Tempestas adversa

Вацлав приходил в себя очень медленно, будто надеялся спрятаться куда-то в небытие, ускользнуть, избавить себя от общества человека, которого хотел уничтожить. Терпеливо дожидаясь, пока он окончательно проморгается, Влад поудобнее устроился на стуле напротив, поиграл колючими искрами, блестевшими на пальцах; он всерьез задумывался, не вдарить ли Ваца в шею еще одной, чтобы он пошевеливался живее. Вацлав что-то тихо простонал, окровавленное лицо исказилось. — Первое, что я хочу тебе сказать, — торжественно начал Влад, когда заметил, что взгляд Вацлава прояснился, а сам он оскалился неприятно, — это простой дружеский совет: никогда, никогда, блядь, не недооценивай Яна. Сам же знаешь, что этот человек не так прост, неужели правда думал, что твои шаманские пляски сработают? Вацлав продолжал глядеть на него молча, злобно, беспомощно оскалился. Взгляд его разных глаз метнулся по сторонам, обозревая светлое и просторное помещение — комнату в имении, которое Гвардии отдал Мелех. Он дернулся, напрягся всем телом, но магические путы, прихватившие руки, никак не смог снять. Влад следил за его потугами с вежливым участием, с наслаждением смотрел, как самоуверенная ярость Вацлава сменяется страхом, ясно читаемым в его истерзанном лице. Проиграв, оказавшись в плену у Гвардии, Стшельбицкий как будто постарел, и сразу заметнее стала и седина в рыжеватых волосах, и морщины у глаз. А он ведь всего года на четыре старше… Его было бы жаль, если б Влад не знал этого человека так хорошо, если б не понимал, что план Вацлава сорвался совершенно случайно: из-за одной досадной ошибки в понимании заклинания и незнания Яна… Влад знал, как близко был к гибели, как вся Гвардия лишь чудом выпуталась из этой истории, потому никогда не смог бы простить Стшельбицкого. Заклинание Соломона слишком мощное, и хорошо, если из-за неудачи Вацлава Мелех разочаруется в этой затее. Не вся Гвардия спаслась, не полностью. За Ройса Влад готов был Вацлава растерзать прямо сейчас, хотя и винить его в смерти беса было не совсем уж правильно: внутренне Влад обвинял себя самого в случайной беспомощности, в том, что ему вообще потребовалось спасение — такой ценой… — И что вы теперь со мной сделаете? — пробормотал Вацлав. — Убьете? Казните? Так хватит медлить, бей уже, рази, устроил тут представление… Он повесил голову, окончив не выкриком, как, должно быть, надеялся, а жалким хрипом, болезненным и каким-то стариковским, беспомощным. На изнанке аура его, черно-липкая, как мазутная, шла крупными дырами, ожогами: Мелех отнял дарованную ему силу так просто, что Влад не сразу заметил. Ему страшно было думать, каково вмиг лишиться магии, остаться с собственными огрызками дара, покалеченного и слишком слабого даже по человеческим меркам. Когда сам Вацлав захватил Влада, когда пытал в подвале на Девятом, он тянул время, хохотал, играл, наслаждался победой, издевался, рассказывая, как Гвардия погибнет, рассыпется, рухнет в кровавые воды войны. Влад помнил удары его ботинок по ребрам, помнил саднящую боль от невидимых ран, от надорванной, в злобе растерзанной ауры, помнил и то, как огнем горели связанные запястья. Но сейчас ему не хотелось злиться, не хотелось ненавидеть; он не чувствовал к этому человеку ничего, поняв, что Вацлав сам готов умереть — уйти навсегда, сгинуть в вечной пустоте — и кто знает, что там будет: Тартар, родная Яну Бездна или что-то еще. Вацлав хотел уйти, проиграв, и захотел бы, лишившись цели, даже если бы Влад сейчас лежал трупом на одной из раскуроченных улиц, — и в этой жажде покоя и окончательной смерти он пугающе напоминал Ройса. — Ты все притворяешься, — устало выговаривал Вацлав. — Я ведь знал тебя настоящего там, в Праге, я знал, какая ты… жестокая мразь. Видел, как ты пробиваешься вперед, не останавливаясь ни перед чем. Ты презираешь меня за то, что я пользовался властью Мелеха, упивался ей, но сам когда-то стремился к абсолютной силе. Получил в свои руки город, всю страну!.. Верховный инквизитор Войцек! — Стшельбицкий, ты идиот, — снисходительно заметил Влад. — Я задыхался в этом офисе за отчетами, мечтая только вырваться снова на улицы… А как вырвался, поймал пулю в сердце. Ты мстишь за что-то мертвому человеку, Вац, человеку, который даже не был твоим врагом. Я признаю, что когда-то был тем еще уебком, но — не пытаюсь оправдаться, ты не подумай — ты меня совсем не знал. И сейчас не знаешь. Мы абсолютно чужие люди, которым бы вежливо кивать друг другу на одной улице иногда, а ты непонятно для чего вырастил в себе райские кущи ненависти. — Притворяешься вежливым и хорошим, — прошипел Вац убежденно. — Играешь на публику — они тебя чуть ли не героем считают. Ради чего, а? Ради того, чтобы себе казаться чуть менее пропащим человеком? Ради общей гвардейской идеи — ты, вечный одиночка? Ради мальчишки, который тебя трахает? Всегда знал, что ты та еще сука, Войцек… — Разъяренный его спокойным тоном, Вацлав окрысился окончательно, рвался, пытаясь сбросить магические наручники: — Можешь обманывать всех их, но я знал тебя в Праге, я помню, о чем говорю. Ты, блять, меньше всех этого заслуживаешь: силы, титулов, званий, Гвардии… — Я знаю. Знаю лучше других, — горько усмехнулся Влад. Он сам не знал, ради чего старается быть лучше, чем на самом деле, для чего вцепился в свою человечность, поняв однажды, что она отмирает и адским песком просыпается сквозь пальцы. Просто прошлая жизнь закончилась в темной холодной подворотне в Праге, закончилась совершенно бесчестно, случайно и нелепо: от шальной пули, которую Высший маг способен отбить одним взглядом — но он тогда почему-то не смог. Может быть, понимал, что тонет сам, погибает в этом городе, в Инквизиции, взваленной на плечи новоявленного Верховного. Он тогда решил, что в Аду ему дадут второй шанс; его он хотел прожить как-то иначе, не для себя — ради других, хотел найти себе что-нибудь ценное, ценнее его собственной жизни: Гвардию и Яна. — Ты, я смотрю, хочешь побыстрее умереть, выводишь меня специально, надеешься, искра сорвется, — понял Влад, стряхивая заклинания с рук. — Ясное дело: в бою — оно как-то гораздо почетнее сдохнуть, чем со связанными руками. Пока живи, мучайся, можешь поболтать всякое про меня или про Яна, легче станет… Тебя