While You Sleep / Пока ты спишь

Акт I

Омовение

Мертвенно холодная кожа казалась вельветовой наощупь. Гладкая, без единой шероховатости. Крупные выдающиеся вены перегоняли тысячелетнюю кровь - насыщенную и сладкую. Вилле из последних сил сдерживал слезы и стоны, бережно омывая полотенцем массивные ступни Эрика. Парень тихонько кусал губы, недостойные их целовать. Ощутить их во рту хотелось в разы больше воды, вкус которой был почти забыт. Он позволял себе мимолетные прикосновения, каждый раз ожидая за это пощечину, свирепый взор или жестокий укус. Но ничего из этого не последовало. Вампир вальяжно устроился в мягком кресле и молча любовался синеватым цветком пламени в камине. Огромная ладонь время от времени поглаживала подлокотник, приковывала к себе взгляд полных надежды глаз. Тишину нарушал лишь еле слышный треск котелка, подвешенного над дровами. Нортман очень любил ощущать на коже теплое, почти горячее оливковое масло. Его жар напоминал ему о давнем прошлом, когда войны Севера собирались вечерами вокруг широкого костра и согревали себя медовым напитком. Вилле тем временем начисто вымыл ступню Эрика, отжал полотенце над тазом и смиренно ждал, вперившись в пол. Ленивый поворот белокурой головы, взгляд поверх тщедушного тела. Слух вампира улавливал довольно слабое сердцебиение, доносившееся снизу. Звучал голос - тихий, мягкий. - Утоли свою жажду. От неверия в услышанное сердце Вилле тут же набрало рваный темп. Пересохшие и покрытые трещинами губы растянулись в детской улыбке, глаза горели подобием жизни. Медленно склонившись над тазом с грязной водой, он лакал ее - сначала робко, с диким удовольствием перекатывая ее на языке. Но с каждым глотком жажда росла, хотелось обхватить медный таз и погрузиться в него полностью, но боязнь огорчить вампира крепко держала руки за спиной. Жадных, голодных всхлипываний Эрику было уже недостаточно. “Почему эта блядь так медлит?”, - вампир нахмурился и решил избавить себя от этой смертной скуки. Вилле вздрогнул всем телом, почувствовав ступню на затылке. Совсем небольшое усилие - и голова парня полностью погружена в воду. Нортман довольно улыбался, видя как заведенные за спину ладони сжимаются в кулачки и отчаянно пытаются не упереться в пол. Давление на затылок тем временем лишь усиливалось, буквально размазывая лицо парня по дну таза. Тело Вилле продолжало сопротивляться и барахтаться, но руки оставались на законном месте. Ногти впивались в запястье, царапали кожу до крови. Удовлетворенный, Нортман резко убрал ногу, небрежно отодвинул таз в сторону и получал удовольствие от представшей картины. Бледный и дрожащий, Вилле всеми силами воздерживался от глотка воздуха. Интересно, насколько сильна и глупа эта покорность? Чуть наклонившись к нему, Эрик аккуратно убрал с напряженного лица прилипшие пряди. Касание вынудило парня открыть глаза. В дичайшем страхе они следили за ладонью Нортмана, с каждым мгновением расширяясь от нехватки кислорода. На лбу проступила вена, разбухшая и будто готовая лопнуть. Поднявшись с кресла, Северянин подошел к Вилле почти вплотную. - Вольно, солнышко. Это не означало, что можно дышать. Слова лишь позволяли парню опустить ладони на пол. Еле удерживаясь на четвереньках, Вилле наконец дал безмолвным слезам взять верх. Сознание постепенно заволакивал туман, обещавший вечный покой. Неужели вот так? Неужели он достоин смерти подле Ангела? Случиться подобному было не суждено. Стальная хватка кулака притянула Вилле чуть ниже пояса темных шелковых брюк, удерживая его в сидячем положении. Алый халат был распахнут и оголял подтянутый торс. Мокрые ступни вампира со звучным хрустом накрыли широко расставленные на полу ладони, но не сдавливали их намертво - они все же знают свое место. Рука рванула за волосы сильнее, заставляя парня устремить взор наверх. - Можешь открыть глазки, - тяжелые веки слушались из последних сил, - дыши для меня. Нортману было это нужно. Он получал неистовый, животный кайф от того, как эти глаза молятся на него, видят в нем единственный повод для вздоха. Долгожданный глоток воздуха, затем еще один, и еще один… Слезы, надсадный громкий кашель, вода из носа, хрипы, по кругу… И этот смертельно усталый взор, полный любви и благодарности своему Спасителю, Хранителю, Палачу. - Такая забавная, послушная сука - кулак разжался, массируя кудрявую голову, - Моя вещь. Все это было невыносимо: Эрик был слишком близко, дурманил своим холодом, чистым запахом и каменным спокойствием. Быть полностью в его руках, ощущать эту непомерную власть над собой - ничего больше не нужно. Более нечего желать, мечты бессмысленны рядом с Ним. Широко распахнутые в восхищении глаза спускались по груди Эрика - хотя бы на мгновение прикоснуться… Все еще затуманенный разум пал перед инстинктом. Ведомый порывом, Вилле потянулся вверх. Похолодевшие, искусанные уста прильнули к бархатной коже торса. Еще немного, и за губами последуют руки. Он мог бы провести остаток жизни, лаская это тело поцелуями. Кожа о кожу, жар - к холоду. Безвольная жизнь стоит на коленях перед величием смерти. Эрик на мгновение замер, почувствовав робкие касания. Ему ничто не стоило отпинать смертного до кровавой рвоты, но зачем? За долгие годы он прекрасно овладел умением сдерживать гнев и направлять его в куда более интересное русло. Вампиры порой как дети - любят ломать свои игрушки и изучать их внутренности. От поцелуя Вилле отвлекло прикосновение ладони к скуле - такое ласковое, что он не сдержал короткого, почти истеричного крика. Сломанный в нескольких местах член предательски дрогнул, тело все плотнее прижималось к Ангелу. Пальцы продолжали скользить по лицу Вилле, пока указательный палец не замер на его губах. На этот раз поднимать глаза было поистине страшно - осознание происходящего было сокрушительным. Но наверху устали ждать. Задрав голову Вилле наверх, Эрик надавил ему на скулы до отчетливого треска. Упоительно испуганные глазки отказывались встречаться с азартным, расшалившимся взором. Казалось, эти пальцы пролезут сквозь него. Вилле чувствовал, как они расширяют глотку изнутри. Крику не суждено было прорваться сквозь кулак в его пасти, с треском сжимавший язык. Вторая ладонь вампира легла на вспотевший затылок парня - знак, что взглянуть в лицо Дьявола все же придется. - В жизни порой так случается, дорогая. Одному что-то очень сладко, - выдернув пальцы из разодранной глотки, Эрик брезгливо вытирал их о лицо Вилле, - а другому противно. Мерзко. Это было больнее, чем три месяца, проведенных с десятками ржавых гвоздей под кожей. Однажды Вилле сам украсил ими свое тело под чутким, пытливым взором. Пускай они отравляли организм инфекцией, гноем и мучительно медленно убивали, им было не добраться до сердца. На лице Ангела сияла улыбка, пока его раб старательно выковыривал их из себя переломанными пальцами. А сейчас... Обида и отвращение к самому себе были несносными. Слезы вызывали