Turns

***

Часть 1

Глава первая: «Смерть»

«То, что является причиной для жизни,

может являться также отличной

причиной для смерти».

Альбер Камю

***

      Какую ценность имеет жизнь, каждый для себя решает сам.       Факт наличия жизни сам по себе бесценен. Новая жизнь, приходящая в этот мир, непорочна и чиста, она несёт в себе свет и обещание чего-то хорошего. Никто не рождается убийцей или же спасителем. Ничья судьба не предопределена свыше кем-то незримым и всемогущим. По прошествии лет каждый свою судьбу лепит сам.       Ценность же каждой отдельной жизни определяется тем, чем человек решает её наполнить: созданием чего-то нового, спасением или же разрушением. Однако, что происходит с твоей душой, когда спасение одной жизни предполагает собой уничтожение другой?       Может ли одна жизнь иметь больше ценности, чем другая?       И кто может решать, кому жить, а кому — умирать? Достоин ли кто-то жить дважды?       В конце концов, гуманно ли это — спасать того, кто спасённым быть не хочет?

***

      Направляя самолёт в воду, Стив понимает — это его последнее задание: дороги назад уже нет, а Смерть, игравшая с ним в догонялки долгие годы, в этот раз таки одержит верх. Не потому, что неотвратима и неизбежна — нет, в этот раз Стив впервые отступает сам.       Он исполнил своё предназначение, поэтому позволяет себе последнюю вольность: самому выбрать свой конец, определив временные рамки собственной жизни.       Смерть всегда казалась ему чем-то страшным, но бесконечно далёким. Для чего-то же он не умер ещё в детстве, хотя причин и возможностей было предостаточно. Теперь он знает, в чём был смысл его жизни, и знает, что он давно утерян — а значит, ценности в собственном существовании больше нет.       Конец уже близок, но Стив не боится, чувствует лишь горькое опустошение, и, вместе с тем, впервые за долгие месяцы тоски…       Облегчение.       Его тело навряд ли найдут, он об этом позаботится, гроб в конце концов опустят в землю пустым, и через некоторое время герой войны станет сказкой, которую рассказывают родители детям перед сном, даже не зная — было ли так на самом деле или же всё это выдумки предыдущих поколений. А уже спустя столетие или даже ещё позже, никто и знать не будет, что жил на свете когда-то суперсолдат.       Однако сегодня для всех он идол — Символ Нации.       Герой, сильный духом, не знающий страха и сомнений, спаситель Америки.       Вот только, война закончится рано или поздно, Стив, в числе многих и более достойных героев, чьи имена, к сожалению, не гремят так громко и вскоре покроются пылью поверх мрамора, приближал конец этой бесполезной, глупой войны, как только мог. А какой толк от героя, когда бои закончатся? Ждать следующей бойни?       Нет уж, увольте.       И раз уж покой ему уж точно не светит даже после победы, Стив обеспечит его себе сам. Прямо через... пару минут вдоль Северного Ледовитого океана.       Титулы, налипшие на него как мухи — в мёд, вызывают одно лишь раздражение и скрип зубов от отчаяния. Какой он, к чёрту, спаситель, если он даже Баки спасти не смог — что уж говорить о напуганных детях-сиротах, трудящихся на заводах наравне со взрослыми, о молодых девушках, оставшихся без любимых, без мужей и отцов.       Кругом, куда ни глянь — сломанные судьбы, разрушенные жизни, семьи, которые больше никогда уже не соберутся за одним столом. Разруха, руины и серый пепел — всё, что осталось от мирного некогда земного шара. И причина всем раздорам всегда одна: люди.       Люди — ни правых, ни виноватых в войне никогда нет: есть лишь победители и проигравшие. Проигравшие подчиняются, прогибаются под более сильных, затаиваются, копят силы для ответного удара, пока историю пишут победители, обеляя себя и очерняя неугодных.       Всё, чего когда-либо хотел Стив Роджерс — мирное небо над головой и возможность любить и быть любимым.       С последним не вышло, зато ради первой части он отдал всё, что у него было. Можно ли его теперь винить в том, что он больше не знает, был ли в своей жизни хоть в чём-то прав? Возможно, его вмешательство принесёт будущим поколениям ещё больше боли, а может — изменит их судьбу к лучшему.       Близость конца, вопреки распространённому мнению, не заставляет жизнь проноситься у вас перед глазами, как цветную киноленту. Она лишь даёт шанс подвести итоги и вынести приговор своей жизни: была она ценной? Прожита зря? Почему? Что я сделал не так?       Что хотел бы изменить, о чём жалеешь, что не заметил, что потерял, а что, наоборот, приобрёл. Провести черту под тысячами запятых, чтобы на последней странице, наконец, поставить последнюю, жирную точку.       Сколько жизней ещё могло бы быть спасено, не реши Стив Роджерс закончить здесь?       Он не мог спасти всех, он всегда это прекрасно знал и отдавал себе в этом отчёт. Но он отчаянно пытался — теперь остаётся только надеяться, что это чего-то да стоит. Зачтётся ли это ему там, где-то, куда он попадёт после смерти?       