Фамильяр

      С холма постепенно стекали крестьяне. Возле нас не задерживались, но я видел, как окружающие оборачивались, чтобы разглядеть причину неожиданного представления.       Нам тоже пора было уходить. Я потащил Вирру за собой. До самого заката на холме будет сидеть только семья почившего. Уже потом, когда солнце скроется за горизонтом, а Светлые уснут вместе с ним, они тоже присоединятся ко всеобщему празднику. Потому как отменять его никто не собирался. Девицы заботливо разглаживали красные, желтые и синие платья, дети украшали игрушки цветами. Со всех сторон кто-то кого-то приглашал к своему костру.       Я боялся, что не сдержусь и разорву кому-нибудь горло.       Тратить силы на кого-то, кроме некроманта, казалось глупым и неоправданным. Поэтому оставалось лишь сжать зубы и, далеко оставив за спиной совершенно потерянного чучельника, идти к деревне. Хотелось успокоиться, пустить в голову ветер, запах степных трав и высокого неба, чтобы не видеть ничего и никого…       Его — тем более.       — Когда цветет Кровавица, Темным ничего не стоит прибрать к рукам как мудрого мага, так и храброго воина, — бард легко закинул за спину свой инструмент, перевязанный двумя тесемками для удобства. Вот кого я с превеликим удовольствием сбросил бы головой вниз с холма. — Этой ночью я хотел бы искать защиты у света вместе с вами.       Есть фразы и жесты, которые игнорировать нельзя. Так же, как и погребальная песня, они были общими у всех народов в любой части света. Если к тебе обращались заповедными словами, это обеспечивало невидимую, но крепкую связь, за нерушимостью которой следили Боги.       Человек пригласил нас к праздничному костру, выказал доверие, хотел, чтобы жизненная сила каждого из нас питалась от священного огня. Отказаться от подобного означало почти то же, что открыто обвинить человека в пособничестве Темным и повернуться к нему спиной.       Еще нам не хватало заводить здесь врагов.       Вирра тревожно глядела на барда. А я читал ее душу, как открытую книгу, и отголоски чужих эмоций мотыльками бились в груди. Под запекшейся коркой испуга, растерянности и грусти пряталась слепая ярость на всех и каждого. Просто за то, что этой ночью люди будут разжигать костры, славя жизнь, и падать замертво, пожранные болезнью. Казалось, еще чуть-чуть, и корка лопнет, и девчонка накинется на певца с кулаками.       Это была моя роль.       Я едва заметно сжал запястье Вирры. Магичка вздрогнула, опустила голову и ответила так тихо, что даже я едва разобрал:       — Чем больше честных сердец восстанет против ночи, тем ярче вспыхнет огонь. Уверена: ваш костер затмит все прочие. Для нас честью будет провести эту ночь с вами.       Нужно ведь хоть изредка делать все правильно?       Миновав барда, я повел Вирр вслед за непривычно тихой толпой к покосившимся деревянным домикам. Теперь, когда самое худшее уже случилось, можно было смело бросаться в омут, главное, делать это быстро.       Крепкие, привычные к работе крестьяне болели от трех до пяти дней. Сколько могла продержаться магичка вдвое тоньше и слабее любого из них? Проверять никто не собирался. Я поклялся до следующего вечера принести Вирре голову некроманта.       Нарушать клятвы я не любил.       Проблема возникла там, где не ждали. Точнее, помешала очередная деталь, которую я не взял в расчет.       Против меня сыграло то, что всю жизнь я провел в соколином замке далеко в горах и в Орискате, огромном городе, магической столице. И там, и там жилище считалось частью личности, и сложно было найти два одинаково убранных дома. В Орискате даже бедняки могли купить, украсть или вышить какую-нибудь яркую тряпку и занавесить ей окна, передвинуть дичайшим образом мебель, швырнуть на подоконник горшок с прорастающей репкой…       В этом селении все дома были одинаковыми.       Совсем.       