ventosae molae

Дворец стремительно наполняется кровью — смешиваются крики нападающих и защищающихся, но объединившаяся армия из кочевников и анаханцев быстро подавляет те немногие скопления ёнинской дворцовой охраны своим количеством. Пробравшиеся через незаметные лазейки дворца, которыми когда-то пользовалась прислуга, они облачены во всё чёрное и передвигаются медленно, из-за чего легко перехватывают всех, кто пытается сбежать — и мгновенно перерезают горло даже самым безвредным да беззащитным, вроде кухарок и прачек, а не только простой охране. Стоит задача уничтожить абсолютно всё, что связано с дворцом. Иронично, что они нашли все эти выходы и ходы благодаря проведённому Аном инструктажу, когда тот объяснял строение эсэйского дворца. Перед своим уходом с поста командующий пытался уничтожить написанный по памяти чертеж, но не сумел. И обо всём ему было известно только благодаря Сону. Наверху положение не лучше, чем в среднем и нижнем городе, но, считающие, что враги зашли с моря, слуги и прочие жители дворца всё ещё верят, что побег через Средний город поможет им сохранить жизнь. Того же мнения могла бы придерживаться и Ынчэ, но первое, о чём она думает, когда слышит разрывающий ушные перепонки грохот, от которого ходуном ходят все стены дворца — не о собственной безопасности и спасении жизни, а о… — Кога, — замирает присевшая в испуге девушка, медленно отстраняя трясущиеся ладони от ушей, которые только что прикрывала, чтобы голова не раскололась от страшного звука извержения. В начале вторжения она находилась на кухне, поэтому, испугавшаяся воя из-под земли да грохота колоколов, свидетельствующих о наступлении, первым делом служанка спряталась под сервант на кухне. Зажала уши двумя руками и жмурилась до появления белых точек на чёрном фоне, и именно это позволило ей не нарваться на асэйские войска, врывающиеся в каждое попадающееся на пути помещение. Здесь она во временной безопасности, но и рассчитывать на то, что это продлится долго — глупо. Теперь важно не только покинуть дворец, но и найти Юдая младшего. Ынчэ понимает, что всё очень плохо — липкость страха связывает ноги, делая их ватными, но, набираясь мужества и всё же вылезая из-под серванта, принимает решение выдвинуться на поиски возлюбленного. Что она может, безоружная да бессильная? Разве что прятаться, только вот сейчас это не поможет; придётся рисковать. Если не в войну и не в апокалипсис, то когда? Если даже в мирное время они не могут быть вместе, а хаос развязывает руки всем варварам, то грех побыть вместе хотя бы минуту с кем-то не своего статуса, должно быть, окажется потерян на всём этом фоне. А потому же — прощён. — Он должен быть в Среднем городе… — передвигаясь на шатающихся ногах и держась за ткань в области сердца, чтобы хоть как-то угомонить сорвавшееся с петель биение, служанка пытается пересечь коридор живой. На пути столько шансов попасться и быть жестоко убитой, но она не хочет даже думать о том, что может поджидать с минуты на минуту: разум и биение под ладонью пекутся лишь об одном. Ынчэ прячется по углам, благодаря Бога за то, что её навыки, переданные от предков инаннцев, и сохранившиеся по сей день, позволяют ей медленно продвигаться к выходу, скрываясь за колоннами. Оставаться незамеченной до конца, а значит и выжившей. Она успевает покинуть дворец до того, как король Ли отдаёт приказ заблокировать все входы и выходы Акрополя, тем самым обрекая своих людей остаться в одной банке с анаханскими змеями. В то же время в Среднем городе, за закрывшимися воротами Юдай теряется в хаосе, спасая вовсе не себя: пытается помочь сбежать молодым матерям и их детям, старикам и всем тем, кому, на самом деле, помогать тщетно. Но всё это происходит по пути, потому как он сам, постоянно крутя головой в поисках знакомого силуэта, движется в сторону подъемов к Верхнему городу, надеясь, что Ынчэ цела и невредима, и рано или поздно они встретятся на каком-нибудь раздорожье. Как и она, в первую очередь подумавшая о нём — заботится лишь о безопасности служанки. И имеет какую никакую надежду до тех самых пор, пока не слышит где-то сзади: — Король отдал приказ закрыть ворота в Верхний город! — кричит один из военных глашатаев, добежавший к командующему, чтобы передать о распоряжении короля. — Не может быть… — наблюдая за этим издалека, шепчет Юдай, замирая в потоке спешащей спастись толпы. Он не успевает выслушать весь разговор командующего Сона с коллегой, как: — Кога! — слышится знакомый голос вдали, и младший поворачивает голову, видя неподалёку от себя выбежавшего старика, Юдая старшего. — Найди лозейку в стене и срочно покидай город, — серьёзно молвит мужчина, укладывая руку на плечо чуть опешившему юноше. — Землетрясение продолжаются — местами стены будут разрушены, и ты сумеешь выбраться. Давай! — пытается тот его подпихнуть, но Кога прочно стоит на ногах, как, черти его, вкопанный при жизни. — Я… — а потому и говорит неожиданное для дядюшки: — Не могу, — меделенно качая головой. Юдай старший настолько не хочет принимать такой ответ, что просто делает вид, будто его не услышал. — Ты ещё слишком молод, чтобы здесь умирать, — настойчивее сжимает пальцы, соскользнувшие на предплечье, дядя. — По молодости простительно быть нерасторопным, упёртым и глупым, и я бы простил тебе это в любое другое время, но не сегодня. Соберись и уходи! — А вы?.. — А я останусь, — уверенно кивает старик, глядя ему в глаза. — Плевать, что с минимальными шансами выжить. Знаешь ли, за эти годы я успел повидать многое, что в Ёнине, что за его пределами, и этого мне было достаточно. А у тебя… У тебя ещё вся жизнь впереди, и я хочу, чтобы непрожитое мной оставалось тебе. Так… Мне будет намного спокойнее. Прошу тебя, — в конце концов переходит к просьбам мужчина. Надежда уговорить младшего есть, но одного взгляда в его глаза оказывается достаточно, чтобы понять, что всё тщетно. Они стоят неподвижно, глядя друг на друга с каким-то странным пресечением: юноша готов вытолкнуть наружу старика, а старик — его. Оба хотят спасти друг друга, сами оставшись разбираться с незавершённым в городе. Но никто из них, по сути, не желает покидать это место сию же минуту. Кога мог бы оценить жертвы родственника, только вот у самого ещё куча незаконченных дел. Пыль витает в воздухе, не успевая оседать, а смрад смерти вперемешку с привкусом гари во рту не даёт нормально задышать. Как, зная, чем пропитан каждый квадрат этих улиц, можно вырваться на свободу и наслаждаться жизнью после всего этого, зная, что оставил за спиной? Кого оставил позади? И Кога не думает, что сможет соврать. — Прости, дядя, — поджимает губы глашатай. — Но один я отсюда не уйду. Если каким-то чудом спасётся в одиночку, никогда себе этого не простит. — И что же тебя здесь так держит? — хмурится мужчина, хотя сам прекрасно знает ответ: просто до последнего молил Богов, чтобы эта причина не стала веской настолько, чтобы отдавать за неё жизнь. Но и без того Ынчэ всегда была чувством, на котором стоял крест. Дядюшка не доставал Юдая младшего лишними разговорами и наставлениями о том, в какие тартарары покатится его не такая уж и плохая жизнь представителя «среднего городского класса» после того, как он свяжется с «безвольной» служанкой, потому как верил, что юноша с головой на плечах, и сам прекрасно это понимает. Пускай обо всём прекрасно знал, а оттого всегда ощущал давление, Кога не мог согласиться с этим правилом. В конце концов, какими бы сильными ни были классовые предрассудки и исходящие из их нарушения наказания — они всё ещё люди. А человеческие чувства могут быть как проклятьем, так и благословением. Чувства к Ынчэ не могут быть чем-то плохим. — А я возьму и уйду! — Тогда я буду спокойнее. — Я уйду только вместе с тобой! — не уступает старик. Надрываный выдох. — Нет, ты уйдёшь один, — качает головой Кога. — Наше ремесло, как бы тяжело ни было это признавать, — и слова даются ему с трудом, — имеет значение только когда война длится. А наша… Проиграна заранее. Те, кто заворачивает трупы в простыни — не нужны в местах, где больше некому оплакивать погибших. Погибшими будут все. — Поэтому уходи первым, дядя. А я должен кое-что завершить. Да и сейчас — кому какое дело? Когда страна рушится, складываясь в руины, словно карточный домик — за Ёнином падут и все правила. Больше нет того закона, который им писан, а значит и причин… По которым мужчина должен будет утихомиривать свои чаяния, те сдерживая. Даже если это действительно их последний день на земле… Нет, тем более — если это их последний день на земле. Почему бы теперь не сделать всё то, в чём себе отказывал? Если сможет пробыть с ней жалкие часы, а то и меньше. И минуты будет достаточно, если Юдай сделает её своей женщиной хотя бы на словах. Ынчэ, может, давно знает об этом, но оставлять не озвученным даже очевидное не стоит. Большего желать и нельзя, когда мир приходит к своему финалу.

