ventosae molae

Верёвки, сжимающие в тисках сначала запястья, совсем скоро перекидываются и на ноги, связывая обе, чтобы ограничить движение. Привкус влажной, сырой и чуть твёрдой после заморозков земли отвратителен, особенно, когда собственным лицом пробиваешь тонкую, но острую корку льда, а всем, что под ней попадает в рот, приходится наестся. Ему хочется кричать, но никаких звуков не выходит из горла, когда ко дну прижимают сильнее — ни разум, ни физическая оболочка не в состоянии поверить, что всё это действительно происходит наяву. Что против ни в чём невиновного идёт столько людей, и что никто не способен, выйдя вперёд, встать против всеобщего решения, чтобы спасти. На юношеском, чистом и лишённом буквенных разводов лбу, клеймом окажется выведено одно единственное слово:

Монстр.

А всем монстрам дорога в один конец — туда же, откуда они пришли. — Почему? — разум отказывает признавать этот голос, как собственный. — Почему именно я? — всё предопределено, решено за него. Таковым его будут видеть люди: от начала и до конца. Мальчишка сам не понимает, как его пятки столь быстро отрываются от поверхности пола с посторонней «помощью». Носки растопыренных в истерике пальцев снова и снова пытаются зацепиться за что угодно, по пути в «неизвестно куда» попадающееся под ногами: торчащий корень дерева или острый камень, чтобы пнуть его в сторону размытых силуэтов, заставить их споткнуться и позволить себе, несчастному, освободиться. С тех пор, как его впервые схватили, двигаться свободно перестало быть возможным, и всё, что он может — это дёргаться в тщетных попытках выразить протест. Даже чудище не согласилось бы умирать от рук своей общины. Не все монстры ведут себя образом, которого от них ожидают, да и как мог заслужить такое ребёнок? Но разве это возможно объяснить тем, кто верит, что… «Это лишь вопрос времени. Рано или поздно все вы пожалеете, что позволили ему остаться среди нас»

«Стоит принять верное решение и избавиться от него, пока мы не заплатили собственными жизнями»

«Одна жизнь или жизнь целой деревни? Ответ очевиднее, чем кажется» Так решили старшины? Да кто эти черти такие? Чем они лучше того, кого настолько боятся? Ещё в те годы мальчику следовало понять, что страх способен изменить даже самого мудрого, самого смелого и самого справедливого — с точностью до наоборот, до неузнаваемости. Если бы он понял это ещё тогда, как бы сложилось его будущее? В те минуты мальчик верил, что никакого будущего у него нет. Ещё никогда он не мечтал вернуться к земле столь сильно, скрыться где-то в лесу, долой с людских глаз. А ведь раньше шёл в противоположном направлении. Пока от дружественной степи, лис и волков хотелось держаться подальше, он, глупое дитя, уступал своей человеческой половине и наивно тянулся к ним — обыкновенным — желал быть «одним из», полноценной частью общества, тем, с кем могли бы считаться. Что ж, посчитались. Жаль, что сделали неправильные выводы. Решили не испытывать судьбу, дожидаясь, пока природа чудовища возьмет своё, одержав победу над людским разумом. А устранить проблему. Дёргаться ещё сильнее и оттого выглядеть жалко во всей тщетности попыток освободиться, когда чужие руки крепко держат по обе стороны — данность. Может, быть разорванным разъярённой толпой — тоже его удел. Поэтому волки и лисы, с которых следовало брать пример, не высовывались, не заходили за полосу леса, не подходили к деревне вплотную; они что-то знали. Иначе стали бы такими же, как он сейчас: насильно выдернутым из родного и привычного, лишёнными права спокойно проживать свои дни. В его случае — тёплой кровати на холодную снежную улицу. В порванной ночной рубахе, растрёпанным и подвижным он напоминает рыбу, которая дура достаточно, раз до самого конца не сдаётся, попав на сушу. Хотя у неё нет ни малейшего шанса на освобождение: в родные воды она больше не вернётся, а на открытом воздухе скоропостижно задохнётся, потому как кислород ей не друг и никогда им не был. А мальчик всего лишь хотел дышать одним и тем же с теми, кто посчитал, что он этого не заслуживает. «Не друг» для ребёнка не только полный уготовленного ему дыма воздух, но и каждый человек здесь. Сделай рыба выводы о том, что дни её сочтены, быстрее, страданий было бы меньше. Прекратила бы брыкаться, извиваясь, не сломала бы себе хребет (есть ли он у рыб вообще?), опустила бы хвост на сухую поверхность и. Всё. А если бы была умнее изначально — не подплывала к берегу вообще. Вот и ему не стоило. Подросток вот-вот повторит её судьбу, переймёт то же будущее, уже повторив прошлое, которое к этому привело — ему нечем дышать, хотя рот открывается надрывно, жадно заглатывая воздух, который кажется лёгким отравой. Только проснувшееся тело плохо соображает и реагирует базовыми рефлексами, которые отдаются тупой болью в голове — шатен и понять-то не может, бил ли кто-то его по затылку, (явно надеясь, что волочить на площадь придется уже легкое, ни о чем не подозревающее в отключке тело) пока он спал, потому что очнулся от собственного крика, когда его тащили наружу за шкирку. А что его ждёт теперь? Приваленного к земле крепкими мужскими телами где-то во дворе перед собственным домом, точно так же, против воли, его достаточно быстро связывают и относят на убой. Бёдра. Грудная клетка. Шея. Совсем скоро всё тело сравнивается с огромным деревянным столбом, возвышающимся над головой. Пальцы ног скукоживаются, пытаясь миновать неизбежное, пока пятки режутся о старые, колючие, угловатые ветки, из которых сооружен названный «пол», на деле являющийся не более, чем захламлённой сухим хворостом землёй. Отчего-то становится так жарко, но причину он не может понять сразу — боится посмотреть вниз. — Сжечь эту тварь! — и всё как будто не по-настоящему. Но вокруг не враги среди своих. Это все свои, оказывается — враги.

— Мы уничтожаем не человека, не одного из нас — мы не берём грех на свою душу, а избавляемся от всех тех бед, которые дышали нам в спину на протяжении его проклятой жизни!

— Он ел с нами из одних тарелок, пил из одного источника, он прятался среди толп наших людей, но этот монстр не достоин существования на одной земле! Он её непременно отравит!

— Гори в огне — пламени таком же адском, как-то, из которого ты вышел, чудище. Забери с собой все свои и наши грехи, ведь существуют они лишь по твоей немилости.