Да, в одном доме было двое детей, а в другом — двенадцать, и кровати были шире. Иные жилища прогнили до основания. Другие, словно в насмешку, хвалились новыми крепкими стенами. Но при этом мебель везде была сработана из одного и того же дерева. Печь стояла строго у восточной стены. Редкие игрушки-мотанки и берегини, соломенные лошадки и чучела со слезающей шерстью неопрятной кучей валялись на полу, где обычно и играли дети. Даже узор на ставнях везде был одинаков и изображал извечный сюжет: схватку Светлых с Темными. А болезнью несло ровно от всего и так сильно, что никаких других запахов разобрать я не мог.       Некромант мог зачаровать решительно что угодно из одинакового скудного убранства крестьянских домов.       Вирра следовала за мной, молчаливая и мрачная, и даже не жаловалась на очередную мозоль. Помощи от девчонки не было никакой. Впрочем, это была не совсем правда: только из-за Вирр меня и пускали за порог. Целый день! Право слово, я не собирался испытывать крепость моей спутницы, просто потерял счет времени. След был, и, вне всяких сомнений, очевидный. Не будь все таким одинаковым, я давно нашел бы его. Это простое осознание и гнало меня вперед, не давало остановиться до тех самых пор, пока вокруг деревни не начали зажигаться теплые огоньки костров. Только тогда Вирра решилась меня потревожить.       — Тома, нас ждут.       Хотелось послать дурака-барда с его приглашениями ко всем драконам. Пятна на руках магички становились все заметнее и просматривались даже под ногтями. Но делать этого было категорически нельзя, и я, зашипев, пошел вслед за Виррой через поле, прочь от деревни, туда, где под сенью кривой и неуловимо-печальной рощицы расцветал костерок.       Уже поджидающий нас бард улыбался так широко, будто надеялся, что его радости хватит на троих. Вирра упрямо смотрела под ноги.       Надо признать, бард с товарищами взаправду постарались, дабы их костер выглядел куда внушительнее, чем десятки таких же в округе. Рваное пламя лизало небеса, тянулось отростками к чахлой траве, но натыкалось только на голую, старательно перекопанную землю. Солидная куча веток и поленьев притаилась в некотором отдалении.       Право, не знаю, кто придумал кострами меряться. На моей памяти ритуал должен был объединять людей в опасную мрачную ночь. Сегодня дом не был защитой, и люди сбегались в поле, под защиту огня. Костры служили оплотом для тех, кто боялся, надеждой для отчаявшихся, слитным молчаливым криком с просьбой о помощи. Но у людей давно вошло в привычку портить даже самые светлые традиции, искать в них какую-то призрачную выгоду. Всем почему-то хотелось, чтобы их костер оказался самым высоким и жарким.       Мы сидели на примятой траве под россыпью небесных дорог: я, Вирра и трое певцов.       Возможно, из-за извратившейся традиции единым сердцем мы не были, каждый замкнулся и сидел в обнимку со своеобразным отражением собственной души. Вирра катала в ладонях посох, изредка роняя его на траву. Барды увлеченно настраивали инструменты, покрытые новомодным лаком. Я чистил меч, чтобы создать видимость какой-то деятельности. Это было необходимо: едва только показная работа завершалась, как ко мне пытался прицепиться кто-то из музыкантов. Неудачно: едва услышав осторожный оклик, я старательно скалился в ответ и снова хватался за тряпку, чтобы с удвоенным пылом оттирать с оружия невидимую грязь.       Если верно, что вода точит камень, то я рисковал к утру растереть клинок в пыль.       Две музыкантши-близняшки, цвета волос которых было не разобрать из-за обилия пестрых лент, меня явно побаивались. Уже знакомый покусанный бард, напротив, проявлял чудеса то ли глупости, то ли бесстрашия. Даже рискнул сесть рядом со мной, прямо под тяжёлым взглядом острия двуручника. Словами не передать, насколько мне было все равно. Все неловкие попытки завязать разговор срезались на корню. Ничто не заставило бы меня подать сегодня голос.       — Не будь таким нелюдимым, Тома. Не молчи.       Да, кроме этого.       — Это добром не кончится.       Бард снова расхохотался. Смеялся он заразительно, так, будто видел в жизни что-то неведомое для остальных. Глядя на него, можно было забыть, что, собственно, вызвало смех, и после слепо радоваться чему-то. Может, Вирре такое общество было необходимо. Я отдал бы десять лет жизни, чтобы остаться одному и в тишине.       — Знаешь, все мне было интересно, как же ты выглядишь в человеческом теле, — задумчиво бросил бард и ущипнул струны.       