***

А люди любят… В последние минуты они говорят друг другу о том, о чём не успели за долгие годы жизни бок о бок. Обнимают так крепко, как могли только в самых смелых мечтах; теперь, когда происходит нечто, что нельзя было себе вообразить. Вулкан стоял над душами местных жителей шестьсот лет? Стоял. Знали ли они, что он однажды извергнется? Конечно. Но надежда была сильнее чумы: «извергнется обязательно, но не при нашей жизни». Его, может, застанут внуки и правнуки, но не мы. На улицах горящего города ныне полно личных трагедий, воплощающих собой падение целой нации. Геноцид во всей своей красе — тот самый, о котором грезили анаханские варвары; только вот, так выходит, что гибнут и многие из них. Уже не от ёнинского отпора, а от сил природы, которых не хватало их собственной стране. Ёнин защищается, как может, запуская в ход самоуничтожение. Вокруг ничего нет, ни входов, ни выходов. И пока все пользуются последними минутами свободной воли, находя способ попрощаться друг с другом рьянее, чем сохранить свои жизни, единственное, что Сону может найти, как маленький выход для своего океана чувств — это маленькая форточка, в которую не пролезет даже его запястье, зато… Пролезет кольцо. Люди любят. А Сону человек — и из него эту любовь не выбьешь никаким горем. Казалось, что теперь всё бессмысленно, но абсолютно случайно мальчишка обнаружил, ради чего может оказать последнее сопротивление. Хотя бы избавившись от порочащего символа, сам для себя он останется супругом одному единственному человеку — тому, с кем обменялся кольцами в церкви. Не будет он никому другому мужем. И «императрицей» тоже. Чтоб эти черти подавились своим ритуалом. Пусть отберут у него всё, что только захотят, да и успели многое — невинность, любовь всей жизни, свободу и простые человеческие права. Но никогда — пусть же услышат Боги и люди, что возомнили себя им подобными — никогда они не отберут у Сону понимание того, что ценно, а что нет. Может у Сону больше нет силы, он не считает себя полностью её лишённым: сила может заключаться не только в отраве на пальцах, а любовь, что осталась в нём, даёт право выбора. Может быть, если бы чудом спасся, продав чёртово кольцо, он смог бы жить долго и безбедно; чего не случилось бы. Может, сохранив эту вещь, он сумел бы помочь Ёнину ценой собственной жизни. Сколько здесь живёт невинных, (таких же, каким был Ким когда-то), людей, которые не желали зла и не становились ему причиной, сколько здесь матерей и детей, сколько отцов, чьи жизни превратились в Ад на земле, но их ещё можно спасти — все их страдания пока ещё можно обернуть в нечто, что станет пережитком прошлого, которое будет вспоминать Ёнин на Эсэ, если уцелеет сегодня. История этой стороны Двуречья продолжится. По большому счёту всё, что Хисын делает, ради них, а не одного только самолюбия, и Сону действительно нужен этой стране. Но. Если так подумать — сколько несчастья и ложных надежд, которым никогда не было суждено стать исполненными, она ему принесла? Вот, наконец, будучи единственной надеждой Эсэ спастись от вулкана — Ким эту возможность с удовольствием выбросит. Найдёт любую заначку, чтобы всё им испортить и не дать ритуалу быть выполненным полноценно. Хватит с него жертв. Переживший худшее в своей жизни насилие и предательство, заплаканный мальчик встаёт на носочки, изо всех сил тянется к возвышению, и, замахнувшись, самозабвенно выбрасывает кольцо в маленький зазор между стеной и приоткрытой форточкой. «Милая душа» на обратной стороне кольца блестит в лучах закатного солнца какие-то жалкие секунды, после чего исчезает где-то в осколках древнего шифера. Спустя тысячи лет его найдут на раскопках, на месте, где раньше был дворец, а остались — руины.

***

Стремление Ынчэ отыскать Когу несмотря на пришедший по их души конец света действительно спасает ей жизнь — она успевает покинуть место, где долгое время пряталась, незадолго до того, как туда проникают наёмники. Они прочищают всё, что видят, в том числе и комод, за которым сидела девушка. Добивают и без того бездыханные трупы, когда дополнительно протыкают те копьями и мечами. Ловят и множество живых, но однозначно — шансов не оставляют никому. Пока во дворце отлавливают прячущихся по чуланам и под столами слуг, ловко избегающий неприятностей Хан кое-как тащит за собой остатки собранного золота, пускай и продолжает перебегать из комнаты в комнату, припоминая, в каких именно покоях обитали особо зажиточные представители знати. Он подглядывает за наёмниками через трещины в стенах, и ловко избегает ненужных пересечений. До нынешнего момента ему здорово везёт. И везло бы дальше, если бы не собственная жадность. В конце концов именно она приводит его в покои, в которых Сону проживал последние из отмеренных ему дней, и тогда его глаза загораются по-новому. Он ведь давно хотел оказаться на месте Кима: всяко вторил, что должен был прожить каждую секунду вместо него, не подозревая, что жизнь главного лекаря полна не только славы, но и горечи. Мысли только о роскоши, которую хотел заполучить, и вот, она в миг открывается перед ним — оставленные по своим местам амулеты, признаки значимости. Только вот оставшиеся не после безымянных чиновников, а… Самого Кима. Хан совершенно случайно натыкается на помещение, в котором мальчишку держали перед выходом на свадьбу. Зря Минхо переживает за кого-то вроде этого нахального лекаря. Привратник, который находится к целому да невредимому Хану гораздо ближе, чем может себе это вообразить, нервно ковыряет пока ещё не раскрошившийся от землетрясения пол мыском своих военных сапог, оглядываясь с ненормальной частотой и чувствуя, как холодный пот затекает за плотные переплетения формы в области шеи. Венки на ней же нервно промакивает рукой, чертыхаясь себе под нос. В стене напротив огромная трещина, обнявшая весь дворец, и она не предвещает ничего хорошо. Где-то там, за окном, в клочья расходятся облака пожаров, и он старается не думать о том, какие именно черты ныне приобретает извергающаяся Макхама. Похоже, настал момент, когда случится чёткое деление: половина королевской охраны и армия докажут свою преданность стране, а половина сбегут, как крысы с тонущего корабля. Минхо тоже стоило бы задуматься о своей жизни и её спасении, только вот инстинкт самосохранения подводит, когда есть, о ком беспокоиться кроме себя. Он мог бы думать о собственной безопасности и даже о будущем Ёнина, как его коренной житель — особенно, когда и без лишних объяснений понимает, что здесь происходит, но. Не может избавиться от мысли о человеке, контроль над которым давно был потерян. — Хан… — Ли стискивает зубы, прочнее сжимая в руке оружие. — Ты же тоже сейчас где-то во дворце… Он должен был охранять Сону, чтобы тот не сбежал, но. После того, как один из воинов примчался сообщить королю о происходящем, попросив того вернуться в эпицентр и отдать приказы, охрану распределили по разным, пока ещё не захваченным этажам. Свежеиспечённого супруга короля отправили в закрытую комнату на передержку, тогда как могли и просто бросить в темницу. Но путь до неё слишком долгий, а Кима нужно держать в максимальной доступности, чтобы отвести к вулкану, когда тянуть дальше уже будет некуда. Множество солдат убиты, страшно представить, какие потери несёт внешняя армия, но сам Ли может говорить лишь о том, что видит перед собой — о пока ещё самой уцелевшей внутренней части дворца, где воинов критически не хватает, чтобы укреплять позиции. Наверное, если бы он стоял у ворот сегодняшним днём, уже бы пополнил список мёртвых. Пока ещё есть, что спасать. С этой целью большинство отправили защищать округ тронного зала, а его одного — вход в комнату, где держат пленника; потерявший силу и голодающий уже который день, мальчишка не был опасен ни физически, ни магически, поэтому одного вооруженного на него было достаточно. В спешке и суматохе отлучившиеся ответственные не учли, что Ли, хоть и вооружён, даже не относится к королевской охране, а просто подменяет товарища, поэтому и не додумались, что он может быть недостаточно надёжен. Но настолько ли не надёжен Минхо? Как думал он сам — является человеком, которому можно довериться в любой ситуации. Только вот… Ли опускает голову, периферией замечая, как что-то бежит по полу, но запоздало осознаёт: это что-то — трещина, что в секунды докатывается до кирпичиков у него под ногами. Ещё пару более сильных подземных толчков, которые явно не заставят себя ждать, и дворцу останется всего ничего до крушения… — Блядство, — из уст вылетает как-то само, после чего привратник всё-таки срывается с места. И дело не в инстинкте самосохранения. В условиях, когда даже не до конца уверен в том, проснётся ли Ёнин как империя завтрашним днём — не так уж и плохо принимать эгоистичные решения. Думать, что сам можешь определять, что справедливо, а что не — тоже является эгоизмом. Поступать так в условиях одной только войны — безоговорочное предательство, однако даже если Ёнину каким-то чудом удалось бы устоять перед врагом, того же не скажешь про стихийную катастрофу. Минхо, как коренной житель Эсэ, не сомневается в существовании духов, однако имеет несколько сомнений по поводу того, согласятся ли они помогать рушащейся стране по просьбе короля. Вулкан уже извергался, и, будь Сону или нет — извергнется ещё раз; вопрос лишь во времени. Сам же мальчик — просто человек, который не заслуживает отдавать свою жизнь за отстроченное нечто. Минхо был неплохим привратником, и охранять ни то ворота, ни то двери в запертые покои — привычное для него дело, даже если занимает место другого солдата. Для этого дела жизни родился, для этого был выращен. Забавно только, что Ли подвёл Ёнин дважды: в начале кое-чьего пути именно он стоял у ворот и позволил телеге, в которой прятался апокалипсис в людском обличии, въехать в Ёнин. Изменился ли бы результат, если бы не впустил Чонвона в город? Теперь Минхо позволит открыться дверям, в которых держат последнее спасение. И отныне это будет не ошибкой, а осознанным выбором. Ли Минхо — как привратник — был создан стоять у дверей. Ему же решать, что с ними делать. Лежащий на полу Ким вздрагивает, когда тёмную комнату разрезает полосой света. Тот рассыпается по бледному, изнеможенному лицу, остывшему от долгого лежания на кафеле. Привратник не шепчет, потому что звуки камнепада снаружи, грохот вулкана и крики людей, сливающиеся в один общий гул, всё равно перекроют его слова. Но Сону разберёт даже в полной глухоте: — Не знаю, насколько хватит твоих сил после случившегося, но… — сглатывает он напряжение, из-за чего голос хрипит на низких нотах: — Вставай и беги так далеко, как только сможешь, — заверив, что не будет ни мешать, ни помогать чем-то иным, Ли отступает от двери и тем самым даёт мальчишке ход. Золотая клетка открыта. А остаться здесь догнивать, либо же прыгать с высоты с отрезанными крыльями — выбор одного соловья. Это уже точно не тот человек, от кого можно было ждать спасения, но, коли в последние минуты получаешь хоть что-то, напоминающее собой шанс — на прежние свои мысли и желание сдаться больше не размениваешься. Минхо прав: Сону не уйдёт далеко, просто не сможет в своём состоянии, но. Единственное, что хотел с недавних пор — исчезнуть хотя бы не в таких жутких муках, которые настигнут его в жерле вулкана. Вот, почему… Плохой или тот, что ещё хуже — выбор есть всегда. — А вы?.. Почему вы сделали это? Минхо нужно найти Хана, и на том всё. — Если этот день — наш последний на земле, то лучше провести его в погоне за собственными ценностями, — лицо Минхо мрачнеет, задумываясь о том, что известно только ему одному. Сразу же после этих слов из-под земли снова доносится вой, заставляющий трещины разойтись сильнее. Если смотреть на Ёнин с высоты птичьего полёта, видно, как выходящий из Макхамы дым, что темнее чёрного, заполоняет собой весь небосвод. На землю спускается всё больше пепла. Вскоре он покроет всю землю, как первый белый снег. — Не благодари за спасение, — говорит мальчику напоследок. — Я не знаю, сможет ли хоть кто-то из нас покинуть дворец. С Богом, Ким Сону.

