Однострочники по ЗВ

Когда дверь камеры ползет в сторону, открываясь, генерал Хакс — бывший генерал Хакс, хотя формально он так и не подавал в отставку — сидит на скамье, опустив голову. Он не поднимает взгляда, чтобы посмотреть, кто решил почтить его своим присутствием. Ему не нужно, каким-то особым чутьем он угадывает, как всегда угадывал. — Как тебя пустили? Это запрещено. Рен делает шаг в камеру, дверь со скрежетом закрывается. — Запрещено. Но я попросил м… генерала Органу, и, видимо, ее слово гораздо весомее правил. Хакс наконец поднимает взгляд, через силу, будто боится увидеть. Кайло стоит у двери, и это все тот же Кайло, не в тряпках Сопротивления — Хакс так этого боялся, будто это было бы последней каплей, последним поражением, — а в черной своей робе, волосы спутаны и спадают на покрытое ссадинами лицо. — Суд завтра на рассвете, — говорит Рен, и Хаксу физически неприятно слышать, как вздрагивает его голос в середине фразы. — Отлично. Мне надоело ждать. Чем скорее, тем лучше. Он добавляет в голос как можно больше желчи, но он все равно никогда не мог обмануть Кайло. Хакс чувствует себя дураком, что даже пытался. Поэтому он сдается, протягивает ладонь и криво улыбается, когда чувствует руку в своей руке. Он целуются исступленно, лихорадочно, Хакс задыхается, когда Рен рвет молнию его брюк и добирается до его члена, обхватывая слишком сильно. Хакс ничего не говорит, он едва ли может выдавить хоть слово, потому что воздух в камере будто раскаленный. Он старательно гонит мысли, которые хотя бы включают в себя слово “последний”, но они все равно лезут в голову. В ушах набатом стучит сердце. В последний раз больно, слышится ему, в последний раз, завтра мы будем мертвы. Царапая спину Рена, пока тот, рвано выдыхая ему в шею, вбивает его в жесткую скамью, Хакс понимает, что, наверное, в первый раз жизни ему действительно страшно. В первый и последний раз.