казнят через пару дней, но это буду точно не я. Тебя ждет суд. Он сам исподлобья изучал ауру Вацлава, и без того пострадавшую от Мелеха, смотрел на явные проплешины, оставленные гораздо раньше, как будто в поеденной молью шубе. Если прищуриться и соскользнуть в боевой транс, можно легко понять, с какой такой молью Стшельбицкого угораздило связаться: Астарте, голодная до чужой силы, пиявкой прицепилась к нему, изрешетила ауру — может, поэтому удалось достать его за ногу заклинанием… Влад бы непременно съязвил что-нибудь в ответ насчет древних демониц, но слова никак не складывались. Яда и так было слишком много. — Кара пока говорит с Мелехом про тебя. Каждый желает снять с тебя голову, даже ненадолго забыли про разногласия насчет Ада и войны… А я вот поболтать захотел. По старой, так сказать, памяти, а то другого случая может не представиться. Ты упрямый баран, Стшельбицкий, не стоило и надеяться, что ты что-то поймешь. — Поговорил? — зло выплюнул Вац. — Теперь выметайся, дай мне хоть накануне смерти побыть спокойно, не сиди тут… над душой… — Да, наверное. Он поднялся неспешно, вышел, не оглядываясь на Стшельбицкого, но прекрасно зная, что он неотрывно сверлит глазами его спину. Дверь затворилась с громким стуком, хоть он этого и не хотел; в коридоре пахло чем-то затхлым. Яна, стоящего чуть в тени, возле шторы у высокого окна, он заметил сразу. Ян был совсем бледный, с запавшими глазами и лохматыми волосами. Они оба не спали всю ночь, несмотря на успокоившийся и притихший город, делающего попытки примирения Мелеха и вызволенную из ловушки Кару; все время в темноте вспоминался Ройс, то, как страшно и внезапно он погиб, вспоминались черные цветы и воображение само дорисовывало им душный кровавый запах. Мучимый дикой бессонницей, Влад долго сверлил взглядом потолок, потом, так и не заснув, в сиянии рассвета шатался по большой комнате, пока Ян, сгорбившись, сидел в старом кресле и пил крепкий кофе. Ройс умер — они совсем ничего не смогли сделать, и осознание это не давало спокойно закрыть глаза и провалиться в сон. — Все слышал? — усмехнулся Влад, подойдя к Яну. — И как он тебя зовет-величает, да? Хочешь, пойдем ударим его немножко? Он улыбнулся, чуть склонил голову, позволяя шутливо, как домашнего пса, почесать за ухом; в прикосновении было что-то очень успокаивающее и теплое, родное. Влад насмотрелся на страшные разные глаза Вацлава сполна, теперь готов был жадно отвлечься на что угодно. — Не пойдем мы никого бить, слишком много чести, — фыркнул Ян растерянно. — И я именно слышал, а не подслушивал, — настойчиво и строго напомнил он. — Я просто… подумал, вдруг что-нибудь пойдет не так, вот и решил побыть рядом. Хотя я колдовать-то толком не умею, — и беспомощно рассмеялся, с надрывом, как тогда, когда Ройса пытался вернуть. Ян теперь, обладая огромной силой, колдовал внезапными яркими вспышками, на сильных эмоциях — во все остальное время казался обычным человеком. Сейчас он стоял, тревожно косился на окно, будто готовился к тому, что на них снова могут напасть, могут сейчас же начать стрелять или бить заклинаниями — и Влад мог бы поклясться, что он в этом случае бросится на пол, а не развернет защитное заклинание… — Знаешь, я подумал, не надо тебе учиться колдовать, если не хочешь, — вдруг сказал Влад. — Я хотел, чтобы ты мог защититься, если надо, но сила Всадника с этим и так, похоже, слишком хорошо справляется, ты ей нужен, и хозяина она станет беречь. Я не хочу, чтобы тебя сделали оружием. Кидали на Мелеха, на Люцифера, на кого-нибудь еще, грудью на амбразуру… Помнишь, что я говорил? Каждый должен выбирать, кем хочет стать, никто не диктует нам, что надо делать и какие роли играть. Ты не маг, не смертоносный Всадник, ты инквизитор, который всегда был самым обычным — и потому сильнее всех Высших магов, ты человек, лейтенант Черной Гвардии… А что про магию… — Вернемся домой, никогда ей не воспользуюсь без весомой причины, — пообещал Ян, и Влад знал, что эта клятва честнее и крепче тех, что давали на крови. — Не мое это… Мое — за преступниками гоняться и отчеты строчить, край и потолок. А на все другие случаи у меня Высший боевой маг есть. Устало рассмеявшись, Влад поглядел в окно, прищурился. Еще и полдень не настал, но он, и так не спавший всю ночь, решил поговорить с Вацлавом. От усталости ли, от еще чего, но ярости он в себе не нашел, только дикую тоску: из-за этого человека они столько горя пережили, а вот он — сломанный, проигравший. Так просто. — Ты на ходу засыпаешь, — подсказал он привалившемуся к стене Яну, нервно расхохотался: — Страшный, как Смерть. — Кто бы говорил, на себя посмотри. — Да мне положено. Соответствую, — он широко улыбнулся. — Все мы слишком устали, а Вац… выгорел он, совсем ничего не осталось. С теми, кто умирал однажды, всегда так: у них либо одержимость, которая заставляет творить что угодно, либо совсем нет цели, ничего нет… У Ройса не было, у него, проигравшего, теперь нет. — Ты когда-то Бога хотел убить, я понимаю, — кивнул Ян. — Готов был сражаться с самим Господом просто из старой обиды. Я смотрел на тебя и думал, что одержимые люди так и выглядят: вдохновенно готовые убеждать в своей правоте. А теперь?.. Он на мгновение покосился испуганно, словно боясь, что Влад неожиданно признается в отсутствии собственного смысла. Что однажды, как и Ройс, решит, что жить ему больше нечем. По контракту хлестнуло паникой. — Давай покажу, — довольно улыбнулся Влад. — Во-он там… Сквозь грязноватое окно был виден запущенный сад и узкая тропинка меж зарослей колючих на вид кустов. Влад аккуратно повернул Яна за плечи так, чтобы в стекле отразилось бледное изможденное лицо. Он понял почти сразу. — Ян?.. — тихо вздохнул Влад. — Знаешь, как клятва у демонов звучит… ну, вроде как вечной верности, которой Кара с Ишимкой клялись?.. «Orfe re tir zehder tis» — «У нас одна душа на двоих». Не слушай Ваца, пусть исходит злобой сколько угодно, он… не понимает ничего. А смысл — вот, пожалуйста. Я готов умереть ради своей семьи. После смерти Ройса было особо холодно, пусто; от Яна разило живым человеческим теплом, и он просто стоял рядом, греясь, рассказывая что-то невпопад, запутываясь, но не отходил ни на шаг и думал только, что эту войну надо обязательно пережить.