***

современность.

Пока у Чонвона в ногах валяются пластыри для разбитых коленок, маленькое настольное радио в придорожном мотеле продолжает вещать: «Скорость образования пепла зависит от типа, количества, силы извержения и преобладающих ветров…» «Извержение в древнем Ёнине на Эсэ, предполагаемо, оказалось рекордно сильным в истории человечества, но этот вулкан остаётся только легендой из летописей, потом что после себя ничего не оставил — ни знаков, ни следов» «Существование не доказано, но учёные склоняются к высокой вероятности, потому как корейский архипелаг предрасположен к образованию вулканов». Чонвон увлечённо всматривается в экран телефона, не переключая с частоты радио, где рассказывают про существующие на планете вулканы. «..Везувий и Кракатау в числе сильнейших извержений. Переносясь на десятки тысяч километров на карте можно так же упомянуть Корейский полуостров. Небесное озеро Пэктусана, Халласан на острове Чеджу — в прошлом порождали множество разрушительных извержений, однако они датируются тысячными годами нашей эры. Вулкан же на территории древнего Андона куда старше, однако он — лишь легенда, потому что не осталось никаких подтверждений, а исчезнуть с лица земли бесследно нечто подобное не может» — Но почему же тогда легенда вообще существует? — вздыхает Чонвон, делая радио погромче. Нет дыма без огня, или как там говорят? Вокруг южной Кореи только вода, так что перепутать было бы нечего. И ладно фантазия какого-то человека, но в древних летописях другие народы упоминали об этом не единожды. «При извержении масштаба того, что было на Эсэ — самые тяжелые частицы пепла выпадают в первые несколько минут. Большинство укрывает землю в течение пары дней, некоторым потребуется несколько недель. Вредоносные газы присутствуют многие годы, к тому же, после катастрофы такой силы, солнце не посещает земли достаточно продолжительное время: всё затянуто дымкой непроходимой темноты, в которой ещё долго обязаны жить выжившие. Подобные катаклизмы всегда оставляют отпечаток в литературе и записях древних людей: даже если представить, что в войнах и пожарах сгорает всё, что было накоплено веками, отголоски о событиях доходят через музыку и поверья. В летописях же, оставленных со времён Двуречья, есть данные об извержении, но нет следов от присутствия горы, никаких упоминаний о долгом отсутствии солнца и пепельном лете, которое похоже на зиму». Пока Чонсон в душе, Чонвону не остаётся ничего, кроме как ждать его, лёжа на кровати всё так же, в уличной одежде. О, а кровать здесь, кстати, одна. Кто-то будет спать на полу? Или… Чонвон пытается отогнать всякого рода мысли, вспоминая, что весь предебют делил одну кровать с Рики (с нишимуровой инициативы, потому что тот, мол, не мог уснуть сам), и в этом не было ничего такого, хотя Вона обнимали, прижимая к себе, как плюшевую игрушку. Ну, значит, и идея разделить одно пространство с Паком не так уж и страшна, правда же? Интернет лучше крутился на телефоне надзирателя, и, убив время за просмотром археологических программ, впервые за долгое время Вон включает свой айфон. Интересно, если у их группы когда-нибудь будет контракт с самсунгом, их заставят не только выбросить свои яблочные телефоны, но ещё и удалить адамово яблоко? Экран загорается темнее обычного — батарея на нижних границах, а зарядки с собой, конечно же, нет. В новых отелях можно было бы обнаружить какие-нибудь провода, но в этом затхлом подобии мотеля последние точно сгрызли мыши. И нет, в Чонвоне не будет столько смелости, чтобы рисковать раскрытием своей личности и спрашивать у бабулек на ресепшене, есть ли проводок. Мало ли по пути его кто-то узнает и спалит? Вон качает головой, отбрасывая лишние мысли, и только успевает открыть ленту, как его сбивает звук входящего уведомления. «у вас новое непрочитанное сообщение» всвоей_эмо_фазе: ты где? Вон шипит, а его губы превращаются в тонкую ниточку, из которой выходит поток раздражённого воздуха. Проснулся, блин. Ещё Рики для полноты картины не хватало. Хотя сейчас где-то часов десять ночи — после дневного сна этот эмо-бой мог проспать и всю, но, почему-то, не захотел. Словно чувствовал, что где-то поблизости творится бардак, и надо срочно вернуть всё на свои места. Например, Чонвона.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: а ты почему не спишь?

Чонвон не то что пытается соскользнуть с темы — он стремится вообще её не затрагивать. И, раз молитвы о том, чтобы Рики не заметил его пропажи, не были услышаны, то может по крайней мере просьба отвлечь его на что-нибудь другое — сконает? всвоей_эмо_фазе: это ты у меня спрашиваешь?! Блин, не сконала. всвоей_эмо_фазе: я поспал немного днём, потом собирал вещи всвоей_эмо_фазе: и только сейчас понял, что тебя нигде нет Лучше бы Нишимура собирал свои вещи дальше… Вон пытается успокоиться и подумать логично — какие данные у него есть, чтобы можно было выгодно соврать? Да никаких, по сути. Рики запомнил, из-за чего старший гасал по всему общежитию, и наверняка думал, что Вон пропал, отправившись на поиски надзирателя, но теперь, получается, искать придётся обоих. Нишимура обычно лояльно относится к тому, что от него что-то скрывают, но откровенный пиздеж… Чонвон-хён на этот раз переходит все допустимые границы. Пукан японца вот-вот взорвётся от раздражения, а этого он допустить не может — на кону стоит их выход из карательного хитауса. И пусть лучше Чонвон не берётся затягивать их пребывание в андонской дыре.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: а зачем я тебе так сильно понадобился?

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: помочь закрыть чемодан?

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: в твоём возрасте люди обычно уже могут собираться сами

всвоей_эмо_фазе: я тебя вместо вещей туда засуну, если ты сейчас же не придёшь в комнату! 11 Ну да, как раз поместится. Посмотрите какой злой, даже на восклицательный знак нормально не нажимает, сидя с телефона. Но Нишимура даже представить себе не может, насколько далеко зашли воновы прихоти, раз он покинул Андон первым; причём поехав далеко не в направлении Сеула. Лучше ему не знать, с кем Чонвон уехал, потому что по-любому будет сильно переживать и что-то себе надумывать.

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: но если я не приду — наоборот же не засунешь?

Шутки в таких обстоятельствах, конечно, не лучшее решение. всвоей_эмо_фазе: хён!

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: не нервничай, я вернусь к рассвету и мы вместе уедем

В смысле «вернусь»? Вернусь откуда? Рики совсем не нравится подобное размытое положение вещей, хотя Чонвон пытается экологично соскользнуть с темы. Что-то не соскальзывается. всвоей_эмо_фазе: и ты не ответишь, с кем ты?

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: а почему тебя это так волнует?

всвоей_эмо_фазе: неважно И спустя секунду, будто оказалось понято только что: всвоей_эмо_фазе: ты ЧЕ в мотеле ХЁН!???

вонотсюда_чонヽ(°□°)ノ: у тебя есть данные моего джипиэс, рики?!