Он закрывает глаза, чтобы этого не видеть, хотя продолжает слышать. Вопли в поддержку процессу, свисты, визги, среди который с трудом удаётся разобрать знакомые голоса, которые кажутся чужими, но по всякому кричат его имя, как будто не боятся его произносить. И среди них только один призрачный отзвук, по началу меркнущий на фоне общего шума. Но не несущий в себе ни страха, ни отторжения — звучит, как придумка погибающего разума. Когда сознание окончательно отходит на задний план, пламя раззадоривается под своим же телом, а звуки вокруг него наоборот — тухнут, привязанный к столбу юноша может слышать только его, медленно крепчающий вопреки умолкающей реальности: — Сону… Этот голос. — Сону! Сильнее всего, но оттого ещё больше кажется выдумкой. А есть ли среди них хоть один любящий, понимающий? Что, будь его воля, Сону бы никогда… Не выбирал себе ни такой жизни, ни такой смерти. Верёвки на каждом сантиметре, тысячи взглядов — они только смотрят, но никто из них не питает ни толики сострадания, ни проблеска желания хоть как-то помочь. Они говорят, что это жертва во имя освобождения, они все оправдывают себя ёмким «так надо для будущего». Но для какого? Ещё жарче. В руки впиваются занозы от сухого столба за спиной, когда подожжённый мальчик жмётся к нему в поисках спасения, пытаясь отодвинуться от жгучего жара, но. Избитая грубостью сменяющихся сезонов древесина только становится единым с кожей, принося ему лишь больше страданий, ведь тонкими струнами врезаяется под ногти — забирается в трещинки в ладонях и тонкую линию вен на запястьях. Босые, исцарапанные ноги ощущают, как прижигается стекавшая по ним кровь, а сквозь пальцы проходит дым, поднимаясь вверх к небу и носу. Он заставляет закашляться, нарывает горло. Совсем скоро отличить, от чего по лицу, которое даже не смогло выразить открытый гнев, а будто просто смирилось — текут слёзы: от густого дыма, выходящего из разразящегося под ним, связанным, огня, или всё-таки потому, что… Ему больно — во всех смыслах. Смерть в пламени известна, как самая мучительная. Общее решение покончить с кем-то известно, как самое несправедливое. У мальчишки полно причин. Ким Сону горит заживо по чужой вине — не в своих чувствах к жизни, которую ещё толком не успел узреть во всей красе, а в сухом хворосте, в котором его решили погубить те, кто считает, что «знает о монстрах, наделённых силой, лучше». Сону горит заживо — куски кожи грубеют, покрываются рубцами, постепенно слезают с костей, оборачиваясь углями. В уши бьёт журчание проваливающегося хвороста, в нос запах собственного гибнущего тела, прощающегося с целостностью; отвратительный аромат смерти, которое прежде приносил сам. Сону крепко зажмуривается, уже не чувствуя, есть ли у него не сползшие с темнеющих костей конечности. Он не хочет этого видеть. Он так и не открывает веки, боясь попрощаться со светом и памятью о себе целом, не обугленном, навсегда. А затем услышать: «— Если выживешь, больше всего на свете ты будешь бояться огня. Но у любого ли страха есть причины исчезнуть? Знаешь ли ты, что цель каждого — догнать своего хозяина наяву, и только потом с ним попрощаться?» — знакомый голос в завершении, когда всё вокруг погружается в темноту. Бам. По ту сторону времени мальчишка резко раскрывает глаза, тяжело дыша. Его последний рывок воздуха в легкие заканчивается на вдохе — выдох перебивает надрывный звук колокола вдалеке. Как жаль, что это не просто сон, а обернувшиеся им воспоминания о прошлом, получившие своё продолжение. Казалось бы, кошмар о призраках давних лет позади, и теперь всё, что требуется от проснувшегося — это повторить ежедневную рутину по приведению себя в порядок. Задача не из простых — Ким предельно чувствительный человек, пускай многое переживает внутри себя, как в замкнутой системе, которая ничего не выдаёт наружу, а смиряется молча, заталкивая поглубже. Но разворошив что-то глубоко спавшее внутри него, зацепив со знанием, куда надо надавить — обезоружить его легко. Но кто бы знал правду? Лекарь тщательно скрывает своё прошлое, как и всю жизнь до прихода во дворец. Кошмары снятся не часто, но то случается, и любое пробуждение после увиденных невзгод заканчивается тем, что Ким досыпает дневные часы в кровати. Всё становится в порядке после минут убеждения себя, мол, всё это не по-настоящему, а разум играет злую шутку. Ведь много лет назад Ким Сону подожгли, но он не позволил себе сгореть. Почему-то на этот раз облегчения с пробуждением так и не наступает — реальность не менее пагубная и пугающая, чем сон. Что-то подсказывает Сону откинуть одеяло, которое ощущалось единственной защитой. Вскочить на голые ступни, позабыв о том, насколько прохладный кафельный пол, и вдогонку к прошедшему сну холод покрытия ощущается, как продолжение пожара. Но об этом не думает, когда бросается к окну, игнорируя обжигающее чувство на коже, вызывающее мурашки, чтобы отдёрнуть толстые канделябры. Обычно они не пропускают лунный свет и присутствуют здесь, чтобы Сону, который частенько просыпается посреди ночи, когда луна полная и светит не менее ярко, чем солнце — нормально спал. А теперь чуть не позволили ему пропустить оранжеватое свечение на линии размежевания нижнего Ёнина. Где-то вдалеке разрастается пламя. — О… Огонь?.. Заспанный и чуть помятый Ким с ужасом глядит на линию границы, не готовый признаться в том, что ему не чудится: кошмар, от которого он убежал сначала в прошлом, а затем и в мире Морфея, встретил его на другой стороне — здесь, в настоящем. История как будто повторяется, пускай он значительно старше и сильнее, чем тогда. А что может быть хуже страха, который, сделав круг, вернулся догнать своего хозяина? Но искать спасения от людей нет смысла, ведь сейчас мальчишка без зазрения совести может использовать свою силу; за последние дни бездействия её наверняка накопилось достаточно. Вот только против своих опасений Ким почти что бессилен. Потому, позабыв о негласном правиле отсидки в своей комнате каждую ночь (по дворцу лучше не шляться, хотя он сам неоднократно это нарушал, наведываясь к заложнику) — срывается с места. На поиски единственного человека, который сможет успокоить в случае чего. Только и успев, что накинуть на себя халат и натянуть (защищающие окружающих, а не его) перчатки на обе руки, на случай, если с кем-то столкнется в коридоре или будет вынужден за кого-то держаться, покидая дворец, лекарь вылетает наружу. Юноша даже не успевает ничего натянуть на голые ноги, а в спешке распахнутая дверь остаётся за ним открытой. Почти сразу за поворотом, толком не успев пробежать и полкоридора, оторопелый лекарь врезается в чьё-то тело. Он не сразу понимает, на кого именно наткнулся. Вместо этого младший спотыкается после столкновения, и оттого, что до сих пор предельно сонный, не ловит равновесие правильно, а отлетает назад, шатаясь. Однако будущий король вовремя ловит его — края ткани наспех застёгнутой ночной рубахи оказываются в его ладонях раньше, чем Ким клюёт пол затылком. Потянув на себя, Ли помогает мальчику восстановить равновесие. Они замирают в коридоре третьего этажа перед большим окном, проливающим лунный свет, и испуганно глядят друг на друга. — Соль… — выскакивает всё то же ласковое обращение. — Ты в порядке? Не пострадал? — голос его хриплый, как у того, кто сначала долгое время не мог уснуть, а затем подскочил на ноги, нормально не проспав и пары часов. Ли стоит перед ним в шелковой ночной накидке на голое тело, сам выбежал толком не успев поправить шнуровку, и его полуголую грудь наверняка щекочет прохладный предрассветный воздух, сочащийся из отворённой форточки в центре коридора — от него и шторы возле них развеваются, пропуская через себя тонкие нотки гари, идущие с улицы. В результате, добро насмотревшись на то, на что не должен обращать никакого внимания вообще — Сону приходит в себя и резко спешит отпрянуть, боясь, что кожа по-прежнему держащего за уголки его халата Хисына случайно зацепится за собственную. Ли не заслуживает глотнуть ни грамма смертельной дряни, которую источает Ким, только за счёт потерянной бдительности. И потому младший, поспешно запахнув собственный халат, делает ещё один шаг назад, чтобы пальцы повелителя не дай Бог не дотянулись до участка приспущенной ткани, оголившей часть его плеча. А она, шёлковая и тонкая, окончательно выскальзывает из кончиков пальцев, которые за неё держались в попытке помочь. Сону отводит глаза и мнётся, поправляя одежду, но соглашается с тем, что он в норме, если внезапно побудку по велению колокола «тревоги», конечно, можно так назвать: — Да… Удивительно. Ли, учитывая, что при любой заварушке окажется крайним, самым ответственным из присутствующих — умудряется выделить время на переживания о Сону. Не только о своей шкуре и не о прочих окружающих его людях, хотя обеспечивающих головную боль всегда до пределов много: слуги, которых придётся уводить в безопасное место, пока опасность не добралась до сердца страны; воины, которые ждут прямых распоряжений от своего повелителя; военные начальники, которые редко когда могут принимать по-настоящему серьёзные решения без одобрения верхушки. Но вместо того, чтобы сосредоточить всё внимание на них, первым делом он стопорится на Сону; даже если их встреча здесь — просто случайность, Ли же позволяет себе задержаться. — Точно? Сону поднимает прежде отведённую в сторону голову, и на этот раз разглядывает чуть более бесстыдно — подробнее: сам Хисын выглядит не менее растерянным и не опознанным о происходящем. Смотрит точно в глаза, своими расширенными, оленьими. Они совершенно лишены всякой агрессии, и это заставляет понять, что Ли сам пока ещё ничего не знает: с кем надо разбираться и надо ли вообще? Ах, но как же Сону рад, что Хисын есть в его жизни. Причина, по которой из всех возможных сторон он принял его — это уверенность в мудрости династии, из которой он вышел. Хисын взял от пепельноволосых Ли только всё самое лучшее, и, Ким уверен, ни страх, ни влияние извне не сумели бы изменить ни его, ни его расположения. Он был и останется справедливым, а особенно это проявится, когда взойдёт на престол. Всё, что по-настоящему его беспокоит — это Сону. И страна, и люди — важны, но выступая приоритетом, их всех перегоняет талантливый лекарь, ведь так? — Что происходит, повелитель? Признать, сделанный самим же Кимом вывод греет его сгорающее в ужасе за будущее сердце. И вне зависимости от того, как дальше будут развиваться события, именно Хисына ему и нужно было встретить для поимки душевного равновесия. Даже не страшно услышать от него «не знаю» на вопрос о случившемся. — Стражи на стенах бьют в гон. На этом известное нам заканчивается, — так оно и происходит. — Я знаю, это значит, что… — Нужно скорее добраться до балкона, чтобы убедиться. Но я нигде не могу найти командующего Сона. Ты его не видел? — Если у него опять лихорадка, то он должен быть в своих покоях? — Там его нет, и на лихорадку в последние дни он не жаловался.