***

Кара думала было взять цветы, но сейчас, стоя на разбитой улице, на которой буйно цвело черным, ей самой было смешно от этой мысли. Где-то рядом гремели рабочие, латали на другом конце улицы брусчатку, но Кара совсем не слышала их оживленного шума: она, пошатываясь, брела, по щиколотку утопая в цветах, тихо улыбалась сама себе. Ее разъедали сожаления, что она не была там. Это было странное чувство: она хотела бы попрощаться, сказать что-нибудь, да и вообще — увидеть. Без этого не верилось, никак не укладывалось в голове, что Ройс мог умереть. — Все хорошо? — тронула ее за руку Ишим, заметив, что Кара стоит, сгорбившись, глядя в цветочный узор под ногами, неподвижно и растерянно. — Хотя как все может быть хорошо… — прошептала она. — Мелех откупился золотом и солдатами. Жизнь моего друга оценена в отряд наемников — как щедро! — Кара рассмеялась, затряслась, сжимая кулаки. — Пойдем, я… пойдем куда-нибудь… Она пьяно шаталась, пить хотелось нестерпимо, залить в жгущую глотку хоть что-нибудь, забыть… Долго у нее не было никого, кроме Ройса; Кара помнила долгие дни на границе Ада, засыпанной ярким красным песком. Тогда в Аду слишком заморачивались с тем, чтобы отправлять на круги по грехам, тогда нужно было вести документы, следить, чтобы не вышло никакой ошибки — и этим всем были вынуждены заниматься они с Ройсом. Они работали у врат Ада, следили за порядком. Было много таких привратников, но Кару поставили в пару именно с Ройсом, и это что-то значило. Судьба свела их. — Как я иногда хочу туда вернуться, в то время, когда от нас ничего не зависело, — бормотала Кара, не задумываясь, что ее могут слышать случайные прохожие, а не только бредущая рядом Ишим. — У нас была только пустыня и куча бумажной работы, толпа духов… А теперь за мной армия, и мне надо решать судьбу мира. — Все боятся, — успокоила Ишим, снова хватая ее под руку. — Нет среди нас никого, кто не боялся бы ответственности за чужие жизни… — Я не должна, — огрызнулась Кара резко, цедила слова сквозь зубы: — Не должна бояться. Я должна быть сильнее, лучше себя, чтобы вести за собой кого-нибудь. Она по привычке взваливала все на свои плечи, но сама не заметила, когда ноша стала такой тяжелой, страшной и непривычной. С чего она вообще взяла, что имеет право кем-то распоряжаться и что-то решать — безродная разбойница во главе лишенной всех титулов Гвардии. — Скоро наступление на Четвертый, ради интереса — так Мелех сказал. Посмотреть, можем ли мы сражаться вместе. Не сомневаюсь, что Люцифер теперь собрал там все легионы, — вслух размышляла Кара; война ее никогда не оставляла и не отпускала, не давала подумать о своем, непременно всплывая в памяти сотнями приказов и расчерченных карт. — Возможно, объединенная армия его напугает. Он слишком завяз на Седьмом, пытается отбить заводы Шестого, а тут еще и сражаться сразу со мной и с Мелехом… Он захлебнется. — Ты правда хочешь с Мелехом мира? — с тревогой спросила Ишим. — Я… Мне кажется, нельзя ему верить. Где гарантии, что он не поспешит от нас избавиться, когда победит Люцифера? Ему невыгодно делить Ад, хотя… наверное, нижние круги его не примут, но все равно… Он ведь не стал клясться на крови, что не предаст. Кара ненадолго остановилась у реки, поглядела на оживленное движение лодок, нырявших в мелкие каналы, снующих по каким-то своим законам. Стоило встряхнуть этот город древней магией и бесполезными смертями, как он тут же ожил, превратился в потревоженный муравейник. — Я тоже не клялась, — напомнила она. — Если что, всегда могу развернуться и ткнуть Мелеха ножом под ребра… Никто толком не понимал, почему им понадобился этот ненадежный и хлипкий союз, в который не верили они сами; это все просто из желания не тратить людей — Мелех наверняка сказал бы «солдат», презрительно кривясь при мысли о демонах даже той частью лица, что была видна, — и не сражаться друг с другом лишний раз. Кара слишком ценила каждого своего воина, чтобы встревать в сражение, а Мелех просто видел в этом расточительство. Вместе им выгоднее, это несомненно. — Иногда мне кажется, что на моем месте должен быть кто-то другой, — продолжала размышлять Кара, уже видя впереди гвардейское имение. — Что Ад следовало бы отдать правителю образованному, вдумчивому, правильному… Вельзевулу, к примеру. А я только военачальник, я атаман, вожак, одно только умею — рубить насмерть. Она сцепила зубы; хотелось не только пить беспробудно и долго, но и вволю повыть раненым лесным волком. Несмотря на то, что Ишим шла рядом, держа ее под руку, одиночество необычайно сильно грызло изнутри.