Ответа на это уже не приходит. Экран резко чернеет, а телефон вырубается из-за недостатка зарядки, и, валяющийся на кровати Чонвон, ждавший возвращения Пака из душа, нервно бегает по комнате глазами, понимая, что лучше гаджет не заряжать, раз всё это время за его местом положения следили. К чёрту — мальчишка просто швыряет телефон куда-то на кровать, даже не успев полистать ленту. На сегодня эдитов себя с надзирателем хватит; да, такие реально делают некоторые фанатки, обрезая всё из скупого материала с тв и новостей, где видно, как недобро Чонсон палит на айдола. Девочки фанатки отчего-то решили, что этот взгляд «влюблённый», а не осуждающий, пф. Где-то на заднем фоне продолжает скрипеть радио, сбивающееся с волны, и о вулканах перестаёт быть что-либо слышно. Да и, раз Ники уже примерно знает, где он — времени остаётся критично мало, если мелкий вдруг кому-то наябедничает; кому-то по имени Юки. Вону придётся действовать, может, сразу же, как только Сон выйдет из душа. Это происходит быстрее, чем он думал, потому что уже спустя минуту раздолбленная ручка душевой скрипит, открываясь. Пак выходит из ванной ещё более раздражённым, чем туда заходил (хотя должно было быть наоборот), судя по всему, решив простирнуть футболку, раз сейчас он без верха. Чонвон от неловкости даже не знает, нужно ли ему отвернуться, потому как такого развития событий не ожидал. С парнями-одногруппниками всегда спокойно переодевались друг перед другом и даже принимали душ вместе, когда не было много времени перед выездом по расписанию или сном. Но вот видеть полуголым того, кого еле-еле (обманом) затащил в соседнее село — странное чувство. Ян что-то переживает. — Чувство, будто мы сбежавшие преступники, — буднично разговаривает с ним археолог, попутно пытаясь высушить и волосы, и ту самую футболку феном, который не может нормально подключить к розетке. И Вон не может понять, смотрят на него прямо сейчас, или нет. А спиной взгляд всё-таки чувствует. — Ну не сбежавшие, — неловко крутит зрачками сидящий на краю кровати Вон, пытаясь хоть куда-то пристроить свой взгляд, — но преступники… Ой. То есть наоборот. Не преступники, но… — Давай посидим в тишине, — на заднем плане вздыхает Пак, отбрасывая фен за ненадобностью; всё равно не работает. Успевает отключить шайтан-машину, чтобы сбившаяся сеть радио меньше раздражала. И почему оно забарахлило именно по приходу мужчины? В этом мотеле люди, наверное, последний раз останавливались годах в 70х? Чонвон искренне пытается заткнуть себя сам, но дело вовсе не в том, что Чонсон стремится ограничить чужой словесный понос — археолог просто (может и специально) желает избежать не нужного разговора, перспектива которого так сильно его пугает. Выглядит холодным и незаинтересованным, когда, на самом деле, боится сказать или услышать что-то лишние? Но в этой комнате есть как минимум два человека, которые прекрасно понимают, о чём зайдёт речь, и как минимум один из них не намерен более ходить обходными путями. Ян готов взять быка за рога, раз того не желает делать Пак. — Они говорят возвращаться, — вскидывает бровью Сон, озадаченно вчитываясь в только что пришедшее сообщение; и его перспектива возвращения, в отличие от своего раба, совсем не расстраивает. — Какая-то малолетка вычислила тебя по айпи. — Сраный Рики! — брызжет слюной Чонвон. Ну вот! Зачем этот мелкий эмо мешает своему хёну строить личную жизнь, а? Что ему на жопе ровно не сидится? — Так и знал, что он сделает эту подлость и всем растреплет! Рики тем временем не сдаётся, продолжая слать сообщения, которые, по его мнению, привлекут внимание старшего. всвоей_эмо_фазе: а тут между прочим такие сплетни всвоей_эмо_фазе: панамка оказывается встречается с каким-то мужиком, ой, то есть, дедом всвоей_эмо_фазе: он сегодня приехал на базу и нашему панамчатому челику явно было неловко при всех его целовать всвоей_эмо_фазе: Сону походу встречается с богатым мужчиной, который вкладывает деньги в его умные аппараты, прикинь И, видя, что кое-чей телефон уже не в сети, завершает коронным: всвоей_эмо_фазе: давай хоть ты на деда не ведись, блять — Нишимура, наверное, испугался, — спокойно заключает Чонсон, выкручивая из футболки лишнюю воду, и, видимо, задолбанные часами копаний в сырой земле, мышцы с венками на его руках заманчиво проступают, заставляя Чонвона приблежаться к красноте варёных раков. На оливковой смуглой коже это выглядит по-особенному, — что ты на связь не выходишь. Да ещё и со мной находишься. Действительно. Ревность до добра не доводит — да, но личные проблемы Нишимуры Рики, как и его заинтересованность в одногруппнике, это последнее, о чём будет печься Чонвон. — Плевать… — рычит Вон и сжимает дрожащими от злости пальцами кончик одеяла, и это становится отличным поводом спрятать свой стыд на лице. Из-за Нишимуры и его стукачества Чонвону так и не удастся нормально поговорить с Чонсоном! — Зачем вы подняли трубку? — но вдруг курсор агрессии переходит уже на надзирателя. — Когда звонят трубки вроде как надо поднимать… — не понимает, с фига ли он стал крайним, Чонсон. — Пойдемте быстрее, — Чонвон пытается замять момент повышенной эмоциональности, и вместо того, чтобы быстренько извиниться за наезд, подкидывается с кровати, на которой ещё секунду назад мутузил подушку, и с упорностью лося ломится к двери. — Я хочу успеть в музей, пока за мной не приехали. — Даже если он закрыт? — запоздало тормозит его старший, вовремя схватив за шиворот, когда мальчишка уже успевает пробежать мимо. — Ну да. Сомневаюсь, что менеджер Юки будет ждать наступления рассвета, чтобы за мной выехать, — пожимает плечами Ян. Он так и видит перед собой эту картину: Нишимура жалуется менеджеру, тот говорит «ай-ай-ай», малолетка настаивает на том, что Чонвона нужно вернуть «немедленно», и со словами «по машинам» они прыгают во внедорожник агентства. Вон закатывает глаза. — Мне плевать, что уже пришло время возвращаться в Сеул. Я должен закрыть гештальт, понимаете? Так что зайдём, даже если в музей закрыта дверь. — Как ты себе это представляешь? Чонвон тормозится по инерции, чуть ли не поскальзываясь, но от задуманного не отступает. — Зайдём через туалетное окно и оставим деньги на входе, — пожимает плечами он. — У меня есть наличка. Музей здесь недалеко, через поле, так что Паку нечего ответить — всё-таки они ехали сюда только из-за Плачущей Венеры. Надзиратель с горем пополам соглашается выйти на улицу, поспешно накидывая верх: приманить его удаётся перспективой прожечь сигаретку, одну-другую. И он, может, хотел бы поскорее зайти обратно, но у Чонвона теплится надежда на то, что в этот мотель они больше не вернутся. По крайней мере до музея. Идти придётся через очередное поле, так что времени валом, а чем больше Чонвон будет говорить, тем больше вероятность того, что дойдёт до той самой кровь-из-носа важной темы. Ох, много чего им есть обсудить, и из этого поля бежать некуда обоим… Отличненько, пора переходить к делу. — Я, кстати, пока вас искал, случайно добрался до вашей комнаты, — тяпает по пятам за старшим мальчишка, разделяя пальцами влажные камыши, пока тот курит на ходу, чего надзиратель Пак страшно не любит; ему бы постоять и о жизни подумать на пару с никотином, а не вот это вот всё, — и кое что там увидел… И спиной чувствует, как в нём пробивают дыры пара любознательных карих глаз. Надзиратель напрягается, вскидывая бровью, но поворачиваться не спешит. Чонвон же, в свою очередь, сальто назад (которое не умеет делать) скрутит, а без ответа не останется. В этом поле только они и луна над головой, так что пусть только попробует увернуться. Может ещё дождь бахнет, судя по тому, что звёзд над головой не видно. Облачно нынче. — Это было кое-что занимательное, — намеренно давит на чужое любопытство Вон. — Че, — довольно красноречиво слышится в ответ. — Вы красиво рисуете, — неловко ёжится Ян перед тем, как это произнести, и вот, ровно через пять секунд их глаза с обернувшимся через правое плечо Чонсоном встречаются. Вон не придумывает ничего лучше, кроме как застыть посреди поля и самому отвернуться. А дальше-то что? Приходится уже в лоб, хоть и со стыдом признать, что: — Получилось очень похоже на меня. И надзиратель выпрямляется с равнодушным лицом, но стесняться теперь придётся ему, Чонвон знает. — Ты рылся в моих вещах? — пусть волосы ещё не подсохли, Сон стягивает с них короткое белое полотенце, которым ещё минуту назад взъерошивал пряди, а, не успев, взял с собой в дорогу; как показалось бы Вону — чтобы этим самым полотенцем его отмутузить или как минимум заткнуть рот. — Ну… — а вот такой ответ ему совсем не нравится. — Значит часть с преступником не надо убирать из «сбежавший», — делает вывод Пак. — Ты ещё и ворюга. — Ничего я не воровал! — вспыляет Ян, начиная излишне жестикулировать своими культяпками. Чего это надзиратель переводит стрелки? — А взлом с проникновением — это, по твоему, не статья? — Вы должны меня понять! — Ян пытается придумать оправдание находу: — Там было открыто. Конечно должен! Ведь в аппарате, восстанавливающем внешность погибших древних людей, лежал не один человек-копия Пака, а ещё и второй — копия Чонвона! Он здесь тоже, как бы, при делах. А кто на месте мальчишки не захочет выяснить, что это может значить, коли Пак хоть немного разбирается во всём этом, и, не питая особого интереса к айдолу, отчего-то запихивает куча скетчей с его лицом. Чонвон же бегал в комнату к надзирателю, когда повсюду искал его, но и там мужчины не оказалось. Парень не рылся в ящиках и не пытался найти что-то кроме этого человека, не стоит так о нём думать, но. Свежие рисунки сами подзывали к себе, свободно да беззащитно лёжа поверх письменного стола, в куче каких-то археологических чертежей, никем не спрятанные. А у Чонвона всё-таки есть глаза, вот он и подошёл, посмотреть. Чтобы увидеть более длинноволосого и худого юношу, чем он в настоящем. Его золотые наряды, которые носили гораздо раньше, чем в известные человечеству эпохи, форма головы «диамант», чётко выраженные скулы и едва ли заметные украшения — точечные серёжки в ушах… Это абсолютно точно было нарисовано с душой, с любовью. Да, и до этого было много странностей. Можно было бы скинуть всё на то, что на них изображена плачущая Венера, с которой возможно в тупую срисовать, будучи фанатиком всего древнего-исторического и найдя фото в интернете, но всем и так ясно, что на них был Чонвон, а не просто статуя, являющаяся его точной копией. Надзиратель частенько чёркал на полях с чертежами всякие скетчи во время перерывов, в которые Чонвон орал, что хочет домой, и лежал, как мёртвых жук — животиком к верху. А вот старший, подглядывая за бегавшим по полю рабом, находил его вдохновляюще эстетичным. Но, коли в средневековье считалось, что раб — это собственность, а хозяин должен быть доволен своей собственностью… Он мог делать всё, что хотел — и пределов не было. Чонвон видел многое, когда ловил приходы на том странном андонском поле, где проходили раскопки, и, быть может, если он был не один с такими симптомами — кто знает, что видел перед глазами прораб? Мальчишка нервно сглатывает, когда в его голову лезут всякие дурацкие мысли: вряд ли те их клоны из древности, которые ныне не более, чем наборы костей, были связаны браком или какими-либо обязательствами (да, он не желает признавать, что кто-то с его внешностью мог быть рабом не только сейчас, на поле, а ещё и в далёком прошлом; какая напрасная трата лица!), но… Они там случайно не поёбыва- — Почему вы рисовали меня? — не может выдержать давления любопытства Вон, и звучит весьма решительно, как будто, будь здесь стена, с удовольствием прижал бы к ней Пака. Сил бы вряд ли хватило, но попытаться можно было. — Это всё, что я хотел узнать, когда увидел их. Чонсон мог бы ответить мгновенно «не твоё дело» и послать куда подальше, но тишина затягивается на подольше, пока он стоит и пытается обдумать, как не потонуть вместе со своим неуверенным ответом. Он вряд ли захочет говорить правду. — У тебя хорошая внешность для такого, — а потому просто нервно прочищает горло в перерывах. Однако «это ничего не значит, не обольщайся» он так и не говорит. — Рисовабельное? — скептически приподнимает левую бровь Ян. — И так сказать можно. — Да что вы. Почему тогда именно древность? — по-кошачьи перекатывается на другую сторону от надзирателя Вон, будто издеваясь; ну вот не стоится ему на правой пятке, и всё. — Вы могли бы найти любую фотографию с фансайта или профайла, но решили взяться именно за что-то выглядящее, как десятки эпох назад. Или нарисовать меня в моей повседневной одежде, но срисовывали только лицо, а тело одевали в какие-то наряды. Понятно, что Пак человек, который искренен с каждым из своих увлечений, и, так сильно обожая археологию, переносит всю серьезность и в своё хобби — рисует древность, которую изучает, но Чонвон хочет услышать совсем не это. Не потому ли всё, что у Чонсона тоже были какие-то ведения? Вот, что его интересует. Чонвон не хочет быть единственным на Андонском поле, кто ловит приходы от того, что наелся супа из мискантуса и местной кукурузы. — Вы что, влюбились? — но чёрт за язык дёргает спросить именно это. Вот дурачьё… — Ты совсем охерел? — реакция не заставляет себя долго ждать. Но раз он и влюблён, то не в Чонвона, а в тот образ из галлюцинаций, что видел на поле, если действительно видел. Парень красивый, и, подумаешь, что тут такого, если с таким же лицом? — Да ваши рисунки похожи на одержимость! — начинает махать руками Ян, будто жестикуляция теперь единственное, чем он может подкрепить свои слова. И это правда. — Да, но… — Вам действительно кажется, что Плачущая Венера и скелеты с нашим лицом, ваше пристрастие к рисованию меня в древних одеждах и все эти видения на поле в ветряной мельнице — просто совпадение? — Может и так, — скрещивает руки на груди Сон. Складывается ощущение, что, раз он что-то и видел (а Чонвон не придумывает), то его видения отличались от воновых, и были крайне болезненны. Ранили его настолько, что больше не хотелось упоминать. Ведь каково жить своей жизнью в современности и не знать никаких других, чтобы однажды насмотреться отрывков про чью-то кровавую историю, и понять, что это — твоя. Не каждый готов с этим смириться, а потом ещё и… Столкнуться лицом к лицу с её новым воплощением. — И вы готовы просто так позволить мне уйти, пока я, — Вон, набравшись смелости, чтобы посмотреть ему в глаза, эпатажно вытягивает вперёд указательный палец, после чего, прокрутив кистью по часовой стрелке, указывает на своё лицо, — его точная копия? Вы в своём уме? Или просто тормоз? — Одинаковое лицо ещё ничего не значит, понял? — и в какой-то момент археолог прекращает увиливать от ответа. — А люди, как ни крути, любят не только глазами. Твоё личико того не стоит при таком характере. Значит, Чонсон всё-таки признаёт, что видел такие же галлюцинации? А какая-то связь между двумя умершими в обнимку и статуей с подписью «Веон» всё-таки есть. — Да и я, — усмехается надзиратель, ненадолго тормозя, и, сбивает с ног эти странным: — Рисовал не тебя, а его. Кого »его»?.. Пока Чонвон видел начало и середину, изо всех сил стремясь узнать побольше об этой истории, Чонсон, возможно… Видел то, чем всё это закончилось. А потому и не хотел говорить об этом вообще.