***

Горящая балка срывается, а перекладины, поддерживавшие потолок, разлетаются в стороны, устремляясь к полу. Большая часть пролетает мимо спрятанных в поднявшейся пыли и огне тел, но одна всё же добирается — она летит прямо к макушке заточённого в помещении мужчины, почти проходится по голове в месте, после удара по которому привела бы к полной отключке. Однако, не нашедший секунды для того, чтобы увернуться, ведь на нём балластом висит ещё одно тело — в самый последний момент воин задирает руку и нагибается. Раскалённая палка гулко бьёт по рукаву обмундирования, но пламя не перекидывается на тело. Закрывая голову он забывает прикрыть лицо, отчего получает по носу отлетевшим от упавшего на него крепления прутом. На переносице и половине щеки образуется продолговатый ожог — шрам, который он замечает не сразу, сохраняя внимание на втором человеке, которого пытается спасти. Некогда жилой двухэтажний домишка чудом не складывается пополам, вот только по-прежнему угрожает похоронить всех, кто остаётся внутри, под своими завалами. Полное огня пространство путает взгляд, заставляя прекратить различать, где начинаются и заканчиваются его линии, и где среди них, сливающихся в единую несуразицу, находится выход. От растущей температуры всё перед глазами плывёт, но мужчина, крепко жмурясь, в продолжении прикладывая к носу кусок влажной ткани, не только упёрто продолжает идти в направлении предполагаемого выхода, но и тащить за собой ещё одно тело. — Эй, там! — кричит он только в половину силы, отдаляя от лица ткань и игнорируя усилившееся от этого ощущение удушья; глотать накалённый воздух и издавать звуки охрипшим горлом — задача практически невыполнимая, но он должен хоть как-то привлечь внимание напарников, которые заняты тушением пожара снаружи. — Здесь ещё есть люди! Но вряд ли его хоть отчасти слышно с улицы. Очередное деревянное перекрытие, обнятое огнём, не выдерживает. Оно оказывается последним из двух «несущих» установок, державших треугольную крышу, а потому, когда отрывается, падает вместе с ней — над головами образовывая дыра, ведущая к открытому небу. Туда и выходит основная часть дыма, позволяя двум загнанным в угол, укрывшись у нарочно перевёрнутого воином стола, увернуться. Как минимум один человек здесь соображает гораздо лучше, будучи приученным к столь пагубным для организма операциям смолоду — ему и удаётся увидеть образовавшийся на месте тупика выход, как раз на фоне развидневшегося дыма. Полстены обрушены, но до неё ещё нужно добраться. Огонь продолжает разгораться на месте свалившейся вниз древесины, но всё вокруг на сей раз не настолько чёрное и непроглядное, как пару минут назад. Воин пользуется выигранным перед пожаром временем и делает очередной рывок вперёд, таща за собой перепуганную женщину, которая чудом остаётся в сознании и даже умудряется перебирать полусогнутыми от шока ногами самостоятельно. Заходил в одну дверь здания — вышел из образовавшегося на месте некогда стены зазора. Стоит только командующему, кое-как выползая наружу, оказаться на открытом воздухе, как здание позади полностью рушится, поднимая пыль и клочки земли в воздух. Вместе с тем — спасённая им владелица превращённого в руины дома, обыкновенная крестьянка, кашляет гораздо надрывнее точно так же упавшего на колени Сона. — Господи, — плачет она, пытаясь отдышаться, но от бессилия зарываясь лбом в прохладный грунт, — спасибо тебе, Господи… Командующий, пытающийся отдышаться, едва успевает прийти в себя, когда слышит крик со стороны: — Мама! — из той самой гущи поднявшегося вверх дыма с пылью от обвалов выбегает перепачканная, потрёпанная, но в истерике на удивление звонко кричащая молодая девушка. С разгона приземляясь на колени, что выглядит весьма болезненным, она крепко обнимает спасённую командующим женщину, на неё налетев. Пак медленно поднимается, после чего стягивает с себя довольно крепкую по структуре накидку, которая ранее защитила его от более серьёзных травм — и без толики сомнения накидывает её на двух женщин. — Спасибо вам, — шепчет светловолосая девушка с наливающимися от слёз глазами, прижимая к себе, по всей видимости, мать. Она гладит по голове её, но как будто больше пытается успокоить себя. — Какое счастье, — продолжает не оставшаяся сиротой дочь, — я… Я думала, что совсем не успела. — Где ты была?.. — скрипит та, что старше, перенаправив всё внимание с благодарности Богам на дочку. — Я пряталась у Дохи на участке, а когда на улице уже никого не было, побежала к нашему дому. Я так испугалась, когда увидела, что от него осталось. Думала, ты внутри… Слава Богу, — прижав к себе и поглаживая по волосам, она говорит ей на ухо; всё равно слышно: — Слава Богу, что у нас в Ёнине есть такие герои… Командующий остаётся поодаль, пытаясь отодрать куски остывших заноз от щеки, пока всматривается в воссоединение семьи. Ощущает облегчение, как будто спас собственную, но. С тёплых мыслей о том, чего никогда не обретёт сам, его сбивают следующие слова: — Это нападение, — спасённая женщина вдруг начинает говорить, шокируя Сона прямым вердиктом: — Они. Они устроили резню, — надрывается крестьянка, — заставили испугаться, убивая людей прямо на улице. Их было немного, но вселив достаточно страха, они загнали нас по домам, после чего подожгли. Кто «они»?.. — Всё в порядке, мама. Эти нелюди… Кто это был?.. Они ведь… — Специально сделали всё, чтобы мы оказались в ловушке. — Где ты пряталась?.. — Я даже не успела понять, как всё случилось… Осталась дома, как только услышала звуки резни. Занавесила все окна, как будто здесь никто не живёт, и спряталась под столом, потому что дверь не запиралась. Отмычка сломалась. — Резня? — уточняет Сон, которому придётся расспрашивать обо всем по ходу дела, потому как, когда они прибыли сюда, пускай сделали это максимально быстро, стояла такая паника и переполох, что было совсем не до расспросов. Солдаты даже не знали точно, что здесь происходило нечто жуткое и кровавое, потому как со стороны всё казалось обыкновенным разошедшимся по округе пожаром. Его они и принялись тушить сразу же. — Где люди, которые устроили резню? Я никого не видел, когда прибыл сюда. — Они… — запинается девушка. — …Они довольно быстро ушли, убедившись, что загнали нас по домам, как на убой в одно место загоняют какой-то скот. Это они устроили поджог. Когда убедились, что на улицах не осталось людей, что все жители деревни прячутся в своих домах, раскидали горящие факелы… — Как много их было? — продолжает расспросы командующий, пока вокруг продолжают носиться с целыми бидонами воды на тушение. — Я слышала звук топота лошадиных копыт, — прикладывает руку меж собственных ключиц юная крестьянка, сильнее сжимая сомкнутую на коже ладонь в переживании. — Кажется, там было порядка пятнадцати всадников. Не меньше. Один наш соратник попытался вмешаться и пустил стрелу из второго этажа дома, — продолжает вспоминать увиденное собственными глазами. — Она куда-то попала? — Не в человека, — качает головой блондинка, так и не отпуская от себя мать. — В одну из лошадей. Определённо в одну из лошадей… Она так сильно рванула, что один из всадников в тёмным одеждах вылетел из седла. — Конь остался рядом? — Он убежал в сторону степи… — Может, оставшегося без лошади подобрали его напарники? — Нет, я видела, что среди них кто-то отдал приказ отступать, из-за стрелы ошибочно подумав, что к границе спустилась ёнинская армия. Они ускорились, обознавшись, и точно не успели забрать его с собой. — Значит, как минимум один поджигатель остался пешим внутри деревни? — с нечитаемым выражением лица, холодно уточняет Пак. — Да, я видела через окно, — уверяет прятавшаяся на чужом хозяйстве. Сон слушает до конца, а затем уходит без лишних слов, пока босоногая девушка ещё долго обнимает