличится), потому что невольники без дара речи и так не сумеют позвать на помощь? Ему сказали быть осторожнее, чтобы не допустить ситуации, при которой раб выживет и разболтает о жестокости тому, кто сумеет помочь? — Юн онни, неужели ты не хочешь предупредить его, кого надо сторониться и быть особо осторожным? — Точно-точно! — подмечает Чэвон. — По именам. Отказываюсь брать на себя такую ответственность, — обнимает себя руками, будто пытается утешить, не накликав беду, вышедшая из Хаора. — Зуб даю, туда войдёт Сатха, — наполовину шутливо, наполовину настороженно хмыкает Ынчэ, у которой, по всей видимости, был не лучший опыт, раз она настолько зашуганная, когда речь заходит о главной среди рабов. — Ынчэ права, кивает Чэвон, — она отправит тебя на порку при любом удобном и «не» случае. С чертями за душой или без них. — Да Сатхе и черти не нужны, — переговаривается Ынчэ, — она и без них справляется… Юнджин закатывает глаза: — Прекращайте! Сатха не настолько плохая. — Она жестокая, — качает головой Ынчэ. — И злая, — добавляет Чэвон. — Не жестокая и злая, а строгая и справедливая, — Вону не совсем понятно, почему Юнджин так яростно защищает главу среди рабынь, когда, по идее, должна становиться в ряд с претензиями своих же коллег и защищать их общие интересы, а не им противоположные. Кто знает, может, она просто не хочет поддерживать волнения и заступается за надзирательницу для равновесия Вселенной? — Я ведь сейчас говорю вам про по-настоящему отвратительных людей. Зачем её приплетаете, негодницы неблагодарные? Она старается для нас в той же степени, в которой на нас ругается! — Сатха может и не того уровня, но перед ней всё-таки стоит ходить с глазами до дола. И ни в коем случае не подавать виду, что ты что-то не доделал или не уверен в сделанном. А то всё тело будет в ссадинах, — воротит головой Чэвон. — Вот тебе и вся магия горы. — Но Сатха — это бытовое несчастье, — в конце концов признавая, вклинивается Ынчэ, — она бывает излишне напористой в своей строгости, хотя каждый раз делает это ради порядка, верно? — Верно, — кивает Юнджин, прикрыв глаза. — И потому есть определенный рецепт, следуя которому ты сможешь остаться целым. К каждому индивидуальный подход, и в случае Сатхи секрет успеха в дисциплине и трудолюбии. Однако есть люди, перед которыми не работает ничего! Что бы ты ни делал, когда им что-то взбредёт в голову… Инструкции по спасению отсутствуют. Даже если откинуть варианты с тем, что они «одержимые», найдётся сотня других причин. Все мы, на самом деле, в любой момент можем встать на место однажды погибшей служанки — если попадёмся на глаза не тому человеку и не в самое удачное время. — Разве Вона это не должно оминуть, если он мальчик? — С чего ты взяла, что уроды обращают внимание на пол? Мальчику достаточно быть симпатичным, и всё. Спасибо, конечно, большое — успокоили. Ещё как. Вон изначально шёл сюда без особых мыслей о такой разновидности насилия, оправдывая это тем самым, что мужчина вряд ли привлечёт мужчину, но теперь… Особенно на фоне ситуации, когда его почти выбрали для дома утех господина Гю, возможные маршруты для насильного хождения по ним перестраиваются. «— Присмотритесь вот к этому, господин Гю. Он вполне в вашем вкусе — понравится, даю передние зубы, — и эти самые зубы командующий оголяет, пока широко улыбается, кивая в сторону сидящего около себя Вона. Намекает, что бордель Гю заслужил пополнение, а сам владелец не должен пройти мимо. — А я сегодня никого не забираю— не понравились. Приду в следующий раз», — воспоминания о командующем свежие. Вот, каким людям нравится насмехаться чужим несчастьем. Смотреть, как кого-то нетронутого ранее порвут