***

древность.

Крысы сбегают из подземелий, тарканы выползают со сливов, летучие мыши, спавшие в тёмных углах, слепнут и бьются в стены в замкнутых помещениях — всё живое стремится покинуть дворец, в то время как тот, кому было суждено нести за собой жизнь, вновь переступает его порог с совершенно другой целью. Вон добирается до Акрополя, и, обнаружив ходы, которые открыл и использовал ещё во времена, когда был не больше, чем жалким рабом — беспрепятственно поднимается по ним в высоту дворца. Уверенные шаги ведут его с той силой, словно кто-то вселился в тело, и мальчишка более не ощущает ватности; всё как во сне, и он едва ли верит в реальность происходящего. В приглушённом свете факелов становится заметно, как за ним увязывается две тени: своя собственная и чья-то ещё, но кругом нет живых людей. По пути, который занимает лестница, его встречает куча свежих трупов, некоторые из которых остались лежать с так и не закрывшимися глазами, полными ужаса, а некоторые и вовсе всё ещё дёргаются, как болотные лягушки, которым оторвали конечности. Приходится ходить по отрезанным головам, от чего штанины по колено в крови, но, благо, матиец с детства умеет плавать, да и эти виды для него, увы, не новы. Хотя, удивительное дело — не воин и не охотник. Пожалуй, ёнинцы знают ответ на этот вопрос, ведь именно они были теми, кто пришёл на Матэ с войной. Сразу видно, кем была проделана работа — наёмники воспользовались лестницей. Трупы свежие, ибо добили не всех, а потому Вон понимает, что убийцы остаются поблизости. О собственной безопасности Вон печётся не сильно, ведь, как чувствует, сумеет избежать то, чего избегал ранее. Как никак готов умереть в любой момент — на сей раз ни один из них не покажется ранним уходом из жизни. Наёмники Анахана могли бы перепутать его с ёнинцем и запросто убить, не разбираясь, на чьей он стороне, только вот благословение Рики и повязанный на предплечье флаг кочевников ощущается силой, а заглянуть внутрь и разузнать, что происходит его стараниями — потребность. Говорят, что разъярённая крыса способна одолеть самую голодную кошку. Так что лучше никому не приближаться, пока он не дошёл до конца. К моменту прихода матийца в это место перебили уже большую часть солдат, но, как видит мальчишка — выжившие есть. Как минимум один. Среди валяющихся на лестничных лабиринтах воинов присутствует и куча оставленного за ними оружия: удаётся вырвать особо крупное продолговатое лезвие на штире у одного из трупов, который не распускал пальцев даже после смерти. Завидев перед собой всего одного, но ещё живого и, казалось бы, не сильно раненного воина, мальчишка передвигается привычно медленно — по пятам, той самой теневой ходьбой, которой обучала Ынчэ, следит за тем, в каком направлении факелы отбрасывают тень, и это позволяет легко ускользнуть из чужого поля зрения. Неотрывно наблюдая за реакциями одного из ёнинских стражников, Вон готовится. Чтобы, в конце концов, схватиться за копьё покрепче и, наплевав на всякие предрассудки касательно своих скромных размеров и сомнений в виде «мне не одолеть вооруженного воина» — что есть силы ударяет того по голове толстым металлическим держалом. Мальчишка никогда не питал амбиций становиться поводырём армии, скорее стремился остаться серым кардиналом, который будет руководить людьми, как марионетками, дёргая за ниточки. Он не обучен самообороне, ибо жрецов освобождали от всех телесных обязанностей и напряжения — они были неприкасаемыми идолами, но к Вону уже прикасались. Многое пошло не по должному пути, и в момент, когда так близок к цели и лик его заволок триумф, Вону плевать, кого он физически слабее. Да, может, ему не хватит силы пырнуть лезвием с такой силой, чтобы насмерть проткнуть грудь и потом же вытянуть из плоти оружие — зато хватит уверенности оглушить тупым ударом. От глухой боли воин валится с ног, разбивает голову в неудачном падении, и уже тогда его удаётся добить. Перепачканный штырь остаётся знаменем в руках, и, не разнимая пальцев с держала, мальчишка продолжает шаг. Вот он, тронный зал и кучка бездыханных тел. Явно не обнаружившие лидера, наёмники покинули это место. Как и думал — здесь нет Ли Хисына. Жалкое, трусливое существо, бросившее собственную армию — где же ты, коли не на своём троне? Разве не это место ты должен защищать? Если уж вражеские наёмники добрались до него, не значит ли это, что война проиграна, только успев начаться? — Где же ты, коли твоя корона здесь? Сверкает на троне одна. Кому она нужна, залитая кровью? Спасся ли Ли Хисын, оставив здесь лишь символ некогда своей власти? Либо же, покончив с ним, кто-то многозначительно возложил королевскую вещь на ныне пустующий трон? Дабы её забрал тот, кто рискнёт взойти на это место. Либо же король заделался простым человеком, дабы сбежать? В любом случае, вряд ли бы отказался от неё сам. Пытается ли он обмануть тех, кто скребётся по его душу? В любом случае, вряд ли королю удастся уйти незамеченным: кочевники поджидают даже со стороны моря, за Макхамой. Ни одного входа, ни одного выхода. Какие бы пути переброски в попытках спасти высшие чины они ни придумали, все ходы перекрыты: остаётся только путь через Макхаму, но кочевники туда не сунулись как раз потому, что по ней текут волны лавы. Дороги отсюда нет. Вон направляется к центру залитого кровью зала, чувствуя, что, несмотря на тела солдат, он здесь совершенно один, но что-то стопорит его на полпути к цели, хватаясь за ноги, и, чуть ли не спотыкаясь, мальчишка тормозит — не внушительная, однако весьма ярая сила тащит его назад. Один из выживших мужчин, над которым, судя по почерку жестокости, успели постараться кочевники, лежит с отрубленной ногой, но уцелевшими руками: павший ёнинский воин, что защищал путь к королевскому трону, валяется в лужах собственной и чужой крови, и вместо того, чтобы принять поражение со смертью, пытается сделать последнее, на что способен. На кой чёрт Ли Хисын отправил столько людей отстаивать зал, в который кочевники с анаханцами ворвались бы первым делом, если даже тут не присутствовал? Хотел спутать карты, создав иллюзию того, что здесь есть, что защищать и даже оставил корону в виде символа, а сам тем временем пытался спрятаться? - Какая жалость, — ухмыляется Вон собственным мыслям, чувствуя пять, изо всех сил сжимающуюся на его щиколотке; тонкую ногу легко обвивают погнившие ногти солдата, но вместе с отвращением матиец испытывает лишь преобладание над всем человеческим. — Ты так стараешься, но ради чего? Подумай. Твой путь лежит в один конец. Вы, глупцы, до последнего защищаете своего короля, и, что главное, его идеи, — шевелит он губами, произнося вслух, чтобы кашляющий кровью да хрипящий ёнинец услышал, хотя сам больше не сможет внятно ответить, — хотя он давно вас всех бросил, скинув всю ответственность на вулкан. Вон поворачивается лишь в пол-оборота, глядя на него леденящим взглядом, и довершает: — Он не готов принять смерть так, как воины его страны. Жалкий человек на поводу у древних традиций не понимает… Это пламя уже не потушишь. Потому что я поднял его из самого Ада, и теперь оно на моей стороне. Солдат хрипит, всё ещё пытаясь что-то сказать, но мальчишка, покосившись, покрепче обхватывает острую часть копья, и, замахиваясь, разбивает череп мужчины держалом — более тупой его частью. Копьё протыкает глаз, выходя с обратной стороны, но мужчина чертовски долго продолжает хрипеть. Кровь пачкает стены, ступеньки и наряды самого матийца, только вот он, почему-то, никак не может остановиться. Всё бьёт и бьёт, выуживает копьё и вонзает снова, превращая череп солдата в подробленные кости, а некогда разборчивые, но чуть запачканные черты лица — в сплошное мясо. Потому что помнит… Какой изуродованной выглядела отрубленная голова матушки. Словно что-то внутри него заставляет вообразить лицо погубившего её воина и мстить ему напрямую. Словно действительно нашёл и поквитался с тем, кто держал оружие, отделившее её голову от тела, хотя он знать не знает мужчину, которому всё это досталось в удвоенном виде. Одной мысли о том, что пережила самая дорогая женщина на свете, Вону становится плевать, кто встанет у него на пути. И от того, как свежо эти воспоминания предстают перед ним, казалось бы, наяву, в слабых руках появляется только больше силы — но отнюдь не целебной. А яростной, физической. Если весь этот Армагеддон держится лишь на силе воли Вона, то он не закончится никогда. Слишком много стараний потрачено на одного жалкого воина, которому и так бы ничего не помогло, но, запыхавшийся, держащий копьё обеими руками и даже повредивший руки, пока держал его за лезвие, Вон успокаивается. Выпрямляется, и, откидывая оружие, следует дальше уже без него. Металл ударяется о кафельных пол, никому больше не нужный. Тяжело дыша, Вон поражается тому, как не проронил ни звука, хоть в моменте и хотелось закричать — он, словно под гипнозом, доходит до того самого пресловутого царского места, с которого был отдан не один приказ, в том числе и о Матэ, после чего останавливается перед последней ступенькой. Правая отстаёт от левой — значит вперёд ведёт прошлое. Смотрит долго и пронзительно, словно пытается представить каждый из моментов, в которой Хисын позволил судьбе целого народа прийти к тупику, пока ободок украшения сдавливал его виски, но так ни разу и не сломал шею… Невозможно мириться с осознанием того, что на короне нет крови короля. Вместо того, чтобы уничтожить её да перевернуть этот жалкий кусок древесины, предназначенный для короля, мальчишка… Разворачивается к тронному залу лицом и, пятясь, медленно усаживается сам, придерживаясь за поручни обеими руками. В оставляющих отпечатки поверх ёнинского золота, перепачканных мозолистых руках блестит та самая позолоченная оправа. И матиец, приземляясь на мягкую ткань, тянется к окровавленным камням дрожащими от слома воли целого народа пальцами. К короне, которую пытались защитить стражники.