мать, сидя на земле, но отчего-то продолжает смотреть командующему вслед. — Он… — проговаривает она столь тихо, что слышно только одной себе, — такой мужественный и потрясающий… Командующий Пак бредёт, куда глядят глаза, игнорируя горящие в тишине дома. Он чувствует, что ещё ничего не закончилось, что он не может позволить времени одиноко плыть, ничего не предпринимая. Даже если другие всадники врага успели сбежать — когда они следили, дабы никто не покинул дом перед пожаром и сгорел внутри вместе с садами и прочим добром, один наездник остался без коня. А значит, фактически без ног. Что ж, раз такое дело, то где он сейчас? Пешком незаметным некто бы не скрылся из-за бдительности ёнинский солдат. Особенно, когда они активно искали причину трагедии. Само расстояние выхода к границе, через деревья (часть из которых ещё и горящие) — далекое для пешехода. Он не мог уйти сам, а значит… До сих пор слоняется где-то поблизости или прячется в округе. Ждёт, пока ёнинские воины потушат пожар, чтобы тихонько слиться незамеченным в самом конце? Кем бы ни был тот, кто был частью устроившей резню группы чужаков, его надо срочно найти. Даже если сейчас помимо огня ничего не бросается в глаза, ответ должен скрываться где-то поблизости. Сон точно знает. В эти дни он мог запросто слечь с жаром, но чудеса были на его стороне. Чувствуя себя более чем отлично, вчера отправился на тренировочный полигон у границы, а сегодня утром, когда понадобился, был уже тут как тут — доставил себя и своих людей первыми. Разве это не значит, что удача теперь на его стороне? Она выбирает себе фаворитов, так что, раз им уже стал командующий Ёнина, то спратавшемуся поджигателю пора пенять на себя заранее. Пак раздражённо вздыхает. Поселение выглядит одинаково, точно лабиринт — сам бы заблудился, если бы не бывал здесь хоть раз, приехав однажды на смотрины молодых деревьев вместе с Хисыном. Вот, очередная узкая улица с домами из чистого дерева, плотно насаженными один к другому, полностью во владении пламени, потому что на такой планировке ему легко перекидываться с места на место. К счастью, с приходом ёнинской армии многие выдохнули и покинули переставшие быть безопасными укрытия. Одна лишь спасённая Соном женщина не знала, что всё наладилось, а на улицу можно выходить: наверняка, занавесившая окна, считала, что резня продолжается, а потому никуда не смогла выбраться, посчитав смерть в огне менее страшной, чем от чьего-то ножа. То, что Пак на неё наткнулся, было дичайшим везением, ведь он зашёл внутрь первого попавшегося дома случайно. Потом же было уже поздно куда-либо соваться — половина балок упала ближе к выходу, тот перегородив. И если ещё силами командующего можно было как-то попасть внутрь, пока половина дома догорала, легко выбраться наружу не смог уже и он сам. Пак продолжает осматриваться, не зная, за что зацепиться. Дома вздохнувших с облегчением, выбравшихся наружу, бороться с новой проблемой, жителей, пусты — не будет же он заходить внутрь каждого, рискуя своей жизнью в сомнительных поисках сбежавшего поджигателя? На улице вот врага не видно — в этом и проблема. Если прямо сейчас из-за поворота или со стороны границы вышла бы целая армия анаханцев, вкинувших это ситуацию для того, чтобы войти во вкус — ничего бы не было «нормально», но командующий Ёнина и его люди по крайней мере бы знали, что происходящее можно назвать войной. А на войне, на которой хороши все средства, они бы уже что-нибудь да придумали, пустив в ход более категоричные методы. Что же творится здесь — выводов нет никаких даже по прибытии. Зачем чужаки устроили резню понятно — это была показательная угроза, чтобы заставить людей не бежать, куда глаза глядят, а припугнуть и вынудить затаиться в «безопасном месте», которое поглощённым в огне таким вовсе не являлось. Но зачем был устроен сам поджог? Пытаться спасать людей из домов или тушить пожар со стороны садов — всё равно, что капать в разбушевавшийся вулкан по капле; ему хоть бы хны. Что деревню они потеряют понятно уже сейчас, но. Кто это сделал и почему обошёлся только этим поселением? Сон несётся куда-то вперёд, как будто его ведёт чутьё. Чужие среди своих или кто-то, пришедший извне? Годы тренировок, участие в нападениях на иные поселения и защита собственных земель не проходят даром. Ведь, наученный ловко соединять результаты наблюдений в единое и следующий почти к самому краю, после которого начинается полоса садов — совсем скоро мужчина набредает на странный след, подтверждающий рассказы крестьян. Несколько десятков влажных дорожек заставляют его нагнуться и, пощупав влажный песок пальцами, принюхаться. — Масло?.. — резкий запах бьёт в нос, заставив поморщиться. Конденсат, которым смазывают факелы, чтобы те горели дольше. Перед ним множество домов, которые уже не спасти, но почти сразу же к командующему приходит осознание: каждая дорожка не оминает, а заканчивается там, где начинаются не ограждённые участки. Разумеется. Если бы возгорание было случайным от чьей-то печи или неудачно уроненной искры, то так быстро огонь бы не разросся. Это и послужит доказательством о нападении в отчёте. Судя по рассказам крестьянки, всё произошло быстро: они припугнули убийством нескольких, загнали оставшихся внутрь и разбросали горящие факелы. У них не было времени разливать это дорожки из канистр отдельно к каждому дому, а если так, то это заняло бы очень много. По прикидкам Сона — больше суток. Значит, это было спланировано накануне, гораздо раньше произошедшего? Но кто потратил кучу часов, незаметно обливая по одному дому? Как его никто не застукал и не заподозрил в неладном? Происходило ли это любой другой ночью? Сон сам не ожидает, насколько всё быстро закрутится, стоит ему только интуитивно перекинуть взгляд в сторону. Там он, неожиданно для самого себя, сосредоточенного на будущей бумажной волоките и выяснениях с Хисыном планов дальнейших действий — встречается глазами с совершенно чужеродным по ощущениям тёмным силуэтом. Который, пока Сон сидел на корточках и принюхивался, согнувшись, почти успел к нему приблизиться. Зрачки расширяются, дыхание почти исчезает, потому что командующий Ёнина успевает только затаить дыхание, раздувшее лёгкие, и. Увернуться в последнее мгновение. Промахнувшаяся тень не питает надежд повторить попытку и просто срывается на бег в другую сторону, поняв, что перед ней не обычный работяга, которого можно точно так же тыкнуть ножом и избавиться от проблемы. Наверняка секунду назад обозналась, перепутав с крестьянином — Пак отдал свою накидку, оставшись в неброской серой рубахе, а потому вряд ли полноценно сходил за командира. Но не на того напала. Неожиданно, да, дорогая тень? Сон заставит силуэт ещё тысячу раз пожалеть, станет самой главной головной болью для чужеземца — и об этом некто с закрытым тёмной тряпкой лицом начинает сокрушаться уже сейчас. Человек, на которого направляется внимание само по себе, отчего-то его пугается, пряча черты, и без того бывшие тщательно прикрытыми. А невиновные, как правило, не убегают. Сон срывается за непонятным силуэтом, тот — от него. — Стой! — выкрикивает ему вслед Пак, но, понимая, что некто никак не реагирует, а лишь ускоряется, окончательно лишается сомнений по поводу «наш или не наш». Судя по тёмным одеяниям — не каруальный из башни, с которым можно было взаимно спутать изначально. Те, кто стоит на башнях и досматривают границу, носят похожую одежду, закрывающую лик и голову, потому что песчаные бури периодически задувают до начальной ограды на первых линиях; носят похожее, однако вряд ли так реагируют на командующего армии своей же страны. Пока что мужчина не понимает до конца, за кем гонится и насколько это опасно, однако желавшему на него напасть беглецу ни за что нельзя давать скрыться.