***

Влад выкинул его на Шестой круг, чего Дир совсем не ожидал, но он понимал, что обезумевший от опасности Войцек так пытается уберечь его от беды. Стоило попасться на глаза местным гарнизонам, на Дира тут же накинулись с расспросами, но тот лишь запинался и не мог сказать ничего, кроме того, что придворный маг Мелеха озверел и пошел охотиться на Влада. Узнав, что на Пятом все успокоилось и вспышки магии уже не доносятся оттуда, Дир тут же рванулся обратно в город; до того его, чуть не бьющегося в истерике, удерживала Ист — сама побледневшая, испуганная. Весь Дит замер, вслушиваясь в новости, ползущие с верхнего круга, тревожно шуршал. Требовали тут же выступить на Мелеха; офицеры успокоили волнующихся солдат кое-как, объяснили про нападение предателя-мага. Такова была официальная версия. Все для Дира было туманно, совершенно запутанно, он был пьян без любого алкоголя. Сейчас, сидя в почти пустом баре в Авентисе, он был пьян в стельку. Захлебывался какой-то дешевой горькой дрянью, что готовили из местных водорослей, не видя перед собой ничего. Дир толком не понимал, почему так рвался обратно, словно надеялся, что Ройс, после того как Дира затолкали в спасительный портал, воскрес, вернулся, что что-то произошло, пока он не видел. Но, пройдясь по улицам, вдохнув тинное зловоние каналов, Дир окончательно понял, что бес не вернется. Уже никогда. — Дир, хватит, — пыталась увести его из бара Ист, сама такая же безжизненная — но она их общую потерю переживала в оглушающей трезвости, а Дир топил ее, хотел утопиться сам: не в канале, так хоть в отвратительном местном пойле. Она пыталась выхватить у него бутылку, упрямо тащила из болота; снова оставшись вдвоем, они должны были намертво вцепиться друг в друга, но у Дира пьяно тряслись руки. — Я должен был, должен был… — шептал Дир упрямо, зная, что его слышит одна Ист: бар пуст, только испуганная подруга, названная сестра сидит рядом, под боком, прижимая к себе полупустую бутылку и не отдавая ему. — Мы оба могли бы Влада спасти, нам бежать было одинаково. Я столько хотел быть спасителем, воображал себя мессией, помогал в госпитале, а когда нужно было пожертвовать собой ради кого-то, я не смог! Я не смог, все это было фарс, ложь! А Ройс спас, хотя я знал, как он устал, я знал, что он никогда не был героем, он жизнь ненавидел! Он залпом пил наполненную рюмку, расплескивая на рубаху. Ист ушла куда-то, забрав остатки, не в силах наблюдать его — жалкое зрелище, разбитое, уничтоженное существо. Посмеявшись пьяно над ней, Дир заказал новую бутылку, швырнул на барную стойку россыпь недавно отчеканенных монет с Шестого круга. Демон долго не хотел принимать, смотрел на незнакомый оттиск, но потом сгреб все к себе. Теряя сознание и ощущение собственного тела, Дир продолжал пить; потому, заглушив все чувства, и не смог понять, когда именно на соседний стул села демоница. Села, сбросила капюшон мягкого бархатного плаща, под которым оказались длинные платиновые волосы, смазливое личико, подкрашенные алым хищно изогнутые губы. Астарте. Он узнал ее, несмотря на скудное освещение, но не подумал даже потянуться за револьвером, да и — Дир был честен с собой — не попал бы в таком состоянии ни в кого. — Здравствуй, Дир, — на удивление вежливо приветствовала она. На тихом голосе с трудом удавалось сосредоточиться, он мучительно терялся где-то в глубине ее внимательных глаз. — Не думала, что найду тебя здесь… Она презрительно улыбнулась, обвела взглядом темный бар, изящно двинула плечом. Значит, не случайно она наткнулась на него здесь; он для чего-то понадобился Астарте — шаманке, воображающей себя богиней. Улыбаясь, чуть покачиваясь на стуле и рискуя потерять равновесие, Дир снова завяз в ней глазами. Что бы там ни было, в красоте ей не откажешь: изящная, поразительная женщина — дорогая статуэтка, которую захотел бы заполучить кто угодно. Но, вспомнив произошедшее с Сартом, вспомнив предательство, Дир торопливо перевел взгляд на плещущийся в рюмке алкоголь. — Знаешь, — мягко начала Астарте. — До меня тут дошел некий слух, что Вацлав — этот повернутый маг, которого вы уже захватили, — искал для своего хозяина заклинание, и лишь случайно догадался воспользоваться им против своего врага. Хотел проверить, провести испытание, так сказать. Он искал его для тебя, Дьярвир. Чтобы твой отец, пользуясь своим именем и твоим, по праву крови мог тебе приказывать. Приказать завершить тот заказ Амона, с которого все началось, понимаешь?.. Теперь магия Соломона действует не только на демонов, но и на тех, в ком кровь ангельская и человеческая… — Заклинание не работает, — сухо отмахнулся от нее Дир: он уже слышал эту историю, пересказанную шепотом за спиной у инквизиторов. — Не сработало, потому что Вацлав идиот. Я умею узнавать тайны — и даже я не знаю, что нужно назвать, чтобы сковать вашего… любопытного инквизитора. Вацлаву стоило бы попробовать на Владе, с ним-то все просто, заурядно, я бы сказала. А у тебя какое имя? — протянула она. — Если твой отец скажет «Дьярвир», вонзишь ли ты Каре нож под ребра? Диру казалось, что он трезвел от жути этого разговора. Ян всегда назывался коротким человеческим именем без фамилии — каждый раз, что Дир помнил; он слышал краем уха, что в документах его записано что-то другое, а на самом деле при рождении ему дали третье… Для них он был просто Яном, с легкой руки Влада — «инквизиторством». И правда, где тут истина? Дир носил свое сложное имя в память о матери, сначала — от обиды, а потом — из желания сохранить хоть что-то, что от нее осталось. У него не было ничего, никакой клички, которой можно обмануть заклинание; «Дир» — собственное нелепое преобразование, огрызок, изобретенный маленьким ребенком, не способным выговорить все буквы. В глубине души же он всегда знал и принимал свое полное имя. Неожиданно охватил страх: он был опасен для любого из своих товарищей, одно слово Мелеха — и он сойдет с ума, кинется на Кару, на Ист, на инквизиторов, на Ройса… От последней мысли он взвыл. Дир еще не научился, что беса больше нет, ошибался постоянно, оборачивался, ожидая заметить рядом мрачного Ройса. — И что тебе от меня нужно? — прохрипел он Астарте, когда в очередной раз запил воспоминания о Ройсе. — На твоем месте я бы наоборот убирался как можно скорее: вдруг мне прикажут что-нибудь прямо сейчас, я возьму этот револьвер, и!.. Револьвер утыкался ей прямо в лоб: Астарте сидела слишком близко, но ничуть не сменила своей змеиной улыбки. — Хватит бегать от своего отца, приходи к нему, — хитро улыбнулась она. — Ты подумай, я ведь тоже умею неплохо колдовать, вместе мы как-нибудь сможем решить, как противостоять этому заклинанию, — как искусительница, шептала она, склоняясь ближе, бесстыдно пользуясь тем, что он слишком пьян, чтобы соображать, что она делает. Скользнула горячим дыханием по губам, сладко оскалилась. — Мы нужны друг другу, чтобы выжить, признай это. Я научу тебя, как воспользоваться твоим архангельским наследием. — Дир! Его гневно окликнула Ист, замершая в дверях — все-таки вернулась снова за ним, не смогла оставить загибаться в баре в одиночестве. Свирепо глядя на сидящую подле него демоницу, она из стороны в сторону размахивала хвостом с растрепанной кисточкой, рычала, вздрагивая. Астарте отстранилась медленно, сохраняя достоинство, косо глянула на нее: — А кто эта взволнованная девушка? — Сестра, — выдавил из себя Дир, хотя совсем не хотел ничего говорить. Был пьяно загипнотизирован мягкими движениями, никак не мог оторвать от нее взгляд. — Сестра — это хорошо… — самодовольно промурлыкала Астарте. Она ускользнула, на прощание махнув хвостом и звякнув золотом на нем; ушла, плавно покачивая бедрами. Руки Ист яростно содрали его со стула — теряя равновесие, Дир неразборчиво выругался, зато смотреть вслед Астарте перестал, и за эту встряску был Ист в глубине души благодарен: затягивающая куда-то в омут красота демоницы его пугала. — Что она от тебя хотела? — налетела на него Ист, одновременно разъяренная, смущенная и растерянная. — Да ничего. Ничего, просто привязалась, наверное, хотела посмотреть на сына Мелеха, — пьяно бормотал Дир, никак не отвечал — может, не был в силах говорить вовсе, — но страшная мысль, подсказанная Астарте, мучила: он для отца только удобное оружие, которое тот обернет против Кары в нужный момент.

