ventosae molae

Вон остаётся стоять практически один в уголке, пока громадное войско в сопровождении Нишимуры целиком заходит всё дальше и сравнивает местное население с землёй. Устроенный кочевниками пожар медленно распространяется по городу, напоминая мальчишке те виды, что ему прежде уже доводилось наблюдать в своей жизни. Это заставляет вспоминать о том, о чём думал в самом начале своего пути. Казалось бы, зашёл так далеко. Прежде дрожащий в страхе и бывший уверенным в том, что раздавить его окажется легче, чем выползшего на дорогу червяка, ещё какой-то жалкий сезон назад… Попавший в средний город с инициативы Ынчэ, Вон смотрит на дома, мимо которых проходит, и бесконечно думает о том, как легко должно быть с одного на другой перекидывалось бы пламя. И верит, что это не останется одним лишь эскизом в его фантазии. Что ж, он был прав — здорово горит. В своих самых смелых мечтах Вон говорил о том, что желает, чтобы Ёнин атаковали со всех сторон — и войны, и стихийные бедствия, чтобы сами Боги не оставили жителям Двуречья ни шанса. Но вряд ли ожидал, что нападение Асэ наслоится на смертельно красивый антураж извергающегося вулкана. Испарений где-то над их головами всё больше, отчего явление, по-особенному похожее на замерзший дождь, не заставляет себя долго ждать — за густотой переносящих его туч уже не видно и алости заката. Ещё не минуло осеннего разгара сезона, только на мир легло одеяло из оранжевых цветов — макушки матийца касается нечто, чего он не видел никогда в жизни. Сыплется сверху в куда большем количестве, на сей раз полностью покрывая собой ёнинскую землю. Хрупкое тело матийца становится навязчивой яркой точкой на светлеющем до боли в глазах фоне. Но это что-то — не снег, и белые скобы странного порошка, сыплющегося прямиком с Небес, что заволокли тучи, постепенно окрашивает собой все видимые просторы. И пока Вон наталкивается на эти крупные, бесконтрольно падающие на землю хлопья, он едва ли может поверить, что всё происходит по-настоящему. Может быть, это просто в глазах рябит — мальчишка пока ещё не до конца осознал, что… Наконец-то матийский народ будет не единственным, кого несправедливо стёрли с лица земли. Вулканический пепел, как последний гвоздь в крышку гроба. Дороги назад уже никогда не будет, даже если случится чудо, готовое остановить вторжение. Вот он, главный предвестник смерти всего живого. Пепел достигает их макушки быстрее заснеженной зимы, и это завораживает матийца, но. Отчего-то не появляется какой-то особенной вспышки. Нет такой уж сносящей крыши радости, Вону не хочется единственным сумасшедшим среди толпы спасающихся прыгать и вопить «ура», как он ожидал, что будет — в отличие от того Армагеддона, что творится снаружи, внутри него, почему-то, слишком тихо. Всё замирает, онемевает. Весь песок, что только и ждал удачного момента, чтобы помутить стоячую воду, вдруг оседает; будто в болоте не осталось чертей. Морское чудовище, жившее в сердце и безотказно ведшее вперёд, остаётся в замешательстве. Обязывавшийся быть фееричным, триумф ощущается притуплённым, словно отдаёт отголосками из-под толщи воды, и сам себе Чонвон объясняет это тем, мол: просто ещё не полюбовался разрухой в полной мере. Ещё не поверил в то, что у него получилось, до конца. А когда станет ясно, что он победил, и никакого спасения стороне Эсэ не будет, тогда он прочувствует целиком — собственное счастье, дышащее и питающееся трагедией других. Уставшие после всех трудов руки висят без дела, глаза не горят, но ведь это стоило того — чтобы горел не сам Вон, а всё вокруг него? В конце концов, когда он сможет найти голову Ли Хисына отрубленной и примерить на себя окровавленную корону, пока сотни и тысячи снаружи будут корчиться в муках — счастье точно заиграет новыми красками. Он вспомнит о том, что когда-то в отрочестве мечтал занять это место и показать, как править решительно и страстно, не совершая ошибок. Тогда на месте мысли о том, что это всё сон, придёт полное осознание. И плевать, если Вон падёт вместе с плитами дворца и окажется похоронен под ними же, не успев побыть королём (да и эта амбиция давно забыта), а в этой истории ни у кого не будет счастливого финала. Верно, так будет правильно — это и был его план с самого начала; не рассчитанный на далёкое будущее. Комета горит коротко, но как ярко — для Ёнина этой кометой оказался он. Мальчишка вздрагивает, когда понимает, что на фоне белого к нему подступает облачённый во всё военное, тёмный силуэт. В иссиню чёрных волосах путаются вулканические снежинки, и, пока Вселенная погружается в абсурдную замедленность, Вон запоздало опускает рассредоточенный взгляд с локонов на глаза их обладателя. И вот, до ушей наконец доносится звон знакомого голоса. — Теперь я справлюсь сам, — крепко обхватывает Рики плечи старшего, подлетая к нему, пока тот рассматривает горение домов вокруг, и ненароком закрывает ему обзор, — хочу, чтобы ты был в безопасности. От помутнения рассудка Вону не казалось, что наёмник подбежал близко — перед ним почти все