***

Ноги перебирают вслед за более крупными, преодолевая ступеньки, пока лекарь бежит вслед за повелителем, на возвышение — оценить происходящее с балкона, смотрящего в сторону фруктовой деревни. И пока он смотрит Хисыну в спину, так некстати из всех возможных голосов в голове просыпается именно этот:

«Так значит, это твоё проклятие… Мне жаль»

Командующий?.. Посеянные им сомнения никуда не деваются до сих пор? Слова чем-то откликаются в груди, и это «что-то» явно нечто нехорошее. Обида на пленника из темницы собственного замка продолжает клубиться и культивироваться в груди, потому что последствия их последнего разговора пока ещё незаметны, но ощутимо велики. Разговора с первым человеком, который, не зная, чем закончится его выходка, не побоялся чужого гнева и вслух признал дар Сону великим горем для его личности. Хисын замирает на балконе, а лекарь делает то же самое вслед за ним. Сквозняк, пропитанный запахом разрастающихся по небу клубьев дыма неприятно ударяет в лицо, когда они оказываются снаружи. — Всё тот же вид, который открывался из моей комнаты, — Ким тщетно пытается себя успокоить, пока старший глядит вдаль, хмуря брови. — У меня плохое предчувствие… Предчувствие у него и правда плохое, но он сам не понимает: пожар играет только одну роль, он — это полбеды. Сону не знает, пока всё это говорит, что подсознательно крутит и вертит клубки совсем о другом.

«Значит, предельно самоуверен в своей удаче. А если встретишь такого же, как я, на котором твои руки не работают? Наверное, подобное у тебя в первый раз. Что собираешься делать, если не в последний? Думаю, найдётся много желающих, которые захотят воспользоваться любой твоей слабостью»

Командующему следует обитать только в темнице — а значит немедленно покинуть кимову голову. — Разве это предчувствие? — хмурится Хисын. — Мне вот теперь понятно, что всё катится к… Угрожал он или манипулировал — неважно. Командующий Анахана подразумевал, что преимущество Сону, на самом деле, не является его собственным плюсом.

«Твоя сила и её ценность хороши, но без них ты ничего не стоишь, ведь самый обычный: и не пополнил ряды слабых и никчёмных рабов только из-за везения иметь волшебные руки, а вовсе никак не собственными заслугами. Ты ведь даже не умеешь драться. Один кулачный бой с тем, на кого твои чары не работают, и всё — тебя нет. Ты унижен и раздавлен».

Анаханец не говорил именно так — это не было слово в слово, как сейчас про себя представляет Ким, в голове прослушивая озвучку этих строк его голосом, но. Упирающийся взглядом в разражающийся на границах пожар, Сону может думать только об этом, преувеличенном, и всё стремительнее перетекает к осознанию: доминанта в его жизни резко сдвигается. Каждое слово, пусть не было сказано с той грубостью, которая мерещится сейчас, будто бы пыталось открыть лекарю глаза.