Вирра замерла и даже набрала побольше воздуха, чтобы, в случае чего, спасти певца. Я медленно повернулся к человеку.       — Что?       Очевидная угроза в моём голосе его не напугала. Бард широко улыбнулся.       — Фамильяры могут превращаться в людей. Признаться, я представлял тебя совсем уж неказистым. А ты ничего, с виду довольно крепкий. И с мечом — это когти так меняются?       Почему сразу когти? Вдруг хвост?       Я попытался забыть о болтливом дураке, но его громкий голос настойчиво лез в уши.       — А исцелять ты умеешь?       Разумеется. Излишнюю болтливость несколькими аккуратными движениями.       — А бестелесным можешь стать?       Очень хотел бы. Полезное умение.       Даже Вирра начала хихикать, очнувшись от сонной апатии.       — А почему именно сокол? Это птица свободная, и прислуживать в виде такого фамильяра…       — Да не фамильяр я! — мое терпение оглушительно лопнуло. Я почти слышал, как полетели в разные стороны его стеклянные осколки.       А они сидели и смотрели так сочувствующе, будто я глупость несусветную сморозил. Чтоб их всех.       — Но похож! Следуешь за магом, бережешь её жизнь, обращаешься в животное, слушаешься хозяйку.       — Я-то слушаюсь?!       Вирра подняла голову, и по демонятам в её глазах я понял: сейчас меня подставят.       — Тома, костёр прогорает. Принеси дров.       На лугу царила тишина. Я сверлил магичку взглядом. Барды с интересом пялились на меня.       А делать было нечего. Только выругаться и идти за дровами.       Откуда-то издали доносилась заливистая песнь плохо настроенных инструментов. Сельская молодежь танцевала в поле, вычертив вокруг трёх костров охранный круг, в котором не было ни одного раззявившего пасть цветка Кровавицы. Со всех сторон несло потом, болезнью, гноем и совсем немного — ржаным хлебом. Отчего-то считалось, что нынешней ночью есть можно только его, всё прочее Кровавица могла учуять и отобрать.       На моей родине Цветение Кровавицы не праздновали. Не помню, цвела ли она вообще в давно оставленных горах. Право, я уже почти ничего не помню о тех местах. Полустертые образы не бередят душу и сердце не тревожат до тех пор, пока я сам не потянусь к ним сквозь время.       Отчего-то так было гораздо проще жить. Я не помнил ни одного «родного» праздника, и оттого чужеземные обряды чуждыми не казались. Быть может, я сумел бы забыть обо всём и вместе с Виррой смеяться над тем, как неловко выплясывала девчонка лет тринадцати в сбившемся на сторону венке, что временами мешал бросать восторженные взгляды на кузнеца и вслушиваться в незамысловатые аккорды разноголосых инструментов.       Но слушать песни, смеяться и дышать вольно мешал прочно засевший в мыслях некромант.       Стоило мне углубиться в заросли, как в ногу ткнулось что-то теплое. Тут же я схватился за меч, недоумевая, как можно было упустить чье-то приближение.       А потом медленно убрал руку с оружия. Потому что, глядя влажными грустными глазами, рядом сидела уже знакомая расхворавшаяся собака. За день шерсть ее уполовинилась и теперь виднелась пятнами на худом, покрытом отметинами теле. Вопрос, почему я не учуял ее, отпал сам собой. Зверюга пахла смертью и болезнью, как и все вокруг. А больше — ничем.       — Чего тебе? — негромко поинтересовался я и опустился рядом с собакой на траву. Та склонила узкую голову вбок, словно задумавшись, а затем снова ткнулась мордой в ладонь. — Больно, да?       Собака, к моему крайнему изумлению, заскулила. Не знаю, было ли это как-то связано с моими недавними словами, но по спине пробежал холодок.       — Я тебе ничем помочь не могу. Не умею лечить.       Мне и самому не понравилось, как прозвучала эта фраза. Будто оправдывался.       Дворняга положила голову мне на колени и попыталась было разомкнуть сведенные челюсти. Но, видимо, больно действительно было, потому что собака скоро сдалась. Только заскулила обиженно, зло, бессильно.       Я и сам хотел сейчас скулить так.       — И хозяина тебе жалко.       