краски растираются в полотно, а движения тянутся в замедлении, словно в дёгте. Но стоит только мужчине коснуться его шершавой кожей, как Вселенная возвращается к привычной скорости. — Разве я не должен быть рядом, чтобы исцелить тебя, если что-то случится? Нишимура отрицательно качает головой, заверяя: — На этот раз я вернулся достаточно сильным и никому не позволю себя одолеть. Но мне же, — покрепче сжимает Рики пальцы на чужих выпирающих от чрезмерной худобы косточках, — будет гораздо спокойнее знать, что ты в порядке, а я могу идти вперёд, не оглядываясь. В чрезмерной самоуверенности для воина нет ничего хорошего, однако с недавних пор у Рики, не имевшего нынешней поддержки за плечами — есть поводы мнить себя более сильным, чем кто либо из ныне имеющих власть на военном поприще. Как никак, именно за ним пришла армия двух народов. Они доверились ему полномерно, отдали грузом ответственности собственные тела и души. Революция — то, что он должен был нести как своё знамя изначально, и больше не осталось никого, кто мог бы сдержать природу кочевника. Теперь он может быть самим собой и вершить собственное предназначение, никем не сдержанный и никому не покорившийся; наверное, для него после всего пережитого в Анахане эта война значит даже больше, чем для матийца, но. Сейчас Вон прекрасно понимает — не всё для Нишимуры сложилось так уж безупречно: худшим решением для таких людей как Рики становится решение оставаться на месте, в бездействии и привязанным к кому-либо. А к Чонвону он именно… Привязан. Только вот мальчишка сделал всё возможное, чтобы головорез не сидел в Анахане без дела. — И что ты предлагаешь? Уйти, пропустив всё веселье? — а потому и сам не желает прохлаждаться, пускай солдат из него никакой — есть другие способы пригодиться во время напащения на Ёнин. — Наши люди не тронут тебя, если ты назовёшь своё имя, но под ногами всё же лучше не путаться. Здесь опасно, Чонвон, — поджимает губы в искреннем волнении брюнет; и впрямь единственное, что делает его уязвимым — это присутствие Чонвона на опасной территории. — Я позову напарников, чтобы они вывезли тебя отсюда и ты переждал в спокойном месте. — За стенами? — Да. Хочу, чтобы они забрали тебя отсюда. Вот только вместо того, чтобы где-то прятаться, пока за стальными дверьми творится апокалипсис — Вон должен делать то, что должен. Наблюдать за ним, как всегда мечтал, потому как до сих пор не испытал должной эйфории, за которой шёл. И если уйдёт с пустыми глазами, не умудренными видом падания империи, будет злиться на самого же себя, жалеть. Когда лишаешь страну последнего правителя, а тот не имеет именитых наследников — забираешь последний шанс. Некому будет сбежать и возродить эту землю из пепла (на этот раз в прямом смысле) в будущем, некому будет оставить за собой последователей. Ёнинцы покорили вулкан на недолгий период существования династии Ли, но не людей. Король должен пасть вместе с государством — с ним и вся его прислуга. То, что Ли Хисын сначала вырубил всех своих родственников, а затем тянул с женитьбой и рождением официального наследника — делает стирание его династии только удобнее. Интуиция подсказывает малийцу, что, как бы ни пытались — сторонники Ли Хисына погрязнут в панике, как в вязком болоте, и просто не успеют его защитить. Теперь из всех, кого пока что не коснулось пробужденное лихо, остался правитель, и Чонвон намерен подняться в самый дворец, чтобы проверить, жив ли он; а если жив — помочь переступить черту отправки на тот свет. Ничего, если рискует собственной безопасностью: раз добился всего, чего хотел, для Вона теперь не главное самому выжить. Даже если умрёт сегодня — не останется ничего, о чём он сможет жалеть. Король Ли не исключение из тех, с кем он хотел свидеться и поговорить напоследок, так что дорога Вона лежит во дворец, а не за ворота поближе к безопасности, как того для него хочет кочевник. — Когда всё закончится, слышишь, — молвит Нишимура, пока на фоне, за его спиной, снова убивают невинных. Кровь брызгает дальнолётными струями, смешивается с пеплом, а тень от высоты чужого роста падает на лицо, не давая всего этого рассмотреть в подробностях. Пока Вон ошарашенно пялится на наёмника снизу вверх, тот закрывает его от особенно жестоких видов, пускай прекрасно знает, что Ян не из робкого десятка и кровью его не напугаешь. Но рядом с ним сам головорез становится из таких. Чутких. Словно боится упустить его драгоценное внимание и забыть, какой ощущается кожа матийца, Нишимура укладывает обе ладони на его щёки, чтобы чуть-чуть приподнять его голову и молчаливо попросить поднять на себя ещё и столь полюбившиеся глаза, —…мы поедем домой вместе, Чонвон, — уверенно молвит кочевник, смотря в самую душу с нотками убеждения. Убеждая его и себя. Настаивает. — Все в моих краях знают о тебе, как о герое и самом важном для меня человеке. Я обо всём рассказал. Они будут защищать и стараться ради тебя, даже если меня не окажется рядом, слышишь? — клянётся Рики, чуть сбито дыша от усталости и продолжая сумбурно