«Без своей силы ты — никто»

А одно переживание соединяется с некогда спавшим опасением и становится ведущей лесенкой к неутешительному выводу: в первую очередь никто для Хисына. Один страх сливается с другим и превращается в снежный ком, который Ким скрывать внутри себя как будто больше и не в силах. Именно так, собранное чуть ли не по снежинке за долгие годы, получившее свою последнюю каплю и ставшее чем-то тяжёлым, упав, осознание будто бы приземляется на рёбра. Превращая те в кучку сломанных птичьих косточек. — Я спущусь вниз… — бубнит Ли над ухом, но для угодившего в транс Сону все звуки приглушены. — А вот ты должен остаться здесь. Пожалуй, только это замечание способно заставить его вернуться в диалог, услышав, что говорит будущий правитель. Остаться здесь, пока все остальные пытаются решить проблему? Потому, что Сону секретное оружие, о котором нельзя давать знать широким массам, используя только на поле боя, или же потому, что за исключением случаев, когда правители нуждаются в особых способностях, он — бесполезен? Впервые, стараниями анаханского варвара, «открывающего глаза на правду», Сону, сам того не желая, смотрит на это с новой, отнюдь не выгодной для себя и страны стороны. Нечто внутри, точно маленький монстр, сидевший в нём с детства, выпускает когти и начинает скрестись прямо по органам, цепляясь остриём в попытке подняться к горлу и прокричать: всё сводится к одному. Сону вот-вот начнёт слышать голоса — их будет больше, чем один, принадлежащий анаханцу. И они начнут его контролировать. Всё начинает выглядеть не как забота со стороны Ли, а как указание на собственную беспомощность. Сону думал, что он защищает Ёнин. Но это Ёнин пытается его защитить, держа до момента «х»? Или… — Это могут быть анаханцы и намеренный поджог с их стороны! — выпаливает он нечто похожее на протест абсолютно впервые. — Я… Я пойду с вами, чтобы помочь, как в прошлый раз. — Послушай, — слышится всё так же приглушенно, и Сону не совсем успевает заметить, как от балкона Хисын разворачивается к нему. Имей старший возможность беспроблемно прикасаться, наверняка схватил бы за скулы обеими ладонями, чтобы поднять голову и привлечь к себе внимание кимовых глаз. Вырвал бы Сону из транса ужаса, в который он зашёл, оттолкнувшись от трамплина «где-то пожар, а значит — гибнут люди, и я не могу сидеть сложа руки». Но именно руки Киму и нужно сложить. Все ринутся, чтобы помочь жителям горящей деревни, а Сону — он не умеет спасать по щелчку пальцев. Он может только добивать. И при всём этом ему запрещают помочь даже в убийстве зачинщиков? Не получится, потому что он может ещё сильнее ранить оставшихся в живых жителей фруктовых садов? — Мы не знаем, что там происходит точно, Соль… Я не думаю, что на этот раз нам понадобится… В общем, тебе лучше остаться здесь. Но ведь… Себя мальчик считал мужчиной, готовым защищать страну. Страдать он страдал всегда, но что насчёт усилий? Мысль бьёт тупым грудным нытьём. Какие усилия он прилагал всё это время, чтобы заслужить называться тем самым мужчиной? Смелость — это лишь качество, которое дано приобрести в стесняющих обстоятельствах, когда ты на грани отчаяния и знаешь, насколько высок шанс пострадать, но совершаешь попытку, которая может обречь на верную гибель. Смелость же выйти на целую армию, заблаговременно зная, что ты имеешь что-то сверх за пазухой, чтобы её победить в секунды — это разве можно считать смелостью? Чего Сону стоит без своей силы? Смел ли он хотя бы отчасти? Быть смелым ведь значит… Идти на риск, зная, что ничем хорошим он может не закончиться. Получается, нужно поступать так же, как командующий Анахана? Он предполагал о какой-то силе заранее и точно знал, что может умереть, когда соглашался на лисью хитрость и хватал Кима за руку. Вряд ли ему не было страшно. Но разве его это остановило? Сону смог бы так? Почему на каждый вопрос выскакивает «нет», сколько бы ни перезагадывал? Сону вот-вот окончательно потеряет ориентир. «Ким забывает обо всех своих других талантах и сомневается в способностях. Понятно, те, что особые — не позволят Сону стать хитрее умудренного опытом командующего, как бы ни старался. Сону был сообразительным в меру, ведь жизнь во дворце располагала к этому, но больше, чем на изворотливость, он уповал на свою особенность, она была его козырем. Но к чему козырь в рукаве, когда нет других карт в колоде? Как ему жить теперь, когда мало управляемая магия больше не окажется ответом на любой вопрос? Как минимум один знак не восклицания прямо сейчас глядит на него с состраданием. И вопросительной дугой. Нет… Пусть не смотрит на него вот так цветно! Сону и без того сведет себя с ума, если начнет думать ещё и над решением новых проблем. Ещё жалости к себе не хватало». Это случилось ещё тогда, в темнице, перед анаханцем он показал свою растерянность, чего было делать никак нельзя… Разочарование в самом себе принять сложно — оно терпкое и отвлекает на себя больше раздумий, чем уходит на врага. Сону не понимает, чего он стоит на самом деле. Ещё в темнице перед анаханцем он подумал, как хочется прижаться к Хисыну и, схватив того за края одежд, возмолить признаться честно: что есть у Сону, если нет силы? Чтобы старший его успокоил, как можно скорее, позволил понять, что анаханец — это просто шарлатан, затуманиватель мозгов. Ему выгодно пудрить кимовские. Но опять-таки, пудрил он их отнюдь не ложью. Сумел бы Сону броситься на противника, зная о его перевесе, а не о собственных привилегиях в бою? Как крысы звереют перед порогом смерти и бросаются на кошек. Кошкой быть в этой ситуации легче, но. Уважения за смелость в обречённости заслуживают совсем не они, а загнанные в угол грызуны, которые всё равно не сдаются. Вероятность ответ не на стороне Кима и тем самым его пугает. Ему срочно нужно услышать что-то путёвое от Хисына: заводить этот разговор сейчас совсем не время, ведь Ли нужно идти. То, что страна на первом месте всегда — факт, с которым нельзя поспорить, и Сону не в праве его собой перекрикивать. И потому же изо всех сил терпит, обещая себе вернуться к вопросу позже. Да. Потому что Хисын, как и сказал сам, всегда о нём заботится. Следует просто ему довериться, как привык, и все сомнения пройдут. Они ведь близки, ближе кого бы то ни было во дворце. Хисын на стороне Кима, он всегда его учитывает и имеет в виду — Сону знает. Но. Может, именно это будто бы к худшему? Зрачки расширяются, когда разум, как на зло, сопоставляет происходящее с произошедшим, и перед Кимом снова появляется горящая горстка хвороста и деревянный столб с телом посередине. Он сходит с ума, потому что не может отвязать от себя прошлое — это всё равно что телега с телами, которую везёт за собой перевозчик. Сону трупами прошедших дней тянет за собой плачевные воспоминания точно так же, позволяя им влиять на настоящее. Становится с ними одним и тем же, хотя таким, как раньше, Ким никогда не будет. — Вы считаете, что я буду обузой?.. — именно поэтому всё накопленное начинает перекипать, вываливаясь изо рта. — Ни в коем случае. Я переживаю за твоё состояние, — на первых парах Хисын реагирует нормально, понимая, что Ким сонный, испуганный, и у него есть причины так реагировать. Сону смотрит на Хисына, но видит размыто. А ещё слышит незнакомый себе гул, похожий на речной, оборачивающийся свистом в ушах: так шепчет подсознание, тот самый маленький монстр, растущий с каждой секундой и постепенно обретающий не только право существовать, но и чёткий голос. Который Ким теперь ещё и может разобрать, не имея возможности заткнуть своей панике уши. «Посмотри, как он трусится за твою жизнь и покой. Мог бы использовать направо и налево, как единственную в запасе пушку, но только погляди на то, как тебя бережет», — внутренний монстр отчего-то настроен на Хисына и приучен к его заботе не меньше, чем всё остальное существо Сону. — «Ты наверняка самое главное на пути правителя, что ему уготовлено. Ты для него — всё, и самый молодой живой из династии Ли будет держаться за тебя до последнего, положит собственную жизнь. Он сделает всё, настолько ты ему необходим. Он на твоей чернушной карте судьбы — абсолютный, ничем не испачканный белый зазор, а о таком отверженные другими людьми могут только мечтать. Об искренней преданности и желании уберечь» Но. «Ты же понимаешь, что из одной крайности всегда может бросить в другую?» — зачем оно это говорит? На что интуиции шептать об этом в момент, когда лекарь пытается найти равновесие в спокойных глазах правителя? — Потому что ты мне важнее кого-либо ещё, — в сказанных им словами. «И горячо любимое божество в миг может превратиться в жуткого монстра, которого надо уничтожить в огне. Ты ведь помнишь, что такое уже случалось?» Перед Кимом проносится тысяча и один эпизод из прошлого — виды деревянных домов, снега во дворе, бродящих у окон лис, что никогда не переступают линию, на которой заканчивается лес, но с любопытством заглядывают во дворы издалека. Горячий суп и глиняные миски, горящий в общей таверне камин и куча людей вокруг, которые ощущаются, как семья. Проносится тепло посреди зимы, вязаные свитера и валенки, большие для его маленькой ножки. Точно такая же забота — и то, как она оборачивается собственным телом, которое горит с подачи тех же, кто некогда был добр. — Сону, пожалуйста. Хочется ударить себя самостоятельно, чтобы хоть немного привести в чувства, но Хисын не окажет Сону такую услугу: придётся разбираться самому. Но почему именно сейчас голова решила пойти вразнобой с разоравшимся сердцем и начала комментировать каждое движение Ли в сторону Сону? Зачем она решила начать думать, что он — такой же, как все те люди из прошлого?