Был ли во всём этом смысл лично для него? Если для себя кусок он урвать не смог, как не смог схватить свой шанс быть счастливым за руку. Не смог спасти того единственного, кого должен был защищать до самого конца.       Зато он спас сотни других людей. Чьих-то любимых, родных, незаменимых и дорогих. Любая спасённая им жизнь бесценна, даже если спасена напрасно. Он спас сотни, да, — убив при этом тысячи.       Стал ли он убийцей, убивая убийц?       Стал ли он убийцей, если нечаянно спасал тех, кто потом убивал людей?       Стал ли он героем, спасая тех, кто потом безжалостно забирал чужие жизни?       Ответственен ли он за смерти, которые не смог предотвратить?       И, самое главное, станет ли он убийцей, убив самого себя?       Сколько тонн весит тот груз ответственности за вмешательство в чужие судьбы, что лежит на нём? Будет ли после смерти его долг взвешен на Весах Истины, как верили древние египтяне? Достоин ли он Рая или же отправится в Ад, как твердит ему собственная религия?       Где находится эта тонкая грань между душой, достойной спасения и той, что обречена на смерть в муках и посмертие в адском котле?       Перевесили ли эти сотни спасённых жизней одну потерянную? Для Стива — нет. Никогда для него жизнь Баки не будет отмщена и оправдана.       Такую цену он никогда не соглашался платить.       Единственное, что он знает пугающе точно, так это то, что без Баки его счастья не будет — просто не может быть. Его личное счастье упало в ледяную бездну, навсегда оставшись похороненным в снегах и скалах. Разве сможет он когда-либо стать счастливым, если сердце его навечно покрылось коркой льда, упав вместе с тем, к кому было привязано прочными нитями чувств?       Он хочет умереть точно так же, как Баки. И пусть холодные льды навечно свяжут их души.       Может, хотя бы так Стив, наконец, узнает, мучился ли Баки перед смертью. Было ли ему больно, страшно, одиноко? Эти мысли хуже смерти, а Стив, хоть и отчаянный, но, всё же, не всесильный.       Умереть гораздо проще, чем выдержать такую боль.       Зная всё это, он всё равно назначает свидание Пегги, будучи на сто процентов уверенным в том, что никогда на него не явится. Свидания, как и сама жизнь, для него имели смысл только лишь при наличии единственной составляющей, которой не будет рядом уже никогда.       И Пегги понимала это так же чётко, как и он сам, поэтому и согласилась.       Пегги — девушка, которая дорожила каждым моментом рядом с ним, как он сам — с Барнсом; целовала на удачу перед операциями, ждала и целовала гораздо смелее, яростнее — потому что жив, потому что следующего раза у них может не быть.       Она дорожила этим и любила его. И он, наверное, тоже. Не так, как Баки — больно, горько, запретно — нет, он просто любил её как человека.       Как единственную оставшуюся родную душу в водовороте ужасных событий, именуемых коротко: Война. Безжалостная, уносящая самое дорогое и уничтожающая всё на своём пути. Тысячи разрушенных судеб, искалеченных людей, осколков семей, которым никогда больше не суждено быть вместе.       И у них с Пегги могло бы всё получиться. Что-то новое и светлое на пепле старого, сожжённого огнём адских орудий. У них могла бы быть семья, дети — стабильность — о которой мечтают многие в этом ужасном, искалеченном мире. В конце концов, они могли бы быть друг у друга — многим даже этого бывает достаточно...       Но Стив, по природе своей, жадный до настоящих, искренних и глубоких чувств, какие бывают, он уверен, лишь один-единственный раз в жизни.       Могли ли это быть не они? Может ли быть так, что Стив ошибся, приняв желаемое за действительное, и где-то там, месяцы или годы спустя, его ждало то самое «настоящее»?       Он так никогда этого и не узнает — на самом деле, не хочет знать, — да и теперь уже поздно что-либо менять.       Поздно не потому, что спастись из несущейся прямо в ледяную воду летающей машины нельзя — можно, он нашёл бы выход, увидь он в этом хоть каплю смысла, но он не, поэтому спасаться не собирается. Всё, на самом деле, как раз таки идёт по плану, вопреки иллюзии безысходности, которую он пытается для всех, кого он оставил по ту сторону океана, создать.       Всё так, как и должно быть.       Его душа давно мертва, так для чего искалеченной, вывороченной оболочке спасаться? Его план никогда не включал в себя пункт со спасением. Только долгожданное забвение там, где его не смогут найти и вернуть к жизни.       Жизнь для него давно уже не имеет какой-либо ценности и смысла.       Много чего могло бы быть, но уже никогда не будет. Он только зря поселил глупую надежду в них обоих.       Милая Пегги, я ведь совсем не хотел делать тебе больно… Но ты упрямо следовала за мной, зная, видя, во что я превращаюсь без него.       