Фамильяр

      Мы не смогли уснуть оба.       Ночь только перевалила за половину, как мальчишка начал кричать.       Вирра выглядела отвратительно, хоть и слышала только громкий, протяжный вопль, который начался без подготовки, на одной высокой ноте, да так и тянулся до сих пор, с каждым часом становясь тише. Я же разобрал куда больше. За стенами ходили люди, специально сняв обувь, дабы не шуметь почем зря. Сдавленно ругались немногочисленные постояльцы. В зале, откуда тянуло плавящимся воском и едой, мигом протрезвели пьянчуги. Гам стоял невообразимый, хотя посетителей можно было по пальцам на одной руке пересчитать. Они увлеченно матерились, ссорились, били посуду, ругали собирающиеся тучи и обсуждали бедра одной из дочерей трактирщика, пытаясь шумом перебить жалобный крик из жилых комнат. Когда южанин кричал уже второй час, один из пьяниц и сам заорал, судя по звукам, захлебываясь то ли в слезах, то ли в пиве, и выскочил на улицу. Под окнами тревожно скулила дворняга, что утром вилась за мальчишкой в конюшне. Кажется, мальчик пустил ее на ночь в зал, но она подняла вой, и животное выкинули за дверь.       Хозяин трактира фальцетом требовал кухарку «заткнуть дармоеда, пока на улицу обоих не выкинул». Уже под утро я разобрал смазанный звук удара — как по поднимающемуся липкому тесту ладонью хлопнули, — и последовавший за ним вопль. Судя по тому, что мальчишка, уже почти сорвавший голос, внезапно впервые за ночь взял ноту еще выше, а нос отчетливо защекотал запах гноя, этот удар начисто содрал струпья. Хорошо если не вместе с кожей.       В пятом часу утра начало светать. Запах в трактире стоял до того отвратительный, что почти все, кто в нем находились, вывалили на улицу. Мне очень хотелось малодушно последовать их примеру, но Вирра вцепилась мне в руку мертвой хваткой и зарыдала.       Надо признать, держалась она очень долго.       Мне не хватило духу даже успокаивать ее.       Мы просто сидели, глядя, как за незастекленным окном вставало розоватое солнце, разводя тучи перед собой тонкими лучами. В трактире распахнули все окна, чтобы выветрить запах мертвечины, и сквозняк гулял по грязной комнате. Почему-то и мне, и Вирре, наверное, тоже, казалось, что схлынувшая ночь заберет с собой все, что мы видели и слышали. И потому, пока дневное светило не подмигнуло, оказавшись точно посередине рамки окна, мы не двигались.       Сейчас Вирра, раздобыв где-то длинный осколок зеркала, заплетала перед ним косы. Я натирал тряпкой абсолютно чистый меч роз.       Иногда я жалел, что маги ошибались, утверждая, что сострадания у нелюдей нет. Насколько было бы проще, окажись это правдой! Я же, как не мог вчера не слушать наполненные болью крики, сегодня оказался не в состоянии выбросить из головы улыбчивого мальчишку-южанина.       Я не любил людей. Не любил магов. Не любил их проблемы, к которым не имел никакого отношения.       Я не мог понять, почему мне так жаль мальчугана.       Меч лежал у меня на коленях и тускло блестел, отражая солнечный свет. Казалось, оружие прислушивалось то ли к мрачным говорам на улице, то ли к моим собственным мыслям. Не скажу, что второй вариант был невероятным. От клинка, выкованного одним из сильнейших магов столетия, можно было ожидать чего угодно. Я искренне пытался думать о своем оружии, которое, кажется, начало признавать во мне хозяина. Но не мог: детский крик звенел в ушах, отражался от полированного металла и вгрызался прямо в подкорку.       — …стоять можешь? — приглушенно донеслось с улицы.       Гарда меча глухо щелкнула о ножны. Я подошел к окну и, скрываясь за створками, выглянул на улицу.       