«Сначала он переживает», — продолжает звучать на подкорке, и Сону не понимает, что это всё потому, что это не его мысли, — «что тебе холодно…»

Хисын тянет свои длинные пальцы к Сону.

Это его страхи.

Иначе почему он так боится привычного между ним с Хисыном движения, что аж сам делает растерянный шаг назад, дабы увеличить расстояние между телами? — Зайди внутрь поскорее, — говорит Ли, так и не отведя руку, даже когда её отвергают. — Ты раздет и замерзнешь. Посмотри, — указывает он на ноги взглядом, кивнув, — ты так быстро выбежал из покоев, что даже не закрыл ничем ноги. «…Пытается согреть, а потом стремится сжечь на костре, как последнюю ведьму» Перед глазами воспроизводятся черты подаренной Хисыном картины, которая висит в собственных покоях. Та самая, с человеком, который обходительно раскрывает пасть льву, демонстрируя мастерское управление, контроль над отнюдь не поддающейся дрессировке силой, и при этом не вредит, не пугает и не издевается над животным. Мудро распоряжается импульсом. Но в сгущающихся красках беспочвенных переживаний о собственном будущем, Сону начинает догадываться, что это картина символизирует не его, научившегося владеть своей силой, приручив её. А Хисына, приручившего самого Кима, владеющего им и тем, что Сону в себе несёт… «В конце концов пасть льва порвут, а не осторожно откроют. Сила вырвется наружу и её поспешат подавить тот же час, как в её использовании отпадёт необходимость. Силу будут бояться, а не уважать. Всегда». — Оденься и обязательно оставайся во дворце до конца, здесь будет безопасно. Я обещаю. Тело заставляет врачевателя захотеть послушаться, только ради того, чтобы сбежать. Но видно по нему только первую часть, как будто Сону наконец соглашается. Сам Хисын чувствует, что успешно убедил того вернуться в покои, и потому почти сразу разворачивается, дабы, оставив балкон и Кима — переходит к неотложным делам. Всё, чтобы найти охрану и поскорее спуститься к границе. Но, в конце концов, Киму не удаётся себя удержать, и он делает то, чего бы никогда не позволил себе прежде. Один испуганный рывок вперёд, без зова по имени, и в спину уходящему Хисыну приходит лишь один глупый вопрос: — А если бы у меня совершенно не было никакой силы?!.. Хисын замирает, приставляя ногу к ноге. Какие-то секунды он молчит, простояв на месте онемевшим, а затем оборачивается молча. Медленно, бросив взгляд через левое плечо. Сону, сталкивающийся с ним глазами, уже мечтает отрубить себе язык, потому что понятия не имеет, откуда взял смелость сказать это вслух. И главное, зачем?.. Наверняка Хисын до глубины души удивлён тем, что изо рта обычно спокойного, всегда послушного и несколько меланхоличного лекаря выпало что-то на грани неудовлетворённого требования. Такое абсолютно точно впервые. Но ведь Ли — не просто мальчонка, которому ты признаешься в первой любви. Да и Киму не в чем толком ему признаваться, просто до чёртиков не хочется самому себе: их отношения, похоже, всё-таки не о дружбе, не о близости и даже не о семейности. Хисын — в первую очередь будущий король, а человек, должно быть, в последнюю, и для этой роли у него остаётся мало времени и сил. О позиции правителя и нужде Ли в обычных человеческих радостях Ким вполне мог сделать неправильные выводы. Это ведь всё приоритеты… И стоит осознать, в конечном счёте, правду о том, что Ким Сону для Хисына — не брат и не друг, а необходимый для работы страны механизм, который тот обходительно обслуживает не с целью выразить тепло, позаботившись, а чтобы потом столько же с него взять, сколько вложил. Точно так же поддерживают состояние оружия, если хотят, чтобы оно прослужило долго. Так и он пытается сохранить Кима, чтобы продолжить пользоваться им. Впервые, упоровшись в свою силу, как в непроходимую стену, Сону начинает сомневаться, не из-за неё ли всё это расположение. А если да… Подумаешь, что в этом такого? Но почему же это настолько обидно? Где же в этом расчёте человеческое? А если Сону совсем не сможет быть полезен, то… Что его ждёт потом? Быть выброшенным из замка не так страшно: изначально вырос и жил Ким не здесь. Ему знакома деревенская жизнь, не чужда рутина в простых регионах. Ему только непонятно, как всё это будет выглядеть в целом. Не то, куда он попадёт, а то, как он отсюда вылетит. Хисын отречётся от лекаря молча за ненадобностью, или найдёт другое применение, потому что всё же привязан к нему на уровне семейного и не захочет отпускать, как явление? Как личность. Есть ли необходимость продолжать быть полезным и что-то постоянно делать, чтобы быть нужным и любимым, или Хисын заботится просто так? Если подумать, выгода должна быть, и никто не обязан любить и заботиться о Сону без причины, никто не обязан любить его без условий — просто за то, что он есть. Потому что такая любовь, вполне возможно, не больше, чем сказка. И Хисын тоже не исключение. Он не обязан, но… Он бы мог. Не было бы так больно и странно обнаружить эту истину на практике, не веди он себя столь осторожно столько лет, не дари цветы и не пытайся успокаивать Кима каждый новый раз, когда они вянут. Приносил бы он новые ему каждую неделю, как это делает сейчас? Или, если это было чисто для галочки, он бы поощрял его только после боёв, не обращая внимание на то, что мальчик расстраивается ещё больше, когда на следующий день весь его комнатный сад чахнет? А что, если их отношения завязаны на взаимовыгоде, и они распадутся с пропажей этой самой выгоды? Может, Сону всё неправильно понимал столько лет? В этом ничего нет грустного, но. У Сону кроме Хисына ничего нет.