на части позднее. Страх появляется на ровном месте, от одних только рассказов. Жизнь здесь — как колесо Фортуны, которое крутят мало удачливые. Остаётся только надеяться на то, что перед тобой его прокрутит кто-то, у кого удачи и то меньше. Вон переводит глаза на остальных, и, не увидев в них ни отрицания, ни сопротивления сказанному, возвращает внимание к Юнджин. Она говорит о вещах, о которых не принято, а значит может помочь заглянуть поглубже в здешние реалии. Бояться напугать кого-то и оттого молчать о правде — такая себе услуга, раз опасность поблизости и никогда не дремлет; лучше уж бояться, но всё учитывать, чтобы быть осторожным. — А ведь эти монстры до сих пор живы, все до единого… Ходят по одному с нами замку, спят в прежних покоях и проходят мимо нас ежедневно… Смотрят свысока, делая вид, как будто они — Боги, а не твари со смазливыми личиками, вышедшие прямиком из преисподней. Кто вообще при таких грехах позволил им забраться так далеко… — Мы, как старшие, обязаны тебе рассказать. У многих рабов есть общий список имён, обладателей которых было бы лучше избегать, и не усложнять себе жизнь. Конечно, если их взгляд сам без всякой на то причины падет на тебя первее, чем успеешь увернуться, здесь уж остаётся лишь пенять на свою дурную удачу. Значит, судьба у тебя такая — незавидная. Прямо как у той, кто жил здесь до тебя. В остальном же ты в праве делать всё, чтобы обойти несчастье в виде опасности в людском виде. — Ты нам очень симпатичен, а потому в наших интересах обучить тебя всем способам, которые позволят протянуть во дворце как можно больше и целее! Хотелось бы, чтобы ты протянул дольше и жил счастливо с нами, Вон-а. Главное хорошо запомни, кого стоит избегать. Юнджин-а! Тебе, как самой старшей и долго живущей во дворце, передаю честь называть имена чудищ. Мне же страшно их произносить… Видел ли кого-нибудь из них Вон хоть раз? — Ага. Аж хочется прочитать молитву до и после упоминания… — прикрывает она глаза и складывает ладони, как будто и впрямь успевает прочитать мольбу о том, чтобы дворцовые ужасы обошли её наяву, а Боги простили упоминание вслух. И сколько таких ещё? Которые пользуются своей властью и не брезгуют перспективой разделить с рабом ложе? А может, в этих вопросах им не нужна даже кровать — зажать рот пальцами, прижав к стене, и их полностью устроит. А жизнь маленького и ничтожного в этой лестнице иерархии неотвратимо сломлена. Вон, конечно, радуется тому, что он мужчина и не сможет забеременеть, как несчастная из истории, но. В комнате он живёт один — даже если временно, это поднимает риски того, что к нему могут пожаловать незваные гости. Стоило бы взять в привычку не открывать дверь нараспашку после стука, как сделал сегодня, и вовсе спать, подставляя что-то ко входу; можно было бы передвинуть тот же кусок камня? — Так вот, люди, которых надо всеми силами избега-… — но не успевает девушки договорить, как стены буквально сотрясает нечеловеческий грохот. Боги, видимо, пока ещё не готовы простить звучание этих имен. Вон подкидывается на ноги. Не понимая, что происходит, он ищет объяснений во взгляде, но девушки только и успевают, что, точно так же вскочив, бросить что-то неразборчивое: — Стражи бьют в колокол! — Плохи дела… — Три раза, перемычка, ещё три раза… — шепчет Ынчэ, распознавая послание в ритме: о чём именно голосит ночная тревога. — Неужели возгорание?.. — Где-то внутри города крупный пожар? Из чего Вону удаётся сложить только примерно понятное — где-то поблизости волнение, а значит… На Ёнин напали. Переспросить позже ему вряд ли удастся — неужели из-за какой-то жалкой резни Вон так и не узнает, кто тот самый «главный монстр» во дворце?