перебирать морщинки на тонкой коже матийца своими окровавленными пальцами; слава Небу, кровь не его. Оставляет отпечатки, тут же те растирая, словно вбивает в кожу возлюбленного чернила, которые никогда не сотрутся, и шепчет без конца, с той самой никогда не утихающей страстью и нежностью: — Найди ответственных, просто скажи им своё имя, и… — вздыхает Нишимура, но всё же позволяет улыбке победить, выхватив почти всё место на своём лице, пока его черные волосы окончательно припорашивает пеплом, будто бы снегом, — они сделают что угодно. Дождись моего возвращения снова. Ты же видишь, что я научился сдерживать обещания. Рики не хочется даже думать о том, что всё может закончиться как-то по-другому. В ощущении возвышенности любое его прикосновение оставляет за собой странный эффект — Вон плавится и, впервые за столько времени, наконец-то может дать тому странному состоянию, которое уже давно поражало его рядом с Нишимурой, сильно напрягая, название. Рядом с ним Вон несвойственно себе глупеет, что не есть хорошо. Вот и сейчас прежде, чем ответить кочевнику, сильно тормозит, теряя власть над собственной плотью в его руках. Это действует, как гипноз; кто знает, владеет ли этим только Рики или это свойственно всем выходкам из диких народов пустыни. — Вижу, — качая головой и всё-таки позволяя к себе касаться, — но я здесь задержусь, а это значит, — с долгими паузами молвит матиец, надрывно выдыхая, как будто искренне хочет верить в то, что говорит, — встретимся снова, когда всё закончится. На обратном пути из Ёнина? — и обращается уже к Рики. Впервые искреннее, чем мог бы себе позволить. — Хорошо, — кивает ему головорез с широкой, живой и полной энтузиазма улыбкой, повторяя, как мантру, потому что бой только начинается, а все тузы уже у него, — на обратном пути из Ёнина. Так они и прощаются. Временно. Вон недолго провожает его, с трудом уходящего, взглядом, молясь, чтобы тот не оглядывался — не желает чувствовать странное покалывание в области груди, потому сам смотрит ныне не в спину кочевника, которая кажется как никогда уязвимой. А на ноги. Точнее следы, которые те оставляют поверх плотнеющего слоя пепла — большие подошвы, в отпечатках которых могла бы утонуть нога Чонвона; обжигаясь, но не от холода. Вон тянется, чтобы по-дурацки проверить сходство отпечатков, но в конечном счете одергивает себя в миллиметрах от чужих следов и, так и не наступив в них, разворачивается в совершенно другую сторону. Впереди ещё остался путь, который предстоит пройти в одиночестве. Люди, покинувшие свои дома в чём были, вопят от страха и разбегаются кто куда, ибо там, позади — их настигает природа, а впереди поджидает целая армия жестоких варваров. Здесь понимаешь, что умрёшь в любом случае, куда и как быстро ни беги, но тебе даётся ироничный выбор: умереть от руки человека или же от гнева природы; асэйцы для ёнинцев не люди вовсе в сложившихся обстоятельствах. Наслышанному о жестокости варваров, Чонвону неясно, на что они все надеются, но вулкан пугает жителей Ёнина, которых на выходе из города ждут с распростёртыми кинжалами — гораздо сильнее, раз они бегут от гнева природы, а не людей. Ну а пока все бегут от вулкана, Вон идёт к нему. Пепел и дальше сыплется над головой шагающего вверх по улице Чонвона, пока его цепляют плечами взрослые мужчины, женщины, старики, подростки и дети. И каждый новый момент, когда чужие тела передают ему сковывающий их страхом импульс, задевая его плечи, а иногда и целиком врезаясь, он остаётся беспристрастным и лишённым сочувствия. Потому как прекрасно помнит, каково было ему полгода назад. Вон, прислушавшись к мысли о том, что его сёстры всё ещё могут быть в городе, принимает решение ринуться именно в его сторону — в то время, как все бегут в противоположном направлении, минуя его и цепляя плечами; матийцы несутся на скалу покончить с жизнью, а мальчишка, сам того не понимая — чтобы её сохранить. Что сохранить получится только свою собственную тогда он ещё не знал. Тогда он бежал, а сейчас идёт спокойно, пока все летят мимо него. Ничего ли не напоминает? Да… только теперь все вокруг спешат, а он — никуда не торопится. И пока по бокам от него ловят и режут мирных жителей, одного за другим, уверенно идущий вверх по улице, будто он — неуязвимое Божество, Вон наконец-то наслаждается результатами упорного, долгого труда. Своё выстрадал, и с него наконец хватит. — Пожалуйста, помогите найти моего мужа! — срывая горло и едва ли дыша, плачет женщина с младенцем на руках. «Помогите!» — кричит юная матийская девушка, когда её тащат за волосы в какой-то подвал. Вряд ли она готова поверить в то, что это конец; вопрос лишь в том, насколько он окажется болезненным, но всё, чего боится мать — не суметь спасти своё дитя. Она и не сможет. Чонвон ведь тоже когда-то тоже не смог. Он всё это уже видел и слышал. Это нормально. Смерть ни в чём не повинных, мирных, бесгрешных. Войны забирают самое дорогое — так пусть же отдаёт и эта незнакомка, коли жителей острова было некому спасти, а теперь пришёл её