***

Вацлаву всегда говорили, что он не такой, что он не подходит, что он неправильный. В приходской школе, где он до ноющей в горле боли пел в хоре, святой отец с опаской смотрел ему в глаза, разноцветные и блестящие, как кусочки разбитой мозаики, и осенял его крестным знамением. Шепот преследовал его, шепот крался за ним, как кот на мягких лапах. Будь на его месте кто-то другой, Вацлав тоже сплетничал бы. Несносный рыжий мальчишка — разве есть сомнения, что он отмечен дьяволом? Что-то ныло в нем, глухо и безнадежно, в руке со скрипом сминалась бумага. Его не приняли в семинарию, не объясняли причин, но Вацлав знал, что все очевидно. Стиснутые пальцы объяло пламенем; впервые дар выплеснулся вовне кипучей силой, что сметала все на своем пути… Он должен был стать как отец, как отец его отца, как сотни из его рода, но он был всего лишь поломкой, предателем, который достоин только петли. Он был мальчишкой, мечтавшим, чтобы на него обратили взор. Теперь, много лет спустя, сидя в сырой камере в демонском мире, Вацлав не думал, что кому-то захочется на него смотреть. Привалившись к стене, исчерченной десятками узников до него, Вацлав глядел в пустоту, боль копилась под веками, словно насыпали песка. Молчаливый стражник не обращал на него внимания, а может, боялся приближаться. Когда-то Вацлава порадовала бы эта власть, но сейчас холодное безразличие придавило его, как могильная плита. Темнота молчала, когда он смотрел на нее. Бездна не отзывалась. Вацлав думал о том, как в пыльных залах умудренные рогатые судьи разбирают его дело: пособничество мятежнику Андрамелеху, задумавшему захватить весь Ад, нападение на Черную Гвардию, сотворение заклятий, что ломают саму волю человека, подчиняют душу… Преступлений накопилось немало, но он недостоин был даже того, чтобы обвинители явились на него взглянуть. — Я думал, что увижу иное, — раздался тихий, но холодный голос. — Коварного чародея, который никогда не сдается. Вацлав рывком поднял голову, спутанные рыжие космы упали на лицо. Он не помнил, сколько просидел на жесткой койке, погрузившись в свои мысли и разрозненные воспоминания, но напротив стоял Ян, один из лейтенантов Черной Гвардии. Приближенный командора. Мальчишка был лишь жалкой ступенью его плана. Ступенька выдержала и не проломилась под сапогом. Нечто горело в его светлых глазах — непривычно было глядеть в них после обитания среди чернявых и черноглазых демонов. — Разочарован? — спросил Вацлав и прикусил губу. Он не хотел слышать ответ, не желал снова столкнуться с этим стылым разочарованием. Семья, приходской священник, напарник его, ненавидимый и презираемый взаимно, Андрамелех, а теперь — и этот хрупкий мальчишка, в чьей тени собиралась тьма. Настоящая, холодная Бездна, которой Вацлав коснулся, когда петля голодной змеей обвила шею. Объятия, что губительнее всего. — Я здесь не для того, чтобы насмехаться или радоваться победе. — Тогда зачем ты пришел? Желаешь прочитать проповедь? Отпустить мои грехи перед расстрелом — или что вы мне уготовили? Ян не смотрел на него, как будто его больше интересовали слова на архидемонском, выцарапанные на стене, чем исходящий ядом Вацлав. Разочарованный, тот скривился в ухмылке. Даже взгляда мальчишки он не заслужил. — Мне казалось, что нужно заглянуть в глаза своему страху. Только… это не страх, а ты такой же человек, как мы все, — пожал плечами Ян. Все то же скользкое разочарование выворачивало Вацлава всего наизнанку. — Это всего лишь жалость. Вацлав смотрел на тени Яна, отступившие от решетки, отползшие, далекие. Он чуял силу, что оберегала тонкого мальчишку, но не она говорила с Вацлавом сейчас. Одна выжженная усталость, что остается после войны. Вацлав подошел ближе, хотя ноги ныли, приник к прутьям, прищурился, глядя на Яна — испытывал, издевался. Любой на его месте ударил бы Вацлава по лицу, напал бы, а лучше — распахнул дверь и истязал бы за все беды, что Вацлав им причинил. Ян гвардеец; он власть, он сама Бездна. Но его безучастность тяжело ложилась на плечи Вацлава и дробила кости. — Ты должен ненавидеть меня, — прошипел Вацлав. — Я помогал вашему врагу, я мечтал смотреть, как ваши войска горят, я чуть не сломал твой рассудок!.. Он захлебнулся горькими словами. Этот лихорадочный шепот и правда был… жалок, и Вацлав прикусил язык, только лишь чтобы остановить себя от униженного воя. Выслушав его, Ян с извечной печалью во взгляде покачал головой. — Хуже всего — та тьма, то разочарование, что у тебя внутри, — подсказал он. — Я знаю, каково это: обвинять себя во всех грехах. Мы оба не святые, но знаешь что… я думаю, худшее наказание для такого, как ты, — это оставить наедине со своими мыслями. Вацлав отрывисто рассмеялся, повиснув на решетке. — Ты и правда умелый инквизитор, Ян. Я, можно сказать, в восхищении! Ян пожал плечами, развернулся и ушел. Унес свою Бездну с собой. Вацлав еще стоял, прислушиваясь к звуку его шагов, к скрипам открываемой двери, к ворчанию стражника. Когда он остался в тишине, то пожалел об этом: хотелось выцарапать мысли из своей головы, лишь бы они умолкли. Навсегда. Услышав шаги вновь, Вацлав невольно улыбнулся, чуть не засмеялся. Все-таки Ян оказался более предсказуемым, а может, просто понял, что другого шанса отыграться у него не будет. Вацлав постарался выпрямиться, чтобы хотя бы встретить его с гордостью и изобразить достоинство, которого у него давно уже не было. Он растерял его, ползая на коленях перед Мелехом, чтобы заслужить от него магию, но теперь не было ни магии, ни покровительства, ничего… У Вацлава остался только он сам. К его изумлению, вошедшая фигура не напоминала Яна, она куталась в плащ, скрывавший почти все, но по прорезям и продетым через них рогам Вацлав угадал демона. Что-то екнуло — фигура показалась знакомой, но Вацлав до последнего не верил… Наверняка какой-то случайный демон, гвардеец, которому тоже захотелось отомстить за того убитого беса. Так Вацлав убеждал себя, пока гость не снял капюшон. Шакс выглядел… неплохо. Побыть вдали от Мелеха точно пошло ему на пользу, он больше не выглядел так, как будто не спал несколько ночей, и не шарахался от каждого звука… Впрочем, в тюрьме было темно и тихо, Вацлав оказался единственным заключенным в этом крыле — гвардейцы сами охраняли его, не желая связываться ни с охраной из наемников, ни с преступниками, которых арестовали по приказу Мелеха. Шакс бледно, неловко улыбнулся, и Вацлав узнал эту улыбку. В неровном свете магического огня, плескавшегося в чашах, он увидел ошейник на Шаксе, что сковывал колдовской дар. Вряд ли он был так уж необходим, после жадности Мелеха от Шакса и его магии мало что осталось. — Я думал, они тебя убили, — сказал Вацлав после недолгого молчания. — Теперь ты служишь командору? Он вовсе не собирался винить Шакса: каждый устраивается как может, если он нашел место получше, то пускай. Что угодно лучше, чем Мелех, забавляющийся тем, что перекручивает тебе мозги. Но Шакс аж пошатнулся, когда Вацлав сказал это, и помотал головой: — Нет, я… нечто вроде пленника, мне не позволяют приближаться к делам Гвардии. Я думаю, они хотели попросить за меня выкуп, но Мелех много не даст за такое ничтожество, — Шакс развел руками. Он подошел к решетке ближе, как будто хотел прикоснуться. Глупость, но Шакс иногда вел себя по-детски. Когда все это началось, он потерял брата, потому часто жаловался, что скучает по Амону, по тому, что можно просто побыть рядом, потрепать кого-то по плечу. Вацлав прикосновений дичился, но… какая уже разница, если завтра его убьют. Вот только их разделяла решетка. — Как ты сюда пробрался? — удивился Вацлав. — Я встретился с Яном… мне кажется, он меня понял, — признался Шакс, — попросил, чтобы пропустили попрощаться. У нас мало времени, хотя… не знаю, стражники показались мне понимающими. Просто досмотрели меня, чтобы я не пронес какое-нибудь оружие. Вацлав кивнул. Стража была… сносная. Сначала он думал, что гвардейцы попросту зарежут его втихую, но они рассчитывали на суд и на показную казнь, хотели продемонстрировать, что будет с теми, кто нападает на них. Возможно, попытка впечатлить Мелеха в этом тоже была, ведь раньше Вацлав был его верной собачонкой. Он и сам не знал, как относиться к тому, что из его смерти сделают представление. — Мне не страшно умирать, — сказал Вацлав. — Мне уже приходилось… Хотя мне жаль, что все так глупо вышло. Теперь я их трофей, надо же! Думаю, мне стоит сказать спасибо, что это будет быстрая смерть, Мелех не упустил бы шанса поиздеваться. — Ты жалеешь, что связался с ним? — Не знаю… Жалею, что не понял, как далеко все зашло. Он использует других, я думал, что заслужу его уважение, если повторю магию Соломона, а Мелех просто избавился от меня! — Вацлав стиснул зубы. Он знал, что не должен винить никого, кроме своей жажды мести, и все же ему было обидно. — Как бы там ни было… я рад, что ты был моим другом, — сказал Шакс. Он явно готовился, перестал запинаться и бегать глазами. — Без твоей помощи я давно бы сошел с ума. Да, знаю, что я и так… жалкое существо, не маркиз, а никто… Но ты был единственным, кому я мог довериться. Спасибо, Вацлав, — он улыбнулся, и впервые улыбка не показалась вымученной. И протянул ладонь для последнего рукопожатия.