А для Хисына помимо Сону уготовлен целый мир?

И без его силы он не обойдётся, но без Сону самого по себе — да. Разве это справедливо? Сону боится быть выброшенным, как только сломается, если такие времена вдруг наступят. Не начали ли их предвестники наступать на пятки уже сейчас, когда сила перестала действовать как минимум на одного человека — командующего Анахана? А ведь с него и началась череда этих душевных стенаний с самоистязанием. А дальше-то что? Дальше найдутся ещё люди с иммунитетом, и ещё? О подобном пока мало информации, и оттого ещё больше переживаний. Сону хочет быть нужным Хисыну, каким он ни был. Хотя понимает, что это весьма эгоистичное желание. Ким хочет знать, что он имеет ценность и без этих условий. Что среди условий есть другие, раз на безусловное рассчитывать не следует априори. Уж в ком-ком, в Хисыне Сону никогда не стоило сомневаться. А вот в самом себе и в том, что он может дать, чтобы его полюбили крепко — ещё как. — …Заботились ли бы вы обо мне так же? — Сону знает: Ли обязан спешить, чтобы найти охранников и отправиться к очагу возгорания, в нижний Ёнин. Знает, что не имеет права его задерживать, но вопросы срываются сами, один за другим. Он не может молчать, как и не может заставить себя притормозить, когда они столь сильно его волнуют: — Остался ли я бы для вас особенным, важным человеком? — как хватило отваги спросить напрямую? Сокращяющий расстояние между телами шаг, объятия и поглаживание по голове, нашептывания на ухо о том, что Ким себе всякое надумал, потому что всё не так, всё — хорошо и даже лучше, а он просто понапрасну запаниковал после дурацкого диалога с не менее дурацким варваром. Но. Вселенная даёт точно под дых со своими поворотами. В воздухе повисает тишина, которой Ким никак не ожидал. Потому что он думал, что Хисын начнёт отрицать и закончит этот диалог быстро, его успокоив, назвав все доводы «странными». На деле же он смотрит прямо перед собой без всяких оправданий. Ли привык к тому, что Сону тихий и смиренный, и никак не ожидал от него подобного поведения. Должно быть, он ошарашен и не до конца понимает, как ему реагировать на вопросы, поступления которых не предусматривал и не ожидал вообще никогда. Даже если бы он придумал, что ответить Сону вот так сходу, все предстоящие попытки обрывает звук стука подошв — когда они едва успевают замереть перед повелителем, чуть ли в него не врезавшись. Тогда же и воздух распирает запыхавшееся: — Повелитель! — вопит сгорбленный после бега стражник, сдаваясь перед попытками побороть отдышку. — А-анаханцы… П-прибыли к… Границе… Их… На…— пытается говорить ровно, но на деле делает вздохи посреди половины слов. — …Наёмник сообщил это нашим п-пограничникам, вы… Вызывая вас спуститься на переговоры и… — Дыши, Рам…— обращается Ли к нему по имени, тем самым выражая уважение тем, что его помнит. — Вовремя это они прибыли на переговоры. Случился крупный пожар? Как это произошло? — О-они… Подож-жгли… Фру… К-ктовую д-деревню… С-сектор с яблоками и-и н-нек-которые д-дома п… Почти полностью с-сгорели. — Соль, мне нужно идти, — он смело, не боясь схватить налёт смерти сквозь ткань (пусть без желания Сону сквозь одежду её и не получится заработать), опускает руки на плечи младшего, сильно их сжимая в жесте поддержки, хотя наверняка нуждается в ней сам; и это Сону должен его успокаивать, обещая, что все будет хорошо, верно? Как и всегда, получается наоборот. Киму, вопреки дару, в который раз приходится корить себя за свою слабость. Но Хисын готов защищать его изо всех сил, как и обещал. А ещё он готов защищать свою страну. Ким обязан принять то, что из приоритетов он у Ли не единственный, тогда-то и придёт решение внутренних стенаний. — Я понимаю, повелитель. Ступайте, скорее, — Сону отпускает его, прося уйти и делать то, что должен. — Я справлюсь здесь сам. — Пока что мы не понимаем, что происходит и как далеко чужестранная зараза пробралась за ворота, — объясняет Ли, — пробралась ли вообще… Начало войны это или одноразовое нападение, сделанное непонятно ради чего. Всё серьёзно, это я могу сказать точно. И если ты на моей стороне и желаешь мне самого лучшего, Сону, просто знай, что я буду спокоен, только если ты продолжишь оставаться в безопасности. Тогда я не буду отвлекаться на переживания о тебе и смогу сосредоточиться. Дело не в том, что ты не нужен, а в том, что всегда нужен мне слишком сильно. Сердце ёкает, но не до конца в облегчении — сжимается в тисках ещё сильнее. Тисками становятся его руки. — Да, — кивает Ким, — я буду делать всё от себя зависящее на своём месте. — Ни за что не покидай дворец до моего возвращения. И никого не слушай, даже если погонят в бой. Пообещай мне, — чуть встряхивает его, всё так же глядя в глаза. Мальчик сдаётся и часто-часто кивает, глядя зажато, из-под полуприкрытых ресниц и вполока, но тоже с переживанием. Именно Хисын заставил верить его в то, что смерть на кончиках пальцев — не проклятие, и что Сону может быть полезен. Хисын позволил поверить в то, что Сону может быть частью людского, а не только лесного общества. Он первый, кто его всецело принял и впустил в свой дом. Он сделал для него буквально всё и терпеливо относится к нему даже в ситуации срыва, когда ответная бурная реакция была бы оправдана — он боится ранить Кима резким словом, и поэтому столь осторожен. Ким для него… Человек, а не просто оружие. Хисын никогда не поступит с ним, как люди из одной деревни в прошлом. Но… — Обещаю… — смиренно шепчет лекарь, а у него на лице написано, что ничего не в порядке. — Ладно, — кивает Хисын, подбадривающе похлопав по отпущенным плечам и напоив обнадеживающим взглядом напоследок, — а потом мы обязательно поговорим о том, что тебя беспокоит, — на это Ким медленно поднимает зрачки со своими длинными ресницами. — Я тоже тебе обещаю. Что всё решу. И речь не только о пожаре. Напоследок он оставляет Сону свою обувь — перед тем, как скрыться за поворотом вместе со стражником. И ещё какое-то время Ким смотрит на неё пустым взглядом. Хисын ушел босиком, лишь бы босиком не остался его Соль. Но почему даже после этого Ким продолжает терзаться одним и тем же? Почему легче не становится? Сону всё думает, мол, может, он сам поедает себя изнутри, потому что преувеличивает свою важность в хисыновой жизни? Ким вовсе не желает позволять чужим словам служить поводом, когда остальных поводов срываться в такие микроистерики нет, однако ничего не может с собой поделать, когда чужой голос без конца прогрызает в голове дыры, как подселённый червяк выгрызает себе путь наружу сквозь яблоко. По этой причине после того разговора Сону не ходит в темницу и обещает себе не общаться с тем варваром, но это мало помогает. Зачем… Зачем командующий Анахана тогда сказал эту глупость? Зачем поселил в нём все эти способные лишь расти, сомнения в самом себе и оттого во всех, кому он нужен? Да, наверное, потому, что… Без силы Ким Сону и вправду никто.