черёд, эсэйки, проливать кровавые слёзы. Таким его не разжалобишь. Вон проходит мимо, не обращая на неё внимания. Игнорируя крики и попытки бегства, всю животную панику, что стоит вокруг, он забывает обо всем человеческом в себе — продолжает упрямо идти по склону вверх, решительно сжимая подрагивающие ладони в кулаки, пока люди пролетают мимо него как размытые краски, тщетно пытаясь спастись от вулкана. Они бегут из верхнего города, а он идет к нему, прямо во дворец. Вроде бы это то, чего вполне достаточно, чтобы Вон ощутил то самое удовлетворение, поняв, что ёнинцы наконец-то поменялись местами с матийцами и поняли, каково это… Быть истреблёнными в незнании милостыни. Не спеша смотрит на разрушения, мимо которых проходит, как вдруг на усеянной паникой улице, на которой никто не мог бы к нему обратиться со столь спокойным и несколько меланхоличным голосом, слышит: — Этого ты и хотел? — и сразу же понимает, что так бы с ним некому больше было заговорить. Вон не замирает, чтобы прислушаться, но голос не становится тише, даже когда он отходит, отдаляясь от улицы, на которой тот появился. Понятно: о сожалениях спрашивает горный дух, звучащий в его голове одним голосом, однако больше не являющийся к нему материей. От образа старика до юнца, от юнца до ребёнка, а затем и до полного исчезновения материи? Этот шустрый горный дух буквально везде следует за Воном, сохраняя какой-то личный интерес к каждому его решению. Однако повторно дух приходит не затем, чтобы дать совет, покуда всё своё он уже высказал. Давит на жалость? Ах, если бы. Он скорее считает, что оказался прав. Ныне некогда бывший стариком просто-напросто давит на Вона, чтобы сказать «я же говорил, что так будет — предупреждал тебя о том, что твоё сердце не выдержит тот же час, когда получит то, чего желало», «я был прав», но даже если это правда, до самой смерти… Вон так с этим и не согласится. Так что пусть бросит попытки. — Да, именно этого, — он поджимает губы, стараясь подавить фоновое чувство, чем-то напоминающее собой вину. Часть человека, что по-прежнему в нём жива, взвывает от боли за то, что гибнут обычные, ни в чём не виновные люди. Они лично не развязывали войны, но и не отрицали её. Та часть, которой уже давно всё равно — успокаивается по мере нарастания ужаса на лицах пробегающих мимо. Только вот счастья не чувствует ни одна из них. — Вот видишь, — усмехается дух, — даже морское чудовище не бессердечно. Шаг за шагом на не тяжелеющих ногах, чуть ли не оторванных от земли. Вон будет идти вперёд всем назло. — Не могут чужие страдания принести счастья даже самому несчастливому, — вздыхает дух, когда Чонвон уже совершенно его не слушает. Но ничего страшного: помолодевший в миг старец, которого ныне даже не увидеть глазами, уверен, что мальчишка сам прекрасно знает о главном. Вот, почему голос библиотекаря рассеивается где-то в глубине залитой кровью улицы, когда матиец заходит за поворот. В том, что понимание настигнет Вона быстрее, чем собственная смерть — печально глядящий ему вслед дух прав. И опечалить целый мир так, как он опечалил тебя — окажется мало. Испачкаться в разочаровании можно самостоятельно, но вот отмыться, казалось бы, уже никогда. В глазах Чонвона цель оправдывает средства, но. Вот оно что, оказывается.

***

Щёки продолжает жечь от не успевших просохнуть после диалога с Джэюном слёз, пока Ана слоняется по коридорам, выбивая все закрытые перед ним двери и заглядывая в каждое помещение в поисках Сону. Интуиция подсказывает, что его супруг где-то совсем близко, и сдаться сейчас — худшее, что он может сделать. Будто ещё чуть-чуть, и за любым следующим поворотом окажется его Ким, но. — Замолчи, — в те же секунды отмахивается от Сону Ли, устав слушать его нытьё. — Если ты сейчас же не ляжешь — я сам тебя заставлю. Мальчишка заперт в помещении, до которого уже бывший полководец Анахана вряд ли успеет добраться, пока не стало слишком поздно. В то время, как Пак чувствует наперёд, как сжимает его ладонь в своей и крепко обнимает, прижимая хрупкое тело к себе и гладя его по голове, — Ким и представить себе не может, что его близкий вовсе жив. Потому и сдаётся столь просто, хотя их разделяют жалкие этаж и пара пролётов. К удивлению короля, Сону, после удара по лицу не желающий познать ещё больше грубой силы, слушается и сам медленно садится на покрытый тканью собственной красной юбки кафель, и, физически чувствуя, как от стыда сгорает всё тело и краснеют щёки, подставляет своё тело. Как уже было когда-то. Никто бы на его месте не хотел, чтобы становилось ещё хуже, вот и Ким, даже если не знает, что может быть страшнее ныне происходящего — поддаётся каждому приказу, кроме одного. Пока Хисын спускается вслед за ним на пол, не замолкает, а продолжает навязчиво, тревожно вторить, словно в бреду при лихорадке: — Я… Когда всё закончится… Я же вернусь к моему Сонхуну?.. Единственная причина, почему собственная смерть его больше не пугает — возможность встретиться с возлюбленным, когда страдания покинут тело вместе с жизнью. — Я