Ты ведь понимаешь, о ком я, не так ли?       Джеймс.       Бьюкенен.       Барнс.       Это имя было для всех остальных, но для Стива, дрожащим на выдохе, выбитым на сердце, самым родным сочетанием звуков было то самое:       Баки...       В последние минуты жизни, закономерно, логично и правильно вспоминается именно он. Только он...        И Стив не гонит, как раньше, эти дорогие сердцу, но причиняющие глухую, застарелую боль где-то под рёбрами, моменты прочь — сейчас можно.       Сейчас, на самом деле, всё, о чём он желает думать — это сержант Джеймс Барнс по кличке «Баки», который всегда, всю его жизнь, ставил Стива и его благополучие на первое место.       Его обольстительная улыбка...       Манящий изгиб губ, который руки то и дело чесались запечатлеть на каждом попадающемся под руку клочке бумаги...       Его взгляд с хитринкой и плескающимися на самом дне чёрных зрачков бесенятами — совсем как у соседского кота, жившего у тётки Барнса...       Всё в нём — каждая частичка, каждая чёрточка.       Весь мир Стива — в нём.       В нём одном — весь Стив, без остатка, без надежды на спасение, без единого шанса на жизнь без.       И он понимает, что нет, не было бы нормальной семьи у него и милой Пегги, потому что он не смог бы такое забыть. Такое не забудешь, не вычеркнешь, не выкинешь из мыслей, как ни старайся — Стив знает, Бог — или любой, кто там за него — видит, он пытался.       Любимых не забывают.       По-настоящему, трепетно, всем сердцем любимых не меняют на других, как старые перчатки на новые.       «Незаменимых не бывает» — пишут в умных книжках и повторяют из-за каждого угла пьянчужки за кружкой пенного в кабаках, каждый месяц поколачивающие жён и детей, и ходящие налево при первой же возможности без малейших угрызений совести.       Да, Стив старомоден и глуп, но одного у него не отнять: он честен.       Перед собой уж точно.       Имея в сердце чувства к одному человеку, он никогда в жизни не посмотрит в сторону другого — такова его природа.       Он толкает штурвал от себя, направляя самолёт в воды Атлантического океана, точно зная: всё это — ради него.       В его честь.       Возможно, и скорее всего, это глупо — отдавать кому-то такую власть над собой: своими мыслями, чувствами, сердцем. Но Баки всегда был единственным источником жизненной силы Стива. Если так разобраться — то кто, кроме него, мог бы это место занять?       Ради него Роджерс забывал про себя, забивал на правила и здравый смысл. Никто не мог его удержать, когда Джеймсу грозила опасность, потому что, в отличие от него, парень вовсе не обладал регенерацией.       Именно поэтому, когда Баки не стало, Стив винил во всём себя и постепенно угасал.       Он нёс ответственность за жизни их обоих, как Барнс нёс ответственность за него, когда он был хилым и щуплым. Он должен был вернуть должок, потратить появившиеся силы на то, чтобы уберечь самое ценное, что когда-либо мог иметь, но сделать этого не смог. Поэтому чувство вины не отпустило бы его до конца жизни, какой бы длинной она ни была.       Оно и не отпустит — будет с ним до конца — просто жизнь его оборвётся раньше, чем кто-либо мог ожидать.       Всё было давно решено — он лишь медленными шагами шёл к закономерному итогу.       Оттягивать не хотелось, в бесконечной череде дней впереди, обеспеченных ему сывороткой, закачанной в кровь, он не видел ни капли смысла.       Ему всё равно, куда он попадёт дальше, как только жизнь в этом теле оборвётся. Каким бы сильным оно ни было — Стив уверен — всплыть на поверхность, оказавшись запертым в ледяных водах, оно точно не сможет, учитывая, что он даже не собирается пытаться.       Он уже всё просчитал.       Главное — приземлить — нет, потопить самолёт там, где его ни за что в жизни не смогут найти и достать.       В Раю или Аду — он бы всё отдал, только бы сказать Баки всего три слова. Не дружески, не в шутку, а всерьёз. И обязательно так, чтобы у обоих задрожали колени и затрепетало сердце, и было бы плевать, что они взрослые мужчины.       Но этого, увы, уже не случится.       Не в этой жизни.       К чему тогда доживать эту, если можно сделать ставку на следующую, если она всё же будет?       Так что, он лишь задерживает дыхание перед тем, как обшивка салона окончательно погрузится под воду, рано или поздно оборвав в его теле жизнь.       Насколько дольше его мозг сможет продержаться перед тем, как наконец умереть? Что его добьёт окончательно: нехватка кислорода или же холод?       Стиву всё равно. Главное — он наконец-то получит желаемое.       Единственное, на что он позволяет себе надеяться — что его душа, если она всё же существует — воссоединится со своей недостающей половиной где-нибудь там, среди бесчисленных звёзд и бесконечно далеких холодных систем, превратившись в пыль или голые атомы, чтобы через миллиарды лет создать нечто новое…