***

Выпустивший Сону на свободу, Минхо сразу же всё бросает, дабы найти Хана. Стоит быть справедливым, теперь он думает так же, как хотел того лекарь: раз Ёнину суждено пасть, проще быть сбежавшей с корабля крысой (даже если достоин осуждения), чем потонуть вслед за ним. И пусть единственное богатство, которое готов выкрасть из дворца привратник — это сам Хан, а не всё то золото, на которое можно было бы охотиться, он готов сделать что угодно, чтобы спасти своего непутёвого «спутника». Пусть в их истории тоже было много недосказанностей, Минхо никогда не хотел плохого. На войне не до пира, но в комнате, в которой Сону провёл много времени перед и после бракосочетания, до сих пор остались нетронутые им, объявившим голодоку, фрукты, чуть задубевшая выпечка: такое не каждый день на глаза попадается, и пусть многие служанки могли услужливо подкинуть что-нибудь сворованное со стола, Хану редко везло на королевские деликатесы. Поэтому, потонувший во вседозволенности анархии да мародёрства, времени он зря не теряет: в рот летят праздничные королевские якква, рисовые пирожки и сушёная хурма. Война войной, а еда по расписанию. Хан жуёт без зазрения совести, продолжая сметать со стола прочую наживу. Пока Минхо ищет его по всем углам, в руки лекаря попадают не только свежие свадебные украшения, но и то, о чём он принципиально мечтал — та самая золотая цепочка, которую Хисын подарил Ким Сону, когда провозгласил его первым, почётным лекарем во дворце.

— Носи её гордо, — проговаривает Хисын, замкнув цепочку на шее Сону во время награждения, — она выделит тебя среди других людей. Вознесёт твой талант над ними. Она заговорена на удачу и развитие.