вернусь к нему?.. Из всего, что может интересовать человека в его ситуации, выходит только нечто такое? Не «можете ли ещё раз подумать и сохранить мне жизнь», не «почему вы так жестоки, даже когда у вас есть выбор сделать все гуманно?», не «что плохого я сделал», а именно вопрос о повторной встрече с тем, кого даже нет в живых. Сону хочет знать, увидит ли любимого после смерти, но для всех присутствующих это слышится как мольбы о возвращении к живому. Не знающий о подробностях, Хисын может наблюдать за тем, как прежде несчастные, заплаканные глаза мальчишки расходятся блеском слёз счастья — при одном упоминании анаханца. Что ж. Это наблюдение короля делает всё ещё хуже. — Вот оно как… — усмехается Ли, подчёркивая: — Это всё, что тебя интересует, Соль-а? Не называйте меня так — в очередной раз тонет на дне глотки. —… Называешь по имени, так ещё и анаханца. Он-то сам хотя бы знает об этом? Спрашивает, знает ли Сонхун о чувствах Сону к нему? Да как такое можно не знать? — Я вернусь к своему Сонхуну или нет? — пусть и знает, что все усугубляет, безвольной куклой лепечет Ким, моля отпустить себя только голосом, но не попытками вырваться — безнадёжно, потому как боится назвать вещи своими именами и признаться в том, что пытается вернуться к своему мужу. В любом из возможных видов — лишь бы к нему. А Хисыну плевать, что он заставляет младшего лечь на кафель, не прикрытый даже коврами; спущенного вниз платья императрицы недостаточно, чтобы смягчить температуру для всего тела, и спину с плечами обжигает морозом сильнее всего. Можно было сделать всё на кровати, но старшему показалось, что незачем вести это жалкое тело в свои покои, да и время, которого остаётся всё меньше, не располагает. Всё равно его скоро не станет — к чему лишние церемонии? Насилие. Раньше Хисын был уверен, что этот этап обряда дастся ему сложнее всего: не сможет взглянуть на Кима вот так, не сможет позволить себе почувствовать вожделение, но теперь… Сомнения окончательно покидают его при одном взгляде на мальчишку и осознании, что все это между ними наяву — словно в его душу проникает некая темная материя и вытесняет собой всякое хоть немного напоминающее собой совесть. И это не просто сравнение — дъявол действительно выбирает короля, а тёмная материя, жаждущая следующей жертвы, довлеет над человеческим телом. Глаза загораются дикими огнями. Как будто от самого Ли остается меньше половины — та сострадательная часть гаснет, когда он протягивает руку к темноте, которую не видит, но чувствует, как силу и власть. Его и Ёнин спасут только они… Те, с кем всегда было проще договориться, чем с Небом. А сущность, решившая выбрать его как свое главное пристанище — никуда и не девалась. От греха незаслуженной жестокости к беззащитному она станет только сильнее. Жаждет этого все сильнее и толкает в омут самого короля, обещая, что в конце всего подарит ему самое желанное. Спасение империи. Ёнина. Его дома. Его родины. Хисын готовился к этому всю жизнь. А на что человек, тогда как по своей натуре жаден любой — не готов, чтобы получить заветное? Хисын стал королем не потому, что способен пойти на это. Хисын готов пойти на это, потому что стал королем. На подобном фоне сложно сказать, что поглотивший мужчину мрак заставляет младшего выглядеть как-то по-другому; Ли всегда замечал его привлекательность, как и все остальные люди, просто до поры до времени не позволял себе так на него смотреть. Сейчас же понимает… Сону и вправду по-блядскисоблазнительному красивый, даже когда не старается — здесь мимо не пройдёт ни один способный испытывать вожделение здоровый мужчина, даже если не заинтересован в мальчиках. Теперь Ли точно убеждается в причинах, по которым в борделе у лисицы было столько клиентов, а во дворце к нему лип кто ни попадя, как на мёд — Хисын едва успевал отбивать их от Кима, и всё, чтобы в итоге самому заполучить, даже того не желая. Понятно ещё и то, почему не сдержался анаханец, наступив на горло принципам своей семьи и страны, и всё лишь затем, чтобы завладеть этим телом. Всё было бы легче, остановись трагедия на одном плотском желании, но больше всего короля злит то, что за ними стояло что-то больше физической близости. Шлюхи такого не заслуживают. Тонкая талия, заметные мурашки на нежной, полупрозрачной коже, которые пошли ни то от холода, ни то от паники. Розовые бусинки сосков на маленькой груди набухают, потому что от чувства напряжения Ким тоже реагирует странно. Все вокруг его предают — даже собственное тело. — Я-я… — едва ли сохраняет способность говорить сквозь пелену слёз, затянувших глаза, Сону, —… увижу его снова?.. Буду вместе… Только с ним? — и пророненные впопыхах, скованные от страха не сильнее, чем освобождённые любовью, все слова Соля напоминают собой сказанные в бреду. Он не может остановиться, повторяет одно и то же. — Только если тебя устроит его компания в загробном мире. Хисын не такой человек. Настоящий Хисын, но. Когда заходишь за грань — теряешь рассудок. После этих слов мужчина, надавливавший на хрупкие