На этот раз я не спрашивал. Просто знал. Просто чувствовал, не разумом, но подсознанием улавливал исходящую от собаки тоску. Тоска и смерть — они пропитали живое существо насквозь, слились с костями, забрались под кожу, перемешались с отравленной проклятьем кровью.       Ветки, позабытые, лежали на тропинке. Над головой пел погребальную песнь ветер. Собака жалобно поскуливала, словно в попытке повторить его замысловатые аккорды.       Я осторожно зарылся пальцами в свалявшуюся пегую шерсть. Дворняга затихла, ткнулась лобастой головой в ладонь. Отчего-то остро захотелось говорить глупости, гладить медленно умирающее животное так, чтобы хотя бы немного облегчить уход. Сомнительное, скупое участие оборотня в очередной раз сменилось жгучей, как жидкий металл, жалостью. Я догадывался, что собака готова выть от боли, что вынужденная и сильно запоздавшая ласка ничем не помогут… но большее дать дворняге я был не способен, и потому пытался через касание передать то тепло, которого никому и никогда не дарил.       Несколько раз я ловил себя на том, что глажу против шерсти. Что задеваю рукой спешащие тут же лопнуть гнойники. Что ладонь уже взмокла от гноя и сукровицы. Что наверняка делаю дворняге больнее этими неловкими касаниями, а мое: «Не бойся. Все хорошо будет, ты увидишь, увидишь…» больше похоже на злую насмешку. И ненавидел себя за неумение словом и делом показать, что мне действительно жаль, что я бы помог, будь это в моей власти, что отдал бы долгую оборотническую жизнь, чтобы маленький южанин и его собака сегодня сидели у костров, чистым сердечным пламенем насмехаясь над ночью и Тёмными Богами.       Но собака, словно и не замечая боли, неловкости, вечных заминок, замолчала. Перестала биться и скулить, а лишь прижалась ближе к ноге худым боком и закрыла глаза, как ребенок, которому розовая пухленькая кормилица рассказывает на ночь сказку.       Добрую сказку. Только их создает воображение народа. Злые мы пишем собственными делами.       Я и не заметил бы, как она умерла. Если бы не стих ветер. Если бы не придвинулась ночь. Если бы не подняло голову где-то глубоко внутри изничтожающее чувство одиночества.       Той ночью я чувствовал себя этой собакой. Не хотелось ничего решать, никого спасать, рисковать жизнью. Мне нужно, почти физически необходимо было так же прижаться к кому-то, просто чтобы чувствовать, как мерное живое тепло прогоняет ночной холод из костей. Но слезы и кровь, которыми затопили эту многострадальную землю, не давали расслабиться. И снова, как собака, я рвался куда-то в отчаянной надежде спасти людей, которых даже не знал, которые презирают таких, как я.       В степи цвела алая Кровавица. Рыжие теплые огоньки костров лизали темное небо.       На руках оборотня спала беспробудным сном мертвая дворняга, каких даже не хоронят, а просто выбрасывают за плетень.       Меньшее, что я мог сделать — это положить ее рядом с маленьким хозяином. И потому, наплевав на Вирру с ее приказами, на бардов, на Кровавицу и людей, сгрудившихся у костерков, молча взбирался на холм.       Ночь потихоньку переваливалась на тот бок. Обдуваемые всеми ветрами мира, на холме в обнимку лежали мальчик и собака.       Признаться, Вирра, пусть и маг, все же была скептиком. Она совершенно не верила мне позже, когда я рассказывал о том, что, едва только худые руки южанина переместились на потрепанную шерсть его четвероногого друга, сведенная челюсть собаки все же распахнулась. И на землю выпало мокрое, пожеванное и грязное чучело котенка, точнее, то, что от него осталось.       Того котенка, что вечно обнимал южанин, которого тискал вместо игрушки, зарывался в него носом и наверняка клал на ночь рядом, на подушке. Дети, такие впечатлительные и порывистые, они часто относятся к игрушкам так. Девчонка с синими глазами тоже вечно прижимала к щеке и шее чучело одноухого зайца.       А на следующий день заболела.       — Спасибо, — зачем-то выдохнул я и, подняв с земли чучело, размахнулся и метнул его в ближайший костер.       Право, давно у меня не было поводов так злиться. Чтобы хоть немного успокоиться, пришлось вцепиться пальцами в эфес меча. И в очередной раз напомнить себе: голова чучельника окажется перед моей магичкой к следующему закату.