Это не просто украшение. Это буквально символ ханового проигрыша. Пускай цепочка как подарок от короля это лишь условность, для Хана она могла стать закрепляющим символом того, что он победил, всё же опередив Сону — все заслуги, что когда-либо были нечестно присвоены Кимом, наконец сделали круг и вернулись к нему. Не зря всё-таки он верил в справедливость — пусть она бывает запоздалой, главное, что приходит. — Наконец-то ты моя… — с жадностью любуется ею мужчина. Хан решает, что продавать такое ради безбедной жизни нельзя: остальные украшения полетят в заграничные ломбарды, когда он сбежит, а именно это может приземлиться только на его шею. Так он, остановившись перед зеркалом, провожает взглядом крошки от сладостей, скопившиеся в уголках рта, и, продолжая жевать, триумфально перемещает взгляд на застегнувшуюся на собственной шее цепочку. Пора валить отсюда, надо только убедиться, что унёс с собой всё, что только мог. В конце своих скитаний по комнате Сону и выворачиваний его шкафов, уже было собравшийся уходить Хан замирает перед огромной стойкой, составленной по виду человеческого тела, и глаза его загораются ещё пуще прежнего; хотя, казалось бы, куда ещё ярче. Перед ним то самое платье из легенд — кровавое обличие императрицы, которое не проживёт дольше дня бракосочетания. Его подготовили для Сону заранее, но то не подошло, и пришлось перешивать на новой ткани. Вряд ли мужчина, уже успевший награбить все те вещи Ким Сону, которыми сам мечтал завладеть, задумывается о возможных последствиях. Всё снова сводится к безбедной жизни плечом к плечу с Минхо, и, в конце концов, Хан не находит причин этого не делать. В руки брать больше нечего — не влезет, поэтому он не придумывает ничего лучше, кроме как в придачу ко всему собранному по углам золоту унести тяжелое платье на себе, пока настоящий Сону в похожем бегает по дворцу в попытке найти из него выход. Хану везло до сих пор, и, может повези ему ещё хоть немного, он бы успел пересечься с Минхо, который прописал бы ему пощёчину, велев выбросить весь этот мотлох: нет ничего дороже жизни, а Хан уперся в это чертово золото и напялил на себя Бог знает что! И если бы наличие подвески ещё выдержала, удача для Хана всё-таки заканчивается на платье. Шаги по коридору даются ему легко, чуть ли не в припрыжку, пускай груз наворованного даёт знать о себе тяжестью, что вызывает неповоротливость. Поворот вправо — столкнётся с Минхо. Поворот влево — со стражниками. И, к сожалению Хана, в секунду он вскрикивает не от радости встречи с особенным человеком, а от испуга. Не каждый день слышишь в свой адрес: — Он попался! Ловите его! Не дайте ему уйти! Хан не понимает, что происходит, ведь вид воинов ёнинской армии, значит, «своих» — не внушает страха с первых минут, но его мигом хватают, как настоящего врага, а не просто ворюгу. — Что вы делаете? Я ёнинец! — пытается оправдаться лекарь, до конца не верящий в то, что его можно было перепутать с кем-то другим. — Вы уверены, что это Ким Сону? — сомневаются коллеги из охраны, которые никогда не присматривались к лику того, кого Хисын выбрал своим временным спутником, а потому знают о его внешности лишь по наслышке. Только вот Хан такой же щупленький, низкорослый, его волосы выгоревшие, да и солдаты не слепые, чтобы понимать: — Ну а кто же ещё? — тараторит главный из них, крепко сжимая предплечье опешившего от шока врачевателя. — В платье имератрицы-то! Коллеги могли бы засомневаться оттого, как яростно лекарь пытается отрицать, но финальным гвоздем в крышке гроба становится: — Цепочка! У него на шее цепочка главного лекаря! — указывает один из рядовых. — Н-нет! — выкрикивает Хан, потихоньку начиная проваливаться сквозь реальность оттого, какая невероятная ситуация складывается буквально из ниоткуда. — Я-я своровал её! И платье, и цепочка не мои, они принадлежат К-Ким С-сону! — он пытается сказать громче, но к этому моменту никто его уже не слушает. — Вот именно, это вещи Ким Сону, а значит — это он! — Произошла ошибка, — пытается брыкаться лекарь, но хват воинов становится только крепче: пропажу сбежавшего мальчишки, которого выпустил Минхо, обнаружили достаточно быстро, вот и направили стражников искать пленника по всему дворцу. К миссии подключили даже младших рядовых, которым дали примерное описание внешности и особые приметы, к которым относилась одежда и украшения. Вот, почему они так уверены, что: — Да это точно он! — Не слушайте, что он говорит. Уводите! Так и думал, что он будет пытаться обмануть, чтобы сбежать. — Нет, нет, нет, прошу, дайте мне сказать! Тяжёлые мешки с золотом валятся на пол, и, к сожалению, столь старательно собиравший их Хан уже никогда не сможет что-либо перепродать. Схватив лекаря, они тащат его не в ту каморку, в которой держали другого мальчишку ранее, а заталкивают в первые попавшиеся покои, чтобы связать. — Отпустите меня! — последнее, что успевает выкрикнуть растерявший всё своё золото Хан перед тем, как его заставляют замолчать. Сопротивляется всё то время, что тело хоть немного двигается, только вот мёртвые узлы, оказываясь довязанными так, что он даже не может стоять, ставят на всём точку. Оттого, что рот затыкают почти сразу, дабы не привлекал к себе внимания шатающихся по дворцу асэйцев криками, Хан даже не имеет возможности убедить стражников в том, что он — не Ким Сону! И их перепутали по самой дурацкой случайности, из-за этого чёртового платья! Но они, разумеется, не станут ни слушать, ни пытаться разобраться: коли был отдан чёткий приказ «найти сбежавшего мальчишку», их главное задание должно быть выполнено. — Что будем делать дальше? — Король должен вернуться с минуты на минуту. Бросим его на передержку! Хана, в сознании и в полном шоке, подымают на руки, как мешок, а не нечто живое, тащат куда-то вниз, к подвалам, где бросают в вырытый погреб, под землю — в надежде дождаться, пока вернётся король, который заберёт жертву на вулкан: прячут от всех лишних глаз, ибо он должен оставаться живым как можно дольше, до тех самых пор, пока его не притащат на Макхаму. А именно здесь, временно лежащим в ямке под землёй, ему будет безопаснее всего. А Минхо всё бегает по дворцу в его поисках — он так и не узнает, что случилось. Тварь исполняет желание Хана самым изощрённым из способов: так он и занимает место Сону, которое так сильно хотел. Где-то со стороны среднего города тем временем от землетрясения рушатся не только здания, но и статуи, возведённые в честь предыдущих королей династии Ли. Мрамор и засохшая глина легко крошатся, падая с возвышений, и, казалось бы, вся работа выдающихся скульпторов Эсэ навсегда канет в лету, как знаменование прихода конца. Бежавшая по улице служанка, которой удалось спастись и чудом выбраться за пределы Акрополя, вовремя минует риски, пока ещё не задетая ни стрелами, ни камнепадом, идущим с близлежащих гор. Опасность поджидает на каждом шагу, и здесь долго не продержится даже рождённый в рубашке, но она не надеется выбраться из страны. Единственная её цель здесь, в городе — в таком же заточении. Она не мешкает перед решением повернуть на открытую, а значит самую опасную улицу — знает, что это самая короткая дорога до дома Юдаев. Где-то там, около площади, впереди поджидают воины собственной страны и вражеские наёмники, но. — Кога! Его она видит первее. У Ынчэ всё лицо в саже, разбиты пересохшие губы, дрожат кулаки, а платье, что она дорвала, пока пыталась выбраться из-под завалов одного из подвалов, надоедливо волочится за её босыми ногами. Но разве сейчас это важно? Сил на бег ещё много, и она кричит изо всех оставшихся, в конце концов поскальзываясь со склона на чьей-то крови, когда вдалеке видит глашатая, что, как вкопанный, стоит посреди улицы, в отличие от других людей не пытаясь бежать как можно дальше. Он помешкал лишнюю минуту в попытках почувствовать, в какую сторону должен направиться на поиски, и эта минута, будь потрачена не на то, стоила бы ему шанса найти её. И пока другие прошли друг друга мимо в самый ответственный момент, хотя бы этим двоим повезло. — Ынчэ… — срывается с губ, и впервые он выдыхает настолько спокойно. Мир замирает. Служанка кое-как встаёт, не успевая отряхнуть юбку, и в тот же момент её снова сбивает с ног напором. Впервые, как бы парадоксально это ни звучало, они без страха крепко обнимают друг друга. Она жмётся ближе, сама не понимая, как сдерживает слёзы, которые стоило бы отпустить на свободу, но всё, что может найти среди верных решений — это закопаться носом в чужую грудь и до головокружения вдыхать родной запах; пусть и смешался с пеплом и тканями, которыми обматывали мёртвых. Это всё ещё Кога, Юдай младший, которого она не смогла бы обнять в мирное время. — Я так давно хотел сказать тебе… — слышится над ухом, и девушка соглашается отстраниться от него лишь за тем, чтобы посмотреть в глаза. — Я тоже, — слабо улыбается она, навсегда забывая о том, что происходит вокруг. — Тогда, когда ты танцевала в венке из цветов возле рынка… Да и вообще каждый раз, когда приходила повидаться… Каждый раз, когда дядя говорил мне, что это глупая затея, я то и дело продолжать представлять, как говорю тебе это… Над головами простых смертных развевается флаг Ёнина на Эсэ, но пожар в одном из домов перекидывается на него. Ынчэ оказывается предпоследней, кому удалось покинуть пределы Верхнего города до того, как его отрезали от мира. «Никого не впускать и не выпускать из верхнего города, закрыть все ходы и выходы во дворец. Отзовите армию от Акрополя и укрепите позиции снаружи. Не давайте никому заходить во дворец и, что самое важное — выходить». Чтобы у Сону, даже если он каким-то образом сбежит, не было шанса покинуть дворец. А все те, кто хочет ему помочь, не станут питать ложных надежд. Он вернётся к Ким Сону — воспользуется последним чёрным ходом, предназначенным для королей и высших чинов. Именно он ведёт сразу на гору, именно через него Ли потянет за собой мальчишку. Как бы далеко ни уходил, деться Киму будет некуда: на Макхаму ещё можно подняться, но вот перейти её не позволит лава. Всё, что остаётся Хисыну и подчинённым, идя на страшное решение закрыть город — довериться судьбе. Власти Верхнего Эсэ баррикадируют ворота, узнав новости из среднего, вот только Нишимура уже сообщил своей армии, как можно зайти во дворец — и многие наёмники успели подняться по подвалам в Акрополь, о наличии которых знали даже не все местные. Дворец кишит убийцами, которые открывают двери своим же изнутри, вот только теперь простой люд не может покинуть город из-за забаррикадированных ворот. Ловушка. Вторая часть армии заходит со стороны горы, запасные войска во главе с Конон ждут беглецов и отступников у моря за Макхамой. А борящийся за судьбу Ёнина Чонсон до сих пор не знает, что творится с королём, и какое решение он принял… — Где король? — раненным до бесполезности теряется он в толпе бегущих местных жителей. — Кто-то из старших чинов покидал дворец за время начала атаки? Какая там обстановка? Ещё издалека Чонсону не понравилось выражение лица солдата, к которому он стремительно направлялся сквозь толпу, готовясь отдать новый приказ. Командующим армии не становится кто попало, вот и Пак готов сделать всё, на что только способен, лишь бы не оставлять всё на самотёк. Он знает каждый угол и тупик в этом городе, каждый потайной ход, он проходил тысячи ситуаций на поле боя, которые могли показаться безысходными, и всё