Мальчишка, похудевший, казалось, вдвое против вчерашнего, стоял, пошатываясь, и нервно крутил в руках цветочный венок.       Они украшали деревню перед праздником.       Они собирались праздновать.       Сейчас?..       Я почти обрадовался, найдя, чем занять мысли, и собирался про себя щедро обсыпать руганью род человеческий. Но тут снова наткнулся взглядом на мальчишку и почувствовал, что мне становится дурно.       Маслянистые пятна болезни, что раньше виднелись на его лице, теперь украли все тело и, казалось, двигались под тонкой сухой кожей. Участками располагались струпья и волдыри. Из-за одежды я не мог разглядеть мальчишку целиком, но все же видел, что руки у него словно корой покрылись. Южанин заметно кривился, когда приходилось сгибать и разгибать пальцы, и из новых трещин сочился еще более густой, чем вчера, гной пополам с кровью. От мальца несло жаром. Казалось, он горел изнутри.       Не ко времени вспомнился заживо зажаренный птенец. Я зажмурился.       Даже собака, что вчера ластилась к ногам паренька, теперь держалась в нескольких шагах и скулила, будто опасаясь подойти ближе.       Обычная собака. Дворняга. Туго обтягивающая ребра пегая шкура, черный чувствительный нос с красным бугристым пятном. А умнее людей. Она явно поостереглась бы брать что-то из рук мальчика, в отличие от трактирщика, который с его помощью украшал здание.       Собака и меня заметила первая. Поведя пятнистым носом, она уставилась на окно и заскулила еще громче. Будто можно было чем-то помочь.       Я сжал руками подоконник и замер. Пятно на носу дворняги показалось мне смутно знакомым. Не красное, а, скорее, розоватое, оно маслянисто и влажно поблескивало в лучах солнца.       — Тома?       Я отшатнулся от окна. Надо сказать Вирре, чтобы била меня всякий раз, как начну смеяться над ее познаниями в медицине. Подумать только! Мнил себя оборотнем, разбирающимся в таких вещах. Но почему-то, пытаясь определить хворь, я даже не взял в расчет, что ни одна естественная болезнь не поражала одновременно людей и посевы на их полях, причем именно в таком порядке, да еще и с одинаковыми симптомами.       — Ты в порядке? — магичка выглянула у меня из-под локтя. Волосы уже начали выбиваться из жиденьких косичек, хотя она даже не успела выпустить из рук гребень.       — Мне-то что сделается? — негромко отозвался я и оттащил Вирру от окна.       В воздухе царило напряжение. Казалось, мир готовился к грозе, хотя небо было чистое, и редкие облака обнимали его только на горизонте.       — Не знаю. Но лицо у тебя такое, будто кто-то опять о фамильярах размышлял. — Она пыталась улыбаться и вызвать улыбку у меня. Я был благодарен магичке за это, хотя и понимал, что старается она больше для себя.       Если не хватит сил улыбаться, зарыдаешь.       И она улыбалась.       Я улыбнулся ей в ответ.       — Как будто я не знаю, кого мне благодарить за эти слухи о фамильярах.       — Неправда. Селяне сами видят, — Вирра, вновь выпрямившись у зеркала, завязывала поверх платья плащ. Я видел, как дрожали ее пальцы, девушка вечно упускала тесемки и никак не могла стянуть узел. Ей тоже нужно было отвлечься. Я был не настолько жесток, чтобы не поддержать разговор.       — Что же они видят?       — Птицу, — устало бросила девушка. Казалось, еще немного, и улыбка стекла с нее, как в дождь стекала косметика с лиц бледных чопорных горожанок. Вирр тряхнула головой, одна коса ее распалась, но мысли, кажется, пришли в порядок. Мне бы так. — Ты выглядишь… хищно. Сам погляди.       Еще мне перед зеркалом вертеться не хватало!       Я встал и подошел к девушке. Иногда она приказывала, сама того не замечая. А ослушаться я не мог. Впрочем… Сегодня это почему-то меня почти не трогало.       