плечи, чтобы поскорее уложить младшего на пол, отпускает его лишь за тем, чтобы ослабить свой пояс, стремясь от него избавиться: поскорее начать и поскорее закончить, дабы больше не вспомнить ни о Сону, ни о его прошедшей влюблённости в самого себя, ни про его предательство и разделённое с анаханским непотребьем ложе. Хисын хочет раз и навсегда оставить всё это в прошлом — вместе со всеми своими разочарованиями, заключёнными в лекаря — и прийти к Джэюну. Да, это и есть его желание, те сотни картинок, что темнота рисует ему, выдавая себя не за зло, а за пустоту, которую можно заполнить новым смыслом. Мрачные уголки заполняет силуэт, к которому тянется каждая частичка души. На месте каждой тайной да горькой мечты в закромах своего разума король видит только его. Устремиться бы вместе с ним в лучшее будущее, но перед тем обеспечить сон вулкана на ближайший период собственного правления; как минимум сотню лет. А значит на целую жизнь, если, разумеется, Макхаму устроит не чистое тело Ким Сону. А до тех пор, пока Ли нагонит расплата за свершённые грехи, король уже успеет почить в рыхлой ёнинской земле. Ни то грех, ни то свято — всё, что произойдёт после, не имеет значения. Отвечать за это или в Аду, или в Чистилище… Теперь Хисына интересует только то, что успеет сделать при жизни, пока ему есть, за что бороться — это ли не повод спешить? Каждый человек играет на стороне своего счастья. Зрачки расширяются, наливающиеся переполняющей грани лавиной истерики. Но её Сону сдерживает в немом крике — в середине горла. В этот момент он чувствует, что умирает сам. Кима заставляют избавиться от последних тряпок, хоть как-то прикрывавших его тело, пускай до сих пор он лишь пытался спрятаться за свадебной красной тканью, которую уже с него сняли, и, поскольку лишился последнего шанса себя защитить, пользуются беспомощностью. Мальчик и так сидел на полу, но Хисын, не используя много грубой силы, укладывает его на лопатки обнажённым, видя, что тот больше не сопротивляется. Обращается с поломанной тряпичной куклой так, как она сама изворачивается — а сломанное изнутри поддаётся легко, потому как стержня здесь больше нет. Хисын не стремился ломать морально, нужно было лишь тело, но получил его в уже искорёженном виде. Чувство того, как голая спина прилегает к обжигающе холодному кафельному полу под весом не тех ладоней, которые должны к тебе касаться, отвратительно, но. Раз любимый мёртв, а Кима загнали в тупик, сказав, что сделают это в любом случае — он больше не будет срывать голос. А если бы… Если бы… Грубая сила Хисына превращается в мягкую только из-за Сону. Сама по себе. Если бы мальчишка думал, что Сонхун по-прежнему жив, он бы расцарапал королю всё лицо вне зависимости от того, насколько он обходителен в постели, сломал бы себе и ему пару костей и оставил ногти вонзившимися в кожу, наплевав на боль от их срыва. Бросился бы в омут сопротивления несмотря на то, что маленькие звери редко бывают по-настоящему опасными — стал бы исключением, сам за себя не ручаясь, а поскольку здесь кругом столько наблюдающей за его позором охраны, которая не оставит от него и мокрого места после — тут же бы бросился к окну, перелетев через подоконник. Взлетел бы на толики секунд, почувствовав себя абсурдно свободным в последние минуты жизни, и навсегда бы оборвал её сам, не позволив к себе коснуться, но теперь… Всё, что ему остаётся — это принять свою судьбу, плача по возлюбленному, а не по физической агонии. Ким уговаривает себя не думать о реальности и о том, что произойдёт следующим. Однако к тому времени король уже раздвигает его дрожащие от холода и страха колени. Сколько же унижения и стыда младший испытывает — словно такого не было в кимовом прошлом, а король собирается надругаться над чем-то совершенно невинным. Ещё в Инанне Сону решил, что не будет сторониться близости и влюблённости — он не хотел, чтобы на них с супругом стоял крест из-за каких-то ублюдков, которых не повезло пережить в прошлом, но и это решение было принято только благодаря опыту, который у него был с командующим Анахана. Благодаря этому человеку он знал, что бывает по-другому. Позднее мальчишка мечтал, чтобы старший, пускай не сумеет стать его первым — остался его последним, и хотя бы в этом Сону смог бы сохранить ему верность. Прежде лишь страдавший из-за своего дара, Ким поверил, что наконец-то сможет использовать его по назначению — защищать себя, но. Сила, доставшаяся по рождению, такая странная. Чонвон отдаёт свою кровь в обмен на дар. А чем тогда платит лекарь? Наверное, Сону платит своим счастьем. Потому как он пытается снова и снова, но, как бы нежеланно ни соприкасалась кожа, желаемого эффекта по-прежнему нет — кончики пальцев Соля больше не чернеют и не холодеют, передавая по венам смерть. Одна за другой, незаметные попытки прикоснуться к королю смертью становятся лишь более бесполезным и смехотворными. Сила не работает, когда так сильно нужна, и пока Ким пытается уговорить смерть подействовать, сосредотачиваясь на дыхании, его мечты