равно каждый раз находил способ это пережить: выйти не проигравшим. Сколько себя помнит, Пак Чонсон ни-ког-да не сдавался. Но… Осталось ли теперь хоть что-то, что можно сделать в их ситуации? — Король… — трясущимися устами молвит, запинаясь, один из младших глашаетаев, чудом не получивший серьёзных ранений. И по одному виду застывшего ужаса в его глазах Чонсон может сказать, что вердикт не обрадует никого. — Что? — молвит он тише, чем мог бы, в неверии. Начал ли догадываться к настоящему моменту? Глашатай предательски молчит, и командующий более не способен сдерживаться — сокращает расстояние в полшага и что есть силы хватает того за грудки одной рукой. Боль во второй сводит с ума, однако её пока ещё можно терпеть. Состояние шока даёт отсрочку, пускай Сон понимает: даже если выживет, придётся отказаться от надежды полностью вылечить подобную травму. Таким умелым бойцом, как раньше, с такой травмой ему уже не быть. — Работа глашатая — говорить, а ты проглотил свой чёртов язык! Не вынуждай меня… — сцепляет зубы Пак: страхом смерти здесь не сманипулируешь — они и так все обречены. — Что сделал король?! — не выдерживая, рявкает полководец ему прямо в лицо, с силой дёрнув за плечо, в которое вцепляется посиневшими пальцами. И Чонсон узнаёт. — Король, — нервно сглатывает юноша, — официально перекрыл ходы в Верхний город… Оттуда сейчас не выйти… Туда не зайти. Лицо Сона бледнеет. Но король… Как король мог собственными устами произнести нечто такое? Как мог отдать приказ, который фактически отрезает средний город, отдавая его на съедение врагу, а верхний, где хранится столько боеприпасов, оружие, склады… Загнать в тупик, отдавая воле вулкана? Что он вообще творит? Потери неотвратимы, но последствиями такого решения станет только то, что не выживет никто! Одни погибнут от меча врага, а другие — от гнева природы. — А войска?.. Но разве они не должны были бороться, разве… Разве не были обязаны сделать всё, что в их силах, чтобы отстоять город? Да, у Ли Хисына могут быть какие-то свои планы, и в настоящий момент его разум полностью захвачен идеей положиться на волю духов, однако. Даже Сон, верящий в низшие подземные силы, не может полностью перекладывать будущее страны на нечистых, которым может не хватить жертвоприношений. Как можно было отозвать войска? Подобное решение короля можно воспринимать разве что как предательство их с Соном доверия. Это значит только то, что Хисын окончательно сошёл с ума. Пак опускает голову, в неверии не способный даже сморгнуть пелену с глаз: видит перед собой лишь пыльную, испачканную в крови ёнинскую землю. Сильные мужчины не пробиваемы ни на проигрыш, ни на слёзы, а полководец не может выдавить из себя ничего. Именно он тот, кто должен зажечь в одном из своих подчинённых огонь надежды, вот только отныне тормошить будут не глашатая, а самого командира. — Что нам теперь делать, — в разочаровании, с нотками страха молвит подчинённый, видя низко опущенную голову старшего, — командующий? — Отстаивать город… — как под гипнозом стоит на своём ёнинец. — Но нам больше… Не пробраться к столице. Теперь мы бесполезны. Вы ведь и сами это знаете? Может, Хисын запретил армии возвращаться в Верхний город, чтобы меньше солдат погиблы в лаве?.. Сон поджимает губы. Ему докладывают обстановку как есть, вот так и говорят прямыми словами — здесь больше нечего сделать. Ничего не поможет. Безвыходные ситуации существуют. А их, как правило, можно только отпустить. — Наёмники поджидают снаружи и внутри. Они буквально везде… Теперь, ваша честь, — с краснотой на глазах молвит служащий, и, делая шаг назад, медленно убирает ладонь полководца со своего плеча: — Позвольте поблагодарить вас за службу… — он отдаёт честь, низко поклонившись: — Ныне, когда есть смысл печься о своей собственной жизни, каждому из нас следует хотя бы попытаться спастись. Этот глашатай младше командира, но старше Юдая Коги, у него есть семья — Сон не вспомнит его имя, но наслышан о положении. Ему есть, ради чего жить, если удастся сбежать из осады города сегодняшним днём, поэтому и его можно понять. «Каждый сам за себя» — но разве это не дезертирство? Было бы оно, останься страна, в которой все эти люди были воинами, существующей. — Если сможете, отдайте последнее напутствие подчинённым. Там всё ещё есть люди, которые хотят увидеть своего командира. Совсем скоро соберут последних из знати, чтобы собрать эвакуацию. Отправляйтесь с нами… — Ты предлагаешь мне… Просто сбежать? — Да, — на удивление смело отвечает мужчина. — Мне подарили такую возможность, и сказали отчитаться перед вам. Большинство солдат соберутся у пробоины около стены в северной части среднего города, чтобы организовать коридор для знати. Часть попытается выехать, и вы в числе вызванных. В этом есть смысл, ибо, если удастся спасти хотя бы нескольких представителей высших чинов, включая воинские должности — даже пав, как страна, Ёнин останется в их умах и сердцах. И, может, позже вернётся в новом виде. Такое уже было с кочевниками: казалось бы, их стоянки были полностью уничтожены, но пара выживших детей, включая Нишимур, повзрослев, перевернули всё с ног на голову. Для Ёнина будет не всё потеряно, если спасутся хотя бы единицы, и, по словам глашатая, Сон обязан быть в их числе, как один из самых уважаемых людей, несущих идеологию династии Ли. Ли Джэи. — Не сопротивляйтесь, командующий, — поджимает губы с сожалением глашатай, который раньше и сам не мог вообразить, что будет так разговаривать с кем-то столь уважаемым. Но не сказать он не может, ибо это истина: — со своей травмой вы всё равно не сможете быть полезны даже в обычном бою. А Ёнин вряд ли что-то спасёт. Разве мы можем позволить погибнуть абсолютно всем, кто его представляет? Что ж это получается: хотят спустись лодки на воды Эсэ и сбежать столь хитрым способом? Спасти только представителей власти, а людей оставить погибать? Командующий слушает, но с каждым словом всё меньше верит в то, что слышит. После слов глашатая он оглядывается по сторонам, не способный поверить, во что превратился его город. Дома обнимают пожары, трупы полнят каждую ступеньку, статуи в честь великих давно сбиты, расколоты о поросшую травой плитку, а вся присутствовавшая здесь зелень приобретает красные оттенки. И, что самое худшее — ничто, что он способен предпринять сейчас, никак на это не повлияет. Как Пак мог раньше закрывать на это глаза, веря в то, что тут есть, что спасать?.. — Приходите к спасательному конвою. Мы будем ждать только вас, чтобы выдвинуться к безопасной территории. — Но Анахан… Мы должны… — Анахан или кто-то другой, — с убеждением молвит глашатай: — с вулканом мы ничего не сделаем. Король знал, что делал — отзывом армии и недопуском высших чинов к бою он пытается сохранить как можно больше людей. Попрощавшись с глашатаем без каких-либо ответов, на ватных ногах Сон перемещается к островку держащих оборону воинов — тех, кто верил в него и короля, а ещё, может, в высокую идею. «Мы будем сдаваться. Спасибо, что служили верой и правдой» — было бы правильным ответом, но Чонсон никогда не сможет его произнести. Разве может великий воин так поступить? Сбежать, как какой-то трус. Конечно, если всё же испугаться и, рассказав себе, что всё это тоже «ради будущего» — сесть в спасательную лодку, то когда-нибудь Чонсон, в теории, отомстит за Ёнин. Только вот как бросить всех, кто на него надеялся? Сбежал ли Хисын? Где он вообще находится? Что-то подсказывает Чонсону, что кто-кто, а именно король Ли не сдастся до последнего: просто разгоняет кого ни попадя, чтобы уладить всё самостоятельно. В том, чтобы отправиться на вулкан с Сону, ему вряд ли нужны помощники. Пак мог бы подойти к легиону и сказать: «я больше не могу вас здесь держать. Все те, кто хочет предпринять попытку бежать — я отпускаю вас». Но не сможет. Впервые за долгое время скачек наперегонки с судьбой, он замирает в эпицентре войны, и точно так же впервые ничего не предпринимает. Видит тех, кто сдаётся, сбегая — почти все из них в противоположной от вулкана направлении. Конечно, для некоторых человек не так страшен, как лава. Кого-то убивают быстрее, чем они успевают принять решение. А кто-то… Остаётся до последнего. Кто-то уйдёт на поиски семьи, кто-то сразу же примет (скорее всего провальную) попытку пересечь стену, где их сразу же застрелят, либо возьмут в плен войска Анахана. Может, спасательному конвою даже удастся пересечь стену вплавь по Эсэ и увезти за собой живую знать, но. Отныне это только их выбор — некому будет за это осудить. Хотя бы попытаться выбрать что-то личное, не будучи ведомым духом родины… Не достойно порицания. Они бегут к чему-то другому. И Чонсон тоже мог бы сбежать. Только вот всё, что ему нужно… Было и остаётся здесь. Жаль, что ни в жерле вулкана, ни за пределами этих стен он не найдёт ничего, в чём нуждается. Сон прощается с подчинёнными только мысленно, и, проводив их глазами, разворачивается. Он не держит дорогу ни во дворец, ни к воротам. Он не трус, а единственный и настоящий командующий своей страны — не способный отступить, когда слышит, что здесь больше нечем помочь… Он может лишь принять решение, о котором задумывался уже давно: «что я сделаю, если анаханцы победят, а спасать будет уже нечего?» Без одной рабочей руки, с не зажившей травмой, которую ему нанёс Хисын — как воин Пак бесполезен. Да и не осталось достаточного количества тех, кого он поведёт за собой. Куда ещё деться раненному животному, когда кругом хищники? А человеку, у которого давно не осталось ничего важного и близкого сердцу? Кто сказал, что совсем не осталось? «Подумайте ещё раз. Верхний город забаррикадирован, никто в среднем им уже не поможет, ибо вулкан скоро извергнется и всё, включая анаханцев, погибнут. Мы собираемся уходить на безопасную территорию. Вы ведь придёте?» Однажды командующий — навсегда командующий. С мыслями о том, что им и останется, Пак уходит, но не к точке эвакуации, а к себе в дом. » — Коли моряки умирают вместе со своими кораблями, командующий умрёт вместе со своей страной». В свой дом…Прибранный Чонвоном. Встретить смерть достойно — на родине, как и полагается воину. Да и что-то подсказывает Чонсону… Что Чонвона он ещё увидит. На том же месте. В том же доме… Но суть остаётся в том, что даже в таких ситуациях лучше всего видно, что для человека по-настоящему дорого — каждый спасёт своё. Ынчэ и Кога ищут друг друга. Минхо Хана. Хан — золото. Чонсон — Чонвона. А Чонвон… Чонвон находит, медленно надевая на себя корону. Дух шепчет ему на ухо сладкие речи, радуясь, что нашёл человека, с которым совпали всякие интересы, и теперь кругом одна лишь разруха. Подначивает его зайти ещё дальше, накидывая идеи, что можно было бы сделать с оставшимися живыми: кого отыскать, кого добить, и как расквитаться с телами невинных, которые ещё живы. В плену у Нишимуры останется не одна сотня людей, и Чонвон мог бы принять участие в расправе над ними в первых рядах. Чего уж там… Если выйдет из дворца живым, перед ним откроется целое поле возможностей. Только вот вещь на его голове — единственное, что ощущается холоднее его продрогших пальцев, и мысли о ней перекрикивают слова тёмной сущности. Подсказки больше не нужны, ибо дух говорит ровно то, о чём Вон думал сам. Глаза его стекленеют, когда он понимает: в полностью пустом, залитом кровью тронном зале, на вершине мира Эсэ, с ёнинской короной он остаётся совершенно один.