Из зеркала на меня и вправду глядело создание, в котором человек угадывался с большой натяжкой. Волосы, благо, все еще были волосами, а не перьями, но вместо привычного каштанового цвета они приняли пеструю соколиную расцветку, будто неравномерно выцвели. Мне бросилось в глаза, что пальцы на руках неосознанно держу в скрюченном состоянии, словно готовясь к броску, а ногти, пусть не были черными и загнутыми, все же неуловимо меняли форму. Радужки, которым я так долго пытался придать карий цвет, снова стали насыщенно-желтыми. Отчего-то я был уверен: если сейчас глянуть себе за спину, то можно увидеть, что лопатки выступают этакой пародией крыльев. В лице и походке действительно угадывалось что-то птичье. Я все еще был куда больше похож на человека, чем любой приличный сокол-оборотень, но все же не мог не признать: годами создаваемая маскировка отклеивалась ко всем драконам.       Ветра северные! А я-то гадал, чего это на меня крестьяне пялятся!       — Знаешь, Тома, я понятия не имею, как твой учитель не разглядел в тебе оборотня.       «А я имею, — остро хотелось сказать ей в ответ. — Раньше мне приходилось каждый день, каждую минуту бояться разоблачения. Я не мог думать ни о чем, кроме сосредоточения на цели. Копировал детали человеческой жизни, пытался во всем походить на вас. Занятия с мечом только шли на пользу, учили равновесию… А сейчас ты каждый день испытываешь крепость моего терпения. Я хочу оторвать тебе голову — когда тут думать о внешности?»       А вслух сказал другое.       — Кто знает, что на уме у магов? — я задумчиво глянул в зеркальную глубину. Отражение дрогнуло, поплыло. Глаза защипало, кожа головы зачесалась так, будто я нахватался живности с ковра, пальцы с усилием распрямились. Теперь можно было и на улицу выйти.       — Так лучше, — признала Вирра.       Еще бы.       Я повернулся к магичке и быстро завязал ей плащ. Вирра, заметив, что одна коса расплелась окончательно, взялась за гребень.       — Мы… Снова пойдем по больным?       Голос Вирры впервые дрогнул. Я глянул на девчонку исподлобья. Никогда не понимал людей. То рыдает из-за глупостей, то даже в такой ситуации держится воином. Губы у магички побелели, а взгляд был прикован к моему отражению, словно она надеялась получить поддержку, которую я ей дать не мог.       Пришлось спешно отводить глаза.       — Нет.       — Нет?       — Ты и в первый раз услышала. Выдохни. — Я сел на протестующе скрипнувшую кровать. — Нет нужды снова идти туда.       — Ты понял, что это за болезнь?       — Да.       Вирра задумалась на мгновение. Было в ней одно качество, которое мне очень нравилось, безо всяких «но» или «если только не». Она, хоть и получила, считай, бесплатно, безвольного и послушного помощника, который к тому же куда большее нее знал о магии, все же предпочитала справляться с трудностями сама.       — Я ее знаю?       — Наверняка.       Магичка задумалась. Гребень остался висеть в светлых волосах и глядел деревянной рукояткой, как мне показалось, укоризненно. Я похлопал по кровати рядом с собой, и Вирра села, обняв колени, словно, если сжаться в комок, мысли быстрее бежали по телу.       Обычно наблюдать за ее попытками забавно, но сейчас мне было не до смеха. Я вытащил гребень у девушки из волос и стал быстро плести ей косу. Не хватало еще, чтобы мы тут до вечера торчали, потому что «Я не выйду на улицу лохматая!» и «Если я даже косу не могу заплести, как буду лечить людей?». Подобными глупостями я занимался впервые, но, как и во всяком другом деле, мне достаточно было запомнить чужие действия, дальше тело работало само. Именно поэтому научился основам фехтования куда быстрее, чем самый талантливый человек.       — Перечисли мне симптомы, — решил подсказать я.       — Подкожные высыпания, — сразу среагировала Вирра и даже заулыбалась, будто ожидая похвалы за внимательность.       Еще чего.       — Дальше.       — Еще? — Вирра задумалась. Нет, лекарем ей не быть. И это, наверное, к лучшему. Хватит и того, что она магом считается. — Болеют примерно от трех до пяти дней. Высыпания разрастаются, на местах их возникновения появляются гнойники. Потом они покрываются струпьями. Струпья при движении трескаются, из них течет гной.       — Запах, — подсказал я. Вирра содрогнулась, я чуть было не выронил гребень.       — Да, — подтвердила она. — Будто на кладбище. А пятна чаще всего появляются на руках, у женщин, случается, на шее, а у детей обсыпает даже лицо.       Ничего себе! С легким раздражением подумал, что девчонка заметила то, на что даже я не обратил внимания. Надо проверить это, хотя ясно было, что Вирра права. Хотя вывод, к которому я ее подталкивал, магичка так и не сделала.       — Дальше.       — Несколько дней назад начал гнить урожай, — припомнила Вирр и покатала в ладонях посох. — На нем были точно такие же пятна, потом появились наросты, а затем и овощи, и зерно, и даже трава, которой питаются домашние животные, покрылись жесткой коркой.       Она снова задумалась. Что же, неплохо. Она не забыла ничего, что мог заметить человек. Я решил еще раз подтолкнуть Вирру к нужной мысли.       — Падеж скота.       — Падеж скота, — тут же согласилась девушка и осеклась. Хорошо, что я уже закончил косу, иначе, когда она обернулась, пришлось бы начинать заново. — Стой. Никто ведь не падал.       «Падал», вы только поглядите на нее.       Я терпеливо кивнул и поспешил заверить:       — Все будет.       — Погоди, — перебила меня девушка и отобрала гребень. — Разве может болезнь одинаково действовать на людей, растения и животн…       Теперь уже Вирра оборвала себя на полуслове. Я ободряюще улыбнулся.       — Ты, оказывается, не совсем безнадежна.       Вирра оказалась так поглощена новой мыслью, что даже не ответила на подначку.       — Ты думаешь, деревню прокляли?       Мне оставалось только пожать плечами.       — Проклятье Джике-Гренна, — подтвердил я, уверенный, что до такого уровня Вирра даже с моей помощью не додумается.       — Погоди, — снова попросила магичка. Казалось, она едва поспевала за мыслью. — Так ведь проклятья накладывают маги.       И я даже понял, почему она не поспевала.       — Я рад, что хоть что-то в Академии ты усвоила.       — То есть ты утверждаешь, что где-то в этой деревне был или есть маг, который наслал на селян проклятье этого… Как его…       — Джике-Гренна, — как вообще она могла согласиться кого-то лечить? — Я тебе больше скажу. Это не просто проклятье, а еще и некромантия. Трупный запах от живых — слишком характерная черта, если речь идёт о магии.       — Тома-а, — жалобно протянула Вирра и трогательно обняла посох. Выглядела девушка совершенно несчастной. А нечего браться за то, чего заведомо не можешь сделать. — Я ведь ничего не знаю о некромантии.       — А, по-моему, она очень даже хорошо тебе дается, — буркнул я и тут же получил ощутимый тычок в плечо. Вирра всегда обижалась, когда я напоминал, как она по глупости связала нас проклятием. И нет бы просто меня в камень обратить или такую же болезнь наслать! Она меня своим нечаянно примененным некромантическим заклинанием спасла. Жизнь за жизнь — думаю, на свете мало более глупых и в то же время действенных способов найти себе спутника и стража.       — Ничего мне не дается. — Только не это. — Я понятия не имею, как снимается это проклятье, деревня сгниет, и все будут говорить, что это я ничего не сделала…       — Если умрут все, вряд ли кто-то сможет разнести такие слухи, — заметил я и тут же понял, что снова сказал не то, что нужно. Глаза у Вирры были такими большими, что, казалось, все слезы человечества скопились именно там.       Иногда мне казалось, что, если присмотреться, можно увидеть в ее глазах тени бродящих в уме сомнений. Их было много, точно больше, чем знаний. Наверное, именно поэтому магическая практика девчонке не давалась.       — Не надо было сюда приходить… — последнее слово я не разобрал вовсе. А может, Вирра и не сказала ничего, только губами шевелила, поминая имена Светлых.       Это уже было совсем плохо.       На улице проклятье пожирало селян. Мальчишка-южанин искренне надеялся стать подмастерьем кузнеца. Воздух от сочного цветочного запаха казался сладким. Где-то вдалеке бард настраивал что-то гулко бренчащее и заливисто смеялся.       И в такой-то момент мне возиться с девчонкой? Еще и успокаивать ее?       Вирра негромко, на пробу, всхлипнула и снова затихла, будто примериваясь к произведенному ей звуку. Слез все еще не было, но опыт подсказывал, что это сомнительная отсрочка.       Иногда я просто ненавидел людей, магов, магичек, проклятья и чужие слезы.       — Если ты сейчас не поднимешься, я пойду разбираться с проклятьем сам.       Вирра снова ждала не этого. Как я, наверное, никогда не привыкну к ее изменчивому настроению, так и она, вероятно, не научится даже догадываться, что я скажу в следующий миг. А может, все будет совсем не так? Пусть прожил я не так и много, но все же достаточно, дабы уяснить: с магами ничего нельзя знать наверняка.       — К-как ты с ним разберешься? — Вирра спешно утирала слезы длинным рукавом. — Лекарства… Заклинания…       — …пусть катятся к Темным в пасть!       Я смеялся. Хоть и знал, что нельзя, хоть от трупного запаха тело скручивало, а от щемящей жалости хотелось убежать. Смех вырывался сухими, лающими звуками, будто его разорвали в клочки. Или разбили на осколки, которые теперь царапали горло изнутри.       Вирра плакала. Я смеялся.       И ее страхи потихоньку сходили на нет. Я улавливал это не разумом, но подсознанием, чувствовал, как натянутая между нами эмпатическая цепь переставала прыскать огнем.       — Проклятье Джике-Гренна может снять только тот, кто его наложил. Но, если некроманта убить, чары погибнут тоже.       Меч бледно сверкнул в свете прохладного горького утра. Магичка, как завороженная, глядела на бритвенной заточки сталь, украшенную тремя пышными розами. Я всегда знал, что моего двуручника Вирра побаивалась: меч был чуть ли не с нее размером. Не знаю, сколько раз она представляла, как я убивал этим оружием женщин, детей и стариков, может, сто, а может, тысячу. Сейчас, видимо, настал торжествующий тысяча первый.       — Можешь оставаться здесь, если хочешь, — небрежно бросил я и описал мечом замысловатую дугу. — Постараюсь до следующего заката принести тебе голову некроманта.       — Что?! — так и знал, что это ее проймет. Девчонка, видимо, сама не ожидала, что пары фраз хватит, дабы иссушить слезы и подбросить ее с места. — Ты хочешь… убить его?       — Нет. Попрошу его сковать мне кинжал в пару к мечу. — Вирра была ниже меня на целую голову, хотя наш род завидным ростом никогда не отличался. Пришлось наклоняться к магичке и понижать голос, словно сообщая невесть какую тайну. — Проклятье Джике-Гренна просто так не наложишь. Им нужно пропитать десятки и сотни одинаковых предметов и поместить их в дома тех, кого собираешься проклясть. Пусть я и не волк, но такой след взять смогу. А уж когда найду некроманта… Думаю, непременно нужно будет отрезать ему уши. Уже потом я исполосую его так, что никто и не поймет, человек на него накинулся, или зверь в клочки разорвал.       