рушатся вместе с тем, как пространство внутри заполняется одним резким рывком. И без того бывшие прикрытыми глазами жмурятся до белых точек на чёрном фоне, — Боги, Сону видит звёзды, но совершенно не те, о которых мечтал. Ныне он стоит не на ночном балконе с тёплым ветерком, а лежит на кафеле, словно распорот на кресте. Словно с него содрали защитный слой кожи. Это сильно отличается от того положительного опыта, который у него был с Сонхуном — режущая боль от резкого толчка, казалось бы, разрывает изнутри. Ким корчится от боли, тщетно пытаясь выставлять вперёд не разгибающиеся руки, лишь бы создать хоть какое-то пространство, в жалких попытках оттолкнуть от себя тело короля, но вес, с которым тот давит на нечто столь хрупкое, заранее всё переигрывает. В этой позиции уже невозможно ни вывернуться, ни ударить — Ким настолько грубо вжат в пол, что не может даже пошевелить изнывающими бёдрами, на которых наверняка в тот же миг остаются багровые отпечатки, настолько крепко их держат. Нет нужды настолько ограничивать движения, ибо Ким и так никуда не сбежит, но что-то заставляет Хисына довлеть над ним, будто он, по-прежнему будучи человеком, становится кошмаром наяву. Младшего не подготавливают, не стимулируют и никак не предупреждают, и его нагоняет такая дикая режущая боль, словно кто-то рвёт его плоть изнутри с каждым новым движением. У Кима нет шансов, даже если он будет сопротивляться до потери пульса. В его тело входят до самого основания, заставляя жмуриться и ничего не видеть перед собой из-за слёз — отныне вызванных страданиями не только душевными, но и физическими. После того, как увидел тело любимого на площади, Сону верил в то, что хуже уже никогда не будет. Однако теперь все разрушения ещё сильнее чем были до — они неотвратимы. И ничего никогда не исправится. «Остановитесь» «Мне очень больно» «Подождите хотя бы секунду» Сону хочет сказать ему это, но в итоге молчит — за пределы рта не вываливается ни одного внятного звука, кроме хрипа, сходящего в навязчивый рокот. Над собой же он чувствует лишь равнодушие и чуть сбитое дыхание; вряд ли король сам получает удовольствие от процесса. Ким никогда не хотел думать, что вернётся во времена, пережитые в доме господина Гю, но сейчас, после той спокойной жизни, которой он жил почти десять лет — всё видится в разы хуже, чем было тогда. Но смысл останавливаться, когда всё уже происходит? Хисыну на самом деле противно, и он старается смотреть сквозь, представляя на его месте кого-то другого, а Кима пугает то, как в один из моментов, когда подменить лица сознанию всё-таки удаётся — на доли секунд король всё-таки становится нежным. Кого он представляет на месте Сону? Но всё так жгуче несправедливо. Ли Хисын тоже кого-то любит, и всё равно на это идёт. Может быть, даже из-за той самой любви — находит себе оправдание в том, что все ради будущего. Имея возможность бессознательно сравнить всё ныне происходящее с той нежностью, которую Ким получал от другого мужчины — Сону хочет умереть прямо сейчас. Не так давно мальчик надеялся, что его прошлое никогда не повторится, раз он встретил своего истинного и уехал далеко от Ёнина. Но вот, он снова здесь, будто хорошего периода не было, и. Пока его насилуют, Сону думает о Сонхуне. Хисын как назло не позволяет ему перевернуться — руками крепко держит за талию, чтобы не рыпался, оставляя на ней бордовые синяки. В такой позе Сону был только с командующим, ведь принято разворачивать к себе только тех, кого любишь, в то время как шлюх и рабов ставят спиной, от себя отворачивая, чтобы не сталкиваться с ними глазами, как с кем-то низшего ранга. Однако Хисын, даже сказав, что с самого начала его место было в борделе — делает худшее, что мог, оставаясь лицом к лицу, называя по тому имени, по которому звал только Ана, и по старой памяти тело обмануто реагирует, словно путает его с другим человеком. Это так ужасно, но, пока лежит на спине, жмурясь, и чувствует на себе вес второго — руки по привычке хотят потянуться обвить спину, напросившись на объятья. Как будто если закрыть глаза, то можно будет поверить, что… Глупое, глупое тело — не понимает, что к нему касается не тот. Сону заставляет себя замереть, как прокажённого, а сам думает: «Я так хочу обнять тебя, но мои руки сомкнут воздух» «Так что я сделаю вид, что их нет вообще» Того самого, кого можно обнять, всё равно больше нет. Сону сходит с ума. Его крепко держат, вжимая в пол со всей возможной силой. И он не может поверить в то, что когда-то давно об этом мечтал — ему искренне нравился тогда ещё принц, который спас его из борделя, но так ни разу с ним и не переспал. А сейчас Ким готов убить себя за эти мысли — хочет отменить каждое из загаданных на опавшей ромашке желаний, ведь тогда он не ведал о том, что говорит: он думал о Хисыне до встречи с командующим, а потом всё потеряло смысл… Зачем ромашка исполнила старое желание? Хисын сжимает пальцы на талии до фиолетовых синяков, заставляя Кима раз не кричать (коли он такой упёртый), то, всхлипывая, ещё и скрежетать