***

Ранним утром у них не было ровно никакого желания сражаться — это прекрасно читалось по бледным лицам, это виделось в беспокойных и потемневших глазах гвардейских лошадей. Впервые за долгое время битва была им не нужна, наступление не способно было принести ничего, кроме крови, боли и смертей. Они знали, что пригород Четвертого круга эвакуирован и превращен в единый военный лагерь, который только дожидается их, чтобы стиснуть челюсти, раздавить и перемолоть. Холод напомнил Девятый, давил на плечи, хотя и не был, конечно, тем смертоносным и выпивающим все тепло морозом. Ян сидел верхом среди гвардейских офицеров, подле Кары, постоянно хотел оглянуться, поднять голову выше, посмотреть в небо, боясь увидеть там снежные тучи. Как будто они никуда не уходили с начала своего пути. Как будто это все было сном. Он правда оглядывался, но только ненадолго, смотрел на расположившуюся за спиной армию. Прибывшие с Шестого конные гвардейцы с одной стороны, наемные войска Мелеха — с другой. Люцифер, зная, что они рискнут напасть, поставил барьеры, пытался обезопасить круг. Ян сам слышал, как Мелех надменно смеялся: боится, боится объединенной силы своих врагов, старается закрыться. Кара, спокойно стоявшая рядом с надрывно хохочущим Мелехом, понимала гораздо больше него; вся Гвардия больше понимала, и Ян, сильнее остальных чувствующий, сколько погибнет в этом бою, тоже. Неподвластен этот страх смерти — чужой, своих родных, товарищей, братьев по оружию — остался только для Мелеха. Вацлав Стшельбицкий с опущенной головой стоял перед армией, стоял со скованными руками, обезоруженный и полностью безвредный — жалкий. Приговор зачитали быстро, никто не пытался его оспорить. Ян из первых рядов видел его лицо, видел царапины, синяки и ссадины, нанесенные им же — и от этого просыпался не стыд, как он надеялся, а та дикая клокочущая ярость, заставлявшая бить снова и снова. Но он подавлял ее, как подавил вчера, во время их последнего разговора. Вацлав не заслуживал ничего, кроме презрения. Чтобы разорвать магию Люцифера, нужна была кровь, жертва; Вацлав, все время мешавший Гвардии, своей смертью мог бы ей помочь, проложить дорогу на ненужный ей бой. Ян бы выстрелил сам, он хотел отпустить Вацлава, но неожиданно вызвался Дир, сам пошел добровольцем, желая хоть как-то отомстить за Ройса. — Не надо, пусть он, — удержал Яна Влад прошлым вечером. — Он за друга отплатить хочет, а тебе мстить не нужно. Я ведь живой, все хорошо… Они все знали, что это нужно: нужно доказать Мелеху, что Гвардия готова его поддержать и получить в награду собственный кусок мира, нагло вырванный ей у Люцифера; нужно казнить этого человека на глазах у всех, показывая, что станет с теми, кто встанет у Гвардии на пути; нужно было Диру отомстить за Ройса — случайную жертву безумного от зависти и злобы Стшельбицкого. Это все было нужно, но оттого не казалось более правильным и справедливым. Дир запросто поднял винтовку, ничуть не сомневаясь; Ян не видел его лица, только спину, колышимые на ветру белые волосы, но мог догадаться, что он неотрывно смотрит на кажущегося безучастным ко всему Стшельбицкого. Смотрит, не находит в его лице ни капли раскаяния или сожаления, только бессмысленную обреченность. Ту же, что застыла на лице Ройса в последние дни. Дир страшно дрожал — спина, руки, сбивая прицел. Ян сам вздрогнул от холода, повел молчаливую лошадь чуть вбок, ближе к Владу, смотрящему на Вацлава. Они все сейчас были больше зрителями — такими же, как застывшая по ту сторону площади толпа тех, кто еще оставался в городе. Оглянувшись туда, присмотревшись, Ян почти различил Астарте, но она мелькнула лишь на мгновение, а потом тут же скрылась за спинами демонов. Оживленный шепот слышался среди демонов. Когда Ян разбивал лицо Вацлава о стену, все было гораздо проще, и, может, правда стоило там все оборвать, а не превращать неудавшийся триумф Стшельбицкого в неудачный спектакль, который был нужен кому угодно: Мелеху, толпе, ровным рядам солдат, — но никак не Владу с Вацлавом, хотя с самого начала это была их долгая и бессмысленная битва. Может, стоило не послушать Влада тогда… Ян тоскливо смотрел на Дира, никак не способного дернуть спусковой крючок, на Вацлава с мертвым лицом и одинаково пустыми глазами. Яна пугала дикая вспышка ярости, которая настигла его в тот ужасный день, но он отчасти радовался, зная, что она была человеческой, принадлежала не древней силе, покоящейся где-то в груди, а ему самому. Он ненавидел Стшельбицкого, но ненависть это была не та, которой хлестал сам Вацлав, иная: взвешенная, взрослая, но готовая вырваться звериной дракой, чтобы защитить тех, кто ему дорог. Выстрел грохнул неожиданно, спугнув с городской стены белых птиц — они блеснули оперением в темном небе, среди туч, едва прорываемых серым приглушенным светом, а потом затерялись окончательно. Охнул кто-то среди толпы зевак, прокатился долгий вздох. Он смотрел Вацлаву в глаза. Голову вдруг прострелило дикой болью, заставившей в ужасе зажмуриться, застонать, пугая Влада, вскинуть руки к вискам, которые, казалось, сдавили раскаленными тисками. Крик застыл в горле, но в ушах страшным воплем отдавался звон. Что-то было не так, что-то… Но Ян вырвался, постарался забыть, отстраниться от неповоротливой черной силы, что плескалась внутри. Когда Вацлав Стшельбицкий рухнул, боль спала окончательно, затерялась, оборвалась. Влад, отвернулся, тихо прошептал что-то на архидемонском — Ян не различил, не смог перевести. Дир стоял неподвижно, стиснув руки на винтовке, глядя на отца, и казалось, что он сейчас выстрелит снова. Но его увели куда-то, оружие вытащили из его непослушных рук. Магия завыла, напоенная кровью, едва не утащила в глубину боевого транса, но Ян успел упрямо уцепиться за человеческую реальность, не поддаваясь древней силе. Перед ними маги Мелеха разворачивали портал. Яну омерзителен был такой дикий вампиризм, стервятничество… Тело Вацлава так и лежало на земле, нелепое, сломанное — и Ян не узнавал в нем того человека, что едва не уничтожил их. Вацлав Стшельбицкий умер в тот момент, как проиграл, это — лишь затянувшийся фарс. Влад внимательно смотрел на Кару; отсюда, из первых рядов, ее прекрасно было видно: сидела на белом коне рядом с Мелехом. Спина ее была слишком прямой, она постоянно пыталась обернуться и посмотреть им в глаза, но продолжала ждать, когда маги распахнут портал шире. Дир вернулся, пошатываясь, взобрался на лошадь. Он смотрел вокруг и как будто никого не замечал и не узнавал, растерянно оглядывался. Смерть Вацлава ударила его по голове, вытрясла все мысли; Ян был уверен, что он не почувствовал ничего, не смог отомстить… — Капитан Войцек… — тревожно зашептала по амулету Ист откуда-то позади. Яна зацепило случайно, по контракту, но он почувствовал беспокойство демоницы, как свое собственное: видеть уничтоженного и раздавленного Дира было невыносимо. — Да, присмотрю, — согласился Влад тут же. — Так уж сложилось, что я по жизни работаю надзирателем в детском саду для душевнобольных… Он мог паясничать сколько угодно в слабой попытке их развеселить, но Ян уже чувствовал запах крови, слышал неуловимый крик в вое ветра, смотрел на солдат вокруг и даже не хотел приглядываться, чтобы не считать случайно, кто из них выживет, а кому не суждено вернуться из боя. — Мы же проиграем, так зачем? — растерянно спросил он у Влада. Он, хоть и не был Всадником, знал эту страшную истину так же точно, потому улыбался горько и неловко, качая головой. — Проиграем не мы, а Мелех. Он ведет бой, мы — поддержка, — вздохнул Влад. — Уверен, что все гвардейцы тут достаточно умны, чтобы не разбиться об Люцифера. Гвардейцы — та тысяча, которая ездила с Карой с Девятого. Она взяла только их, тоже прекрасно зная, что им не победить так сразу, не исполнить мечту Мелеха. Ян знал большую часть из них если не по сложным демонским именам, мешавшимся в голове, то хотя бы в лицо. — Кара сказала не лезть с магией, у Мелеха куча своих умельцев, пусть они управляются, — указал Влад на магов, как раз заканчивающих заклинание. — Так что в этот раз я просто капитан Войцек. Не зря же ты пытался меня прибить на тренировках, да? Он коснулся рукояти сабли, которую всегда носил, но на памяти Яна в бою почти никогда не пользовался, хотел наверняка выхватить и сверкнуть сталью, но не стал — слишком пристально следили за Гвардией. Покосившись на Дира, они переглянулись, удрученно вздыхая. — Из этой битвы должно вернуться как можно больше гвардейцев, — сказал Влад. — Сражение уже не спасти, но пусть Мелех хотя бы гробит свои силы. А мы просто покажем, что умеем. — Неужели Каре так нужен этот союз? — Ян поглядел на наемников, прищурился. — Мы могли бы разбить их, если бы взялись сами, всерьез, разве нет? — Пусть бьют друг друга с братом. Мы понаблюдаем.