Магичка смотрела то на меч, то прямо мне в глаза, будто надеясь отыскать подвох. Отвести взгляд было нельзя. Учитель как-то говорил, что в нём можно разглядеть чужую душу. Жестокость и любовь, боль и просьбу о помощи, ненависть и благодарность — душа эта могла быть наполнена чем угодно. Не выдержать чужого взгляда означало практически то же, что признать поражение, сдаться, повернуться спиной…       Сдалась Вирра.       — А ведь ты чудовище, — неуверенно сообщила она.       — Бездушное. Я знаю.       — Нельзя убивать людей, — это прозвучало еще более робко, словно девчонка теряла опору.       Я широко улыбнулся, и ухмылка стали скользнула по тяжелому клинку.       — Чтобы меня остановить, тебе придется выйти отсюда.       Во взгляде, который Вирра кинула на осколок неба за окном, была тревога и терпкая обреченность. Мне придется постараться, чтобы научить ее никогда не отводить взгляда, принимать даже самый дикий вызов и смеяться, стоя в центре пожираемой мором деревни.       Время будет.       Сейчас меня заботил только шастающий по округе некромант.       Тревожным вибрирующим звуком песня четырех струн прорезала прохладный воздух. Я дернулся, спешно возвращая меч в ножны. Инструмент, на котором кто-то выводил долгий всхлипывающий аккорд, был незнаком мне. Но мотив, напетый то ли торжеством Темных, то ли слезами Светлых, вряд ли можно было с чем-то перепутать.       У каждого народца, даже самого малочисленного, были свои свадебные, ритуальные, повивальные песни. Кто-то заводил хвалебные в честь самой мелкой победы. Иные прославляли каждого появившегося на свет ребенка. Слыхал я о речном народце, что заводил длинную оду в тот день, когда лед сходил с водоема. Не хватило бы памяти ста соколов, дабы сохранить в сознании все существующие мелодии, такие несхожие и разнохарактерные.       А погребальная песнь у всех народов едина. Никто уже даже не помнит, как она пришла в мир и где впервые была спета. Но каждый, кто слышал первые ноты, непременно чувствовал, как что-то склизкое ворочалось под сердцем.       В мгновение ока я схватился одной рукой за ненадежный подгнивший подоконник и сиганул вниз. Вирра испугалась запоздало.       — Тома! Второй этаж!       Сердце бешено билось где-то в горле. Казалось, если постараться, можно выплюнуть его на дорогу и растоптать, чтобы не мешало жить неуместными позывами. Дальняя скорбная песня доносилась с обрывками ветра.       Явно напуганная моим молчанием, магичка выглянула из окна. Я отсалютовал ей мечом.       — Обычно это кричат до прыжка.       Повисшая тишина даже мне показалась неловкой. Она оседала на землю вместе с пылью и мешала дышать.       — Все в порядке?       Наивная, наивная девчонка! Я впервые задумался над тем, что она вполне могла заразиться, если долго контактировала с проклятым предметом. Тогда все действительно будет не в порядке.       — Да что мне сделается-то, — с тихим вздохом отозвался я и добавил громче. — Сиди там. Я скоро вернусь.       Надо узнать, по ком плакали струны.       Впрочем, я знал это. Знал, но, тем не менее, спешил за ускользающей надрывной мелодией лишь затем, чтобы увидеть все своими глазами.       Вопреки обыкновению, на улицах селения царило гнетущее запустение. Никто не глядел из створчатых окон. Дети не пытались угробить кошку. Не рыдали крестьянки с натруженными руками над погибшим урожаем. Не возводили крепкие работники подобие карусели у колодца. Я не чувствовал присутствия живых — а может, из-за проклятья люди уже воспринимались мной, как почившие?       В желтоватой пыли лежал венок из подсохших полевых цветов.       Погибших во время мора хоронили в стороне от посевных полей. Я издали заметил покатый холм, где неловко столпились люди с не к месту яркими праздничными одеждами. Подниматься к ним оказалось неожиданно тяжело. Погребальная песня негромко плакала вместе с ветром. Казалось, что они слились и задышали, как одно существо. Вместе запускали прохладные пальцы в волосы, дуэтом пели отходную очередной жертве болезни.       Проклятья, тут же напомнил я себе. Наложенного исподтишка, со всей подлостью, на которую только способно существо бездушное.       Когда нелюдь упрекает кого-то в отсутствии души, это что-то да значит.       Для некроманта это означало только скорое знакомство с моим мечом. Меч, конечно, тоже не раны залечивает. Понятия не имею, сколько живых существ выкашивают магией, а сколько — сталью. Но меч — оружие прямое, понятное, если ты не увидел, как его холодный язык тебя лизнул, значит, ты либо дурак, либо неумеха. Даже если тебя ударили исподтишка, в спину, есть доля секунды, чтобы услышать свист рассекаемого ветра и дыхание клинка.       Сталь всегда предупреждает о своем приближении.       А вот проклятья бьют, откуда не ожидаешь. Их не увидишь, от простой болезни не отличишь, а иногда — даже не остановишь. Я подумал, что будет забавно убить некроманта именно честной сталью за его удар в спину целой деревне. Так, чтобы клинок успел во всей своей насмешливой красоте отразиться в расширенном зрачке.       Я так хотел убить его, что скулы сводило. За подлость, за нападение на безоружных… За то, что я должен был увидеть на вершине холма. За то, к чему готовился, но все равно не смог сдержать дрожь, когда увидел.       Мальчишка-южанин лежал, положив руки под ссохшуюся щеку. Казалось, он слушал склонившегося над ним барда и долгий плач его четырех струн и затаил дыхание от восторга. Затаил так хорошо, что даже я не в силах был его услышать.       Вирре действительно ни к чему было это видеть. Я сомневался, что она выдержит подобное, и проверять не хотел. Впрочем, когда я случайно заметил два медяка, крепко зажатые в покрытой струпьями руке южанина, подумал, что и сам не выдержу.       На меня смотрели. Я поспешно юркнул в толпу и вместе со всеми опустился на теплую землю. Когда провожали дорогого душе человека, каждый старался быть поближе к его последнему ложу. Я видел, что несколько уже знакомых детей растянулись на траве так, что самосев переплетался с отросшими волосами. Что мне не понравилось, так это то, что на холм пришли не только больные, но и здоровые. Все как на ладони — проклинай, сколько душе угодно.       Синеглазая девчонка, которая вчера пыталась узнать, фамильяр ли я, сидела, размазывая слезы и грязь по щекам. Она до неприятного напомнила Вирру, и я отвернулся. То есть, отвернулся бы. Но тут на глаза попалось большое пятно хвори, растекшееся под кожей на щеке и шее девочки.       Вчера она была здорова.       Я точно это помнил.       Здоровее был, наверное, только я сам, да и то из-за иммунитета к большинству человеческих болезней и проклятий.       Бард вырвал из говора струн протяжный крик. Он пощекотал нервы, завибрировал под ребрами, ударил в голову терпкой печалью. Я заозирался под неодобрительные взгляды крестьян. Село было небольшое, вряд ли в нем насчитывалось хотя бы сто дворов. Намедни я обратил внимание, что десяток-другой домов все еще боролись с заразой, упорно не желали допускать до хозяев беду.       А сегодня… Вокруг меня сидели люди, сплошь покрытые разрастающимися маслянистыми пятнами. Лежащая у ног почившего южанина дворняга смотрела на собравшихся немигающим скорбным взглядом. В пегой шерсти появились проплешины, сквозь которые виднелись волдыри и гнойники.       Земля отдавала теплом, и ветер был южный. А я почувствовал пробежавшие по коже мурашки. Когда мое плечо сжала чья-то ладонь, признаться, чуть не вскочил с мечом.       — Ты мог меня и подождать.       Действительно. Это я слушаюсь приказов, а над моей магичкой ничто не властно. Как ни печально, под «ничто» подразумевается и разум тоже.       — А ты могла остаться в трактире.       Вирра судорожно вздохнула, будто ей слишком туго затянули корсет, и опустилась на землю рядом со мной. Глаза у девчонки были красные, но сухие. Может, так и надо? Рыдать, пока тебя видит только практически немой спутник, чтобы после слезы не мешали ясно смотреть на мир?       Впрочем, не думаю, что Вирра волновалась о таком. Глазами, ушами и нюхом был я. Магичке, наверное, оставалось только плакать за двоих. И делать глупости — чтобы у меня не оставалось иного выбора, кроме как действовать по уму.       — Дочка, — негромко позвали сзади.       Знаю, что думать так черно и неправильно, но в первый миг я готов был кинуться на чучельника за то, что он пришел на погребение. Возиться со смертью нужно в отдалении от живых. А коль уж ты посвятил ей себя, не совращай других. Я знавал племена, которые никогда бы не допустили чучельника до церемонии погребения, дабы не увел светлую душу и не запечатал невольно в очередном своем творении.       Вирра оглянулась, отодвигаясь от меня. Я искренне надеялся, что они не начнут точить лясы, по обыкновению. Не здесь. Не сейчас.       — Ох, дочка, — расстроенно проговорил чучельник. Ответной фразы слышно не было. Вирра, конечно, не из тех, кто за словом в карман не лезет. Но не в ее привычках первой обрывать беседу.       Впрочем, мне не было до этого ровно никакого дела.       До тех самых пор, пока слух не защекотали звуки спешных удаляющихся шагов.       Когда-то я по молодости не верил в предчувствие. И теперь смеялся над этим. Не раз это странное шестое чувство спасало мою пернатую голову. Именно оно подбросило меня с места, заставило плюнуть на таинство ритуала и кинуться вслед за магичкой.       — Это что тебе внезапно в голову ударило? — зашипел я, одним движением поймав девчонку за плечи. К нам, тяжело переваливаясь, спешил чучельник.       Глаза у Вирры стали загнанные. Она непривычно заломила руки, и этот жест невольно привлек мое внимание.       — Не испытывай мое терпение. — Вирра упрямо помотала головой и сделала еще шаг назад, к деревне.       — Не дави так сильно, — вот уж не ожидал, что чучельник подаст голос! Я кинул на него испепеляющий взгляд, но все же убрал руки с плеч магички.       Что-то происходило, это было очевидно. Чучельник не знал, куда девать глаза, и все лепетал что-то о сожалении. Впервые я видел его таким расстроенным. Вирра на старика и не глядела. Напротив, сверлила взглядом меня. Виноватым. Такое выражение лица я видел у магички всего раз, когда она случайно уронила мой меч в озеро.       Ветра северные, что можно было натворить за десять минут?!       А потом я понял.       Вирра попыталась отдалиться, чучельник уже не бормотал, а булькал, глядя на девушку полными скорби глазами. Я снова поймал магичку, на этот раз — за запястья, и протянул ее руки к себе. На розовой коже ладоней полосами располагались маслянистые пятна.       Чучельник испуганно лепетал, боясь прикасаться к заболевшей. Вирра старательно отводила взгляд, как напакостивший ребенок.       Невольно я встретился глазами со вполне осознанным взглядом пегой дворняги. Повисла тишина, такая плотная, что ее можно было резать ножом. Под пальцами мелко дрожали чужие тонкие руки.       Собака вскинула голову к небу и огласила холм протяжным тоскливым воем.