зубами в попытке пережить боль. Прошлому бы Хисыну никогда не было наплевать на то, что он причиняет младшему страдания, но нынешнего будто бы подменили. Когда толчки усиливаются, доставляя ужасное жжение, которое невозможно проконтролировать, Сону плачет взахлёб, однако это не помогает ни разжалить короля, ни заставить его остановиться. Мальчику не верится в то, что всё дошло до этого — Сону казалось, что это лишь угрозы, а Хисын не тот человек, который способен на нечто подобное. Раз короля никак не может разубедить даже жалостный вид и крайняя степень страданий, которые он вынуждает испытывать ни в чём невинную душу… Ли ослеп, только не глазами, а чем-то за ними. Все-таки судьба существует, и мало кто способен против неё побороться. Хисыну отчасти больно думать о том, что он должен касаться к другим людям, помимо Джэюна — но чего не сделаешь ради того, чтобы выиграть счастливое будущее — счастливое для большинства населения Ёнина, а не для себя. Ли потерпит близость и даже недолгий брак с человеком, которого совсем не любит(или может, любил когда-тот очень давно) ради того, чтобы вернуться к своему истинному. Закрывает Сону рот, чтобы прекратил издавать рвущие душу всхлипы, и пусть Хисын чувствует, как по его ладоням текут чужие жгучие слёзы — продолжает двигаться. У Сону больше не остаётся сил даже слабо вырываться, но он продолжает трепыхаться бабочкой с надломанными крыльями, словно его тело не принимает происходящее до конца, пускай уже давно, после смерти Ана — принял разум. Хисын ударяет его по лицу, не позволяя отворачиваться, и крепко сжимает его подбородок, чтобы зафиксировать в одной позиции. Вжимает в щеки подушечки пальцев, заставляя то меняться в унизительной гримасе, и попутно размазывает большим пальцем всю яркую помаду «императрицы». Толстая линия пачкает всю щеку. От вида подобного не сдерживаются даже солдаты — они отворачиваются не из вежливости, а от невыносимости. Пока Сону насилуют, будто тот вовсе не человек — он плачет, весь съеживаясь, но может думать лишь о том, что хочет к своему Сонхуну. Но это его желание невозможно исполнить, — впрочем, как и все остальные. Ли заканчивает внутрь, соблюдая все издержки главного в его жизни ритуала — и старается не смотреть на дрожащее после случившегося тело. Он поправляет свою одежду напоследок, а Сону же не накрывает никакой тканью, позволяя тому остаться в своём позоре как можно дольше — Минхо в строю наблюдал за всем происходящим с самого начала, и продолжает до сих пор, пускай периодически отводит глаза от ужаса всей картины. Мальчишка сломлен, тело осквернено, а душа вынута наружу. А в конце всего этого его просто причешут, красиво разоденут, как вдовствующую императрицу, попляшут под свадебную музыку, если успеют — а затем просто убьют, скинув в вулкан. Судьба Ким Сону, конечно, не завидная. Затягивая последний узел на королевском поясе, полностью одевшийся Ли замечает на руке мальчишки кое-что: Сону прикрывает лицо руками, пытаясь создать для себя хотя бы иллюзию отстранения. Под сползшим бинтом видно, что отрубленные пальцы нисколечко не зажили. Благодаря письму немого раба, в котором тот говорил, что Сону можно не бояться, ведь его сила не работает на тех, кого он любит — Хисын смог провернуть всё без рисков, но. Дело точно только в любви? Растерял ли Ким свою силу целиком, а не только в сторону короля?.. Сону пытается отдышаться, несуразно накрытый брошенной на него одеждой, которую Хисын сам же с себя снял. Голое, измождённое тело, брошенное лежать на холодной плитке, ещё не скоро опомнится после случившегося: мальчишка почти ничего не слышит, не видит из-за опухших глаз и режущей боли внизу живота, и не понимает, что случится с секунды на секунду, а потому никак не может даже попытаться этому помешать. Сону, не успевший опомниться после самого жестокого насилия в его жизни — потому что было от близкого — не успевает ничего сделать, как позади распахиваются двери и слышится: — Ваше величество! — вбегает в помещение один из стражников. — Мы пытались перекрыть входы и выходы, но вражеская армия проникла во дворец! — Вот оно как… — по накатанной отвечает чуть запыхавшийся после случившегося король, продолжающий затягивать свой пояс на праздничных одеяниях покрепче. Значит, у них осталось даже меньше времени, чем Хисын на то рассчитывал. Но ничего — главное он успел завершить, а значит теперь будет не так важно, кто именно отведёт мальчишку на вулкан, коли тот уже помечен королем. Ритуал должен быть зачитан в любом случае, а Ли не может возиться с ним вечно: наступил момент, когда его страна и борющиеся за уцелевшую часть дворца солдаты нуждаются в его руководстве. — Что нам делать с вашим супругом? — Держите его запертым до моего возвращения, — велит Хисын, — а если не вернусь до заката — отведите к вулкану сами: не так важно, кто именно его туда сбросит, раз главное я уже сделал — он считается моим супругом. Дальше вы сами знаете, что делать. А ведь где-то в коридорах, поблизости — Сонхун по-прежнему его ищет.