***

Кара всегда знала Четвертый круг как мирный край, в котором ничего никогда не происходило — потому она так редко сюда наведывалась, не способная сидеть без дела… без драки и кровопролития, если называть все своими именами. Она помнила россыпь небольших городков, аккуратные убранные имения, тишину и раскидистые сады; смутно знала, что с титулом Принца Ада, который совсем позабыла в последние месяцы, обрела тут клочок земли и скромный старый домик. Теперь возле какого-то неприметного городка разворачивалась драка — свалка. Солдаты сбивались, ломали строй, отступали и бежали сломя голову, хотя командиры пытались их остановить. В этот раз она оставалась рядом с Мелехом и его штабом, разъезжала по особо безопасным батареям, тоскливо поглядывая туда, где, судя по отзвукам и крикам, носилась разъяренная Гвардия. Оглянувшись на неподвижно глядящего на поле боя Мелеха, Кара презрительно скривилась. Кара привыкла вести своих демонов, а они привыкли, что она едет с ними, так же рискуя погибнуть от случайной пули, и потому они верили в своего командора. Они знали, что она способна не только раздавать приказы, сидя издалека и без раздумий отправляя их на смертный бой. Конечно, отчасти это была показуха, ее окутывали защитные заклинания Влада, поэтому убить Кару оказалось бы значительно труднее… но не невозможно. Войска Мелеха же ни разу не видели его отваги, они не уважали его, а боялись, были верны до тех лишь пор, пока им в руки сыпалось его золото. Не армия, а сборище наемников, выгадывающих верный момент, чтобы отступить; в силах Люцифера, медленно теснивших их, и то было больше единодушия и отваги. Сегодня Кара, скрипя зубами, играла по чужим правилам, потому не вмешивалась. Ее тысячу конных поведут и Влад, и Ян, и Рахаб с Ишим, и многие другие. Кара же разъезжала, присматриваясь к чадящим дымом батареям, к носящимся возле пушек взмыленным солдатам. Самые первые уже были взяты войсками Люцифера — там шло то подлое добивание раненых, которое происходит обычно после штурма. Справа отплевывались короткими вспышками боевых заклинаний маги, гремели пушки, заставляя коня под Карой стричь ушами и тихо рычать — в этом ей виделось неизмеримо глубокое презрение к действиям солдат. Завершив свой объезд и ни разу не столкнувшись с неприятелем, Кара вернулась к Мелеху, с интересом прислушалась к его разговору. Голос в голове звучал громко и звенел стеклом, хотя он обращался даже не к ней; сейчас она, чуть пригнувшись к конской шее, лучше всего понимала, каково пришлось Шаксу. Она видела бесконечных гонцов, скачущих на загнанных лошадях с разных концов поля, все в один голос воющих о бегущих войсках и необходимости срочного подкрепления. С каждой минутой, с каждым ударом сердца, приближающим разгром Мелеха, Каре становилось все интереснее за ним наблюдать: за яростно блестящими глазами, за нахмуренным лицом. К его чести, он не кричал, не орал на подчиненных, сходя с ума, — Кара видела таких среди адских генералов когда-то давно, в прошлой жизни, когда Люцифер выдумал устроить учения. Мелех все еще из последних сил удерживал спокойствие, отсылая кого-то с приказами, перегруппировывал силы. Отсюда движение пехоты на поле казалось муравьиной возней, и Кара подумала, что Мелех, сидя тут, никогда не узнает настоящей войны, не почувствует ничего, не запомнит изувеченные тела — живые и мертвые, черное и красное мясо, когда-то бывшее чьей-то семьей и чьим-то товарищем. Не поймет никогда, ради чего сражаются и умирают в Аду. Вдалеке играла с адской конницей Гвардия. Старый проверенный трюк — отступить и вынудить следом побежавшего врага напороться брюхом на оставленные специально боевые заклинания — сработал снова; потом они гонялись друг за другом, сыпля в разные стороны магией и пулями. Яркие вспышки оттуда привлекали взгляд, Кара улыбалась незаметно среди паникующих генералов Мелеха: она узнавала построение, понимала, что Влад творит, желая замкнуть остатки врага в круг. Лошади шли кругом, безумной каруселью, сбивая солдат Люцифера. Гвардия ринулась в атаку, тесня со всех сторон. Она помнила, как Влад вел их в бой, когда Мелех скомандовал выступать, помнила его горящие глаза, саблю наголо и хищную усмешку, показавшую клыки. Он ненадолго ухватил ее роль, принял ипостась командора — и Гвардия ринулась за ним так же, как и за Карой. Глядя на дымящееся поле, устланное телами, она думала, что и правда может оставить ему Гвардию. Если что-то случится… Мелех говорил все громче, но еще не срывался на дикий отчаянный крик, но Кара ждала этого момента, знала, что он наступит. Он не понимал, почему проигрывает при равных силах, почему солдаты Люцифера теснят его наемников. Может быть, это Кара чему-то научила молодняк в армии Сатаны, это она преподавала им уроки, отвоевывая громадные куски их территории. Сейчас она понимала, что могла стать для них той же непонятной тварью, что и Мелех, выступив на его стороне, понимала, что подвластные ей самой круги могут высказаться против этого ненадежного союза — и будут вправе так судить. Но ей нужно было натравить двоих архангелов друг на друга, подтолкнуть Мелеха на наступление, на которое он не решался все время, пока Гвардия строила свой собственный Ад. Кара желала бы, чтобы они пожрали друг друга, избавив Гвардию от ненужных битв, но оба слишком осторожничали: у Мелеха были еще войска на Пятом, но он никак не посылал их в бой. Знал, что это лучше отложить для более удачной битвы. Злость Мелеха Кара чувствовала, но не могла понять, направлена она на всех вокруг или на нее особенно. Стало боязно — на мгновение. У Мелеха было оружие, было заклинание, найденное Вацлавом, и Дир подле нее. Мальчишка, полупьяный, перепуганный, приполз в имение вчера, сам рассказал Каре все, испуганно вздрагивал, прятал глаза и косился на саблю на ее поясе. Боялся, что она бросится теперь, чтобы избавиться от угрозы, хотя Кара раньше снисходительно улыбалась на рассказы о заказе, об отце, о чем угодно. Дир не знал о том разговоре с Мелехом, не знал, что она назвала его своим собственным сыном, защищая от притязаний архангела… — Командор! — послышался резкий, приказной окрик, какой она нередко слышала от Люцифера. — Пусть ваши маги ударят по вражеской позиции на юго-западе!.. Оттуда уже полчаса как били меткими заклинаниями, уничтожая строй и без того рассыпающейся пехоты. Маги Мелеха, беспорядочно размахивая руками, никак не могли содрать с них защиту. Тут бы пригодился Вацлав, мелькнула ехидная мысль, но он остался бездыханным телом лежать где-то на Пятом круге — она не сомневалась, что его даже не стали хоронить. Пожав плечами, всем своим видом показывая, что запросто сделает это одолжение союзнику, Кара подняла руку к уху, касаясь амулета связи.

***

Взмыленные лошади рычали утробно и страшно, щелкали клыками и уже не бежали, но мрачно рысили, утопая лапами в разрытой окровавленной земле. Конница Люцифера отступила — пожалуй, только ее атаку и получилось отбить: Гвардия налетала как привыкла, яростно кидалась, оставляла глубокие укусы во вражеском строю, чтобы ненадолго ускользнуть, перестроиться, ринуться с новыми силами. Битва кружила голову, хотя Ян и мучился странным чувством боли — не своей, а общей, — как только они въехали на поле, как только построились войска. Он терялся во времени, но битва шла уже слишком долго: солнце медленно ползло к закату. Они ждали нового нападения кавалерии Люцифера, отступив немного, наблюдали издалека. Соваться в котел, в котором варились солдаты обоих архангелов, было самоубийственно и бессмысленно; впрочем, Ян был твердо уверен, что, окажись там их солдаты, легионеры Вельзевула, пехота Гвардии, они бы уже рванулись туда, навстречу смерти, чтобы помочь. Но умирать ради Мелеха никому не хотелось. Солнце тяжело переваливалось к горизонту, битва затухала медленно. Издалека Ян видел, как уверенно наступают войска Люцифера — в этот раз полностью в сознании, не слепо бросающиеся на врага, но подчиняющиеся — если в такой свалке это вообще возможно — своим командирам. Слева разворачивали какое-то заклинание… Влад рядом вздрогнул, потянулся к амулету. Устало глядя на него, Ян ожидал, что их снова дернут в самую гущу боя — все-таки туда, где гибнут в нелепой схватке сотни и тысячи, в глубину их дикой свары. Но Влад успокоил парой командных жестов отряд, хищно уставился на холм, где стояли вражеские маги, развел руки — и Ян мимолетно угадал заклинание по первым жестам, сам этому поразившись. — А как же «просто капитан Войцек»? — ехидно усмехнулся он. Потянулся до хруста костей, поглядел на тот клочок земли, который Влад готовился стереть широким огненным веером. — Кара сказала, надо красиво уйти, — пожал плечами он, движением чуть сбивая плетение заклинания. — Но я все еще капитан Войцек, а ты пререкаешься с командиром, лейтенант. Они тихо рассмеялись — и так дико было перешучиваться, прежде чем спалить кого-то заживо, но эта война перевернула что-то вверх ногами: построила одно, разрушила иное. Оглядываясь чуть назад, Ян замечал немного ожившего, но все еще бледного и молчаливого Дира, Ишим, обтиравшую тряпицей окровавленную саблю, нескольких раненых — упрямо отказались идти на Шестой, перевязались наскоро, клянясь, что это лишь царапины. Они потеряли едва ли несколько десятков, неудачно напоровшись на отряд Люцифера и не успев закрыться магией от выстрелов. Эта смерть еще шуршала в ушах, Ян не мог избавиться от горького привкуса во рту. Печать развернулась над холмом, где стояли маги, оттуда донеслось сильное дрожание изнанки — видно, усиливали защиту, одновременно пытаясь контратаковать. Отовсюду заржали лошади, почувствовав толчок земли под лапами, Влад вывернул левую руку, начал ставить щит. Успокаивая свою бледно-серую лошадь, скалящую пасть, Ян тревожно смотрел на Влада, готовый в любой момент броситься на помощь, но тот только улыбался. С грохотом печать обрушила на магов Люцифера огонь, не успели они окончить заклинание. Вдалеке, пользуясь тем, что в спину больше не летит боевая магия, вспыхивали порталы: Мелех поспешно отступал, бежал на свой круг, и ему оставалось только надеяться, что за ними не последуют войска Люцифера… — Нам тоже пора? — забеспокоилась Ишим, подъезжая ближе. — Влад! — Да, просто хотел насладиться зрелищем. Сейчас все будет… Пока он колдовал, остальные с тревогой глядели на приближающиеся к ним войска Люцифера. Гвардия уже успела обнажить клинки, перетекая в боевое построение и пугая солдат оскалами и блеском стали. — Мы проиграли, а они с Карой радуются, — недоуменно сказала Ишим, растерянно посмотрев на Яна. — Такое сражение — и ради чего оно? Ради чего все жертвы? — Мы не проиграли, у нас весь отряд почти цел, раненых магией на ноги поставим, — убежденно поправил ее Влад. — Проиграл Мелех. — Он вдруг широко усмехнулся. — И сделает какую-нибудь глупость. Может открыть нам дорогу прямиком на Столицу, например. А там — кто знает… Мы все-таки не поклялись, что не ударим в спину. Ишим изумленно оглянулась, ища хоть в ком-то поддержки, надеясь, что Влад пошутил, и ничего такого они делать не станут. Слабо улыбнувшись, Ян пожал плечами. — Это только планы, — успокоил он ее. — Только предположения. Перед ними сияющей стеной стал портал, дохнул холодом.

***

Вацлав был уверен, что должен умереть. И все же открыл глаза. Кто-то тряс его за плечи, яростно шептал, и в сумраке Вацлав увидел Шакса, его бледное лицо и блеск ошейника. Он вдохнул, но тут же закашлялся. Не только из-за боли, растекавшейся в груди, куда ударила пуля белобрысого мальчишки, но и потому что смердело тут, как на скотобойне. Веки едва открывались, будто перемазанные чем-то липким. Вацлав лежал на мягком, стоило пошевелиться, как он ощутил прикосновение… мертвая рука скользнула по его бедру и с влажным звуком упала в черное месиво на дне могилы. Размытая грязь, кровь, плавающая требуха. Шел дождь, и грязная, мутная вода, покрытая кровавой пленкой, начинала подниматься. Вацлав больше не пытался дышать, в конце концов, мертвым это не нужно, но вот избавиться от обоняния он не мог. Хотелось закончить дело и застрелиться, лишь бы не чуять смрад разложения, но у него не было оружия, не было ничего, кроме кучи трупов и отчаявшегося Шакса, который упрашивал его уходить. Глядя в небо, Вацлав все еще лежал. Просыпаться в яме, полной мертвецов, то еще удовольствие. Лучше не просыпаться вовсе. Да и зачем? Его месть не удалась; подобраться к Владу теперь невозможно; никакой поддержки у Вацлава нет, он не нужен Мелеху, он никто. «Оставь меня тут, дай мне просто сгнить, да и все», — прошептал он Шаксу, который с поразительным упорством тянул его из гнилой кучи. Вацлав и сам не знал, зачем взял защитный амулет от Шакса. Тот додумался пронести маленький обломок хрусталя под ошейником, который глушил магию, поэтому его никто не обнаружил. Вацлав спрятал камень под язык, молчал, думал: он выплюнет, если захочет, и все это будет не важно. Он не хотел умирать. Раньше он был сильнее, смог повеситься, сам подобрал петлю. Куда делся тот Вацлав? Даже разочарованный, не желающий жить, он пытался сделать все как надо… а теперь ему просто хотелось остаться в могиле, где ему самое место. И все же… все же он не хотел подводить Шакса, вот что. Ведь Шакс старался, нес ему амулет, хотел спасти. Шакс пережил слишком много горя, чтобы лишать его шанса сделать что-то правильно, спасти чью-то жизнь. — Ты спас мою жизнь, а я спасу тебя! — воскликнул Шакс, теряя терпение. В блеске молний, среди бушующего ливня, он казался прежним, озлобленным маркизом, который шипел и ругался. — Блядские демоны с их блядскими контрактами, — прорычал Вацлав. — Нам нужно убираться отсюда, скорее! — прошипел Шакс. — Зачем? — пожал плечами Вацлав. Шакс встряхнул его и размахнулся, как будто хотел ударить. — Надо же, гвардейцы пробудили в тебе волю к жизни, — пробормотал Вацлав, рассматривая что-то в его тусклых глазах. — Но вот в чем проблема: во мне они ее убили. — Ты всего лишь трус! Он встал, потому что рука вытянула его, шагал, потому что Шакс подставил плечо. В груди было горячо, кровь из раны вытекала толчками, но Вацлав почти не чувствовал это, он смотрел на десятки трупов, которые валялись у него под ногами. Распухшие, одутловатые лица с вытекающими глазами. Может быть, кого-то из них задело в той бойне, которую Вацлав устроил, чтобы добраться до Влада. Может быть, это были преступники, такие же, как он. Шакс подтолкнул его к хлипкой на вид лестнице. Видимо, местные повадились лазать в могилу, куда сваливали всех неугодных, чтобы проверить, не осталось ли у них каких ценностей. В такую погоду Вацлав с Шаксом были тут вдвоем. Они и десятки трупов, как символично. Выбравшись, Вацлав снова повалился в мокрую траву, кровь клокотала в горле. Защитный амулет смягчил удар, обжег язык, разрядившись, но стреляли слишком близко. Слишком больно. Возможно, пуля все еще внутри, он это заслужил. — Пойдем! — снова сказал Шакс. Он заставил подняться и повел Вацлава к промокшим сердитым лошадям, которые ждали в леске поблизости. Ливень яростно лупил по кронам, прикрывшим их от дождя, но Шаксу больше не пришлось надрываться, чтобы перекрикивать рев бури: — Мы можем уехать! Никакой больше войны, никакой власти. Я никогда не смогу быть больше маркизом, кто бы ни победил, не важно, моя жизнь кончена, поэтому я ничего не могу предложить… только жизнь. Вот и все. Я не держу, ты можешь попробовать вернуться к Мелеху, но… — Я лучше утону среди гнили, из которой мы выбрались, — скривился Вацлав. Шакс улыбнулся — слегка обнадеженно. Стоял, цепляясь за седло. — Я знаю, ты хочешь умереть, — быстро сказал Шакс. — Я тоже хотел, но мне не хватало смелости, я мечтал, чтобы кто-то мне помог… и ты оказался рядом. Мне больше не нужна сила, не нужно это все. Мелех все у нас отнял, и мы ничего не сможем ему противопоставить. Но… даже если я никто, я хочу жить так, как я хочу. Я хочу попытаться. — Ты научился ораторскому искусству, пока меня не было? Вацлав с трудом забрался в седло, все тело болело, его тут же перекосило. Кровь пропитывала рубаху, но это было ничего, потому что дождь промочил его всего целиком. Шакс ждал чего-то, но потом кивнул, погнал вперед, хотел как можно скорее оказаться подальше от Авентиса. Следуя за ним, Вацлав от слабости почти заснул, если бы не тряска в седле, которая отзывалась страданием во всем теле. Вацлав не знал, куда он едет, не знал, что будет завтра. Месть, ненависть, обида, амбиции — все это не имело значения теперь, когда он проиграл. Нет смысла пытаться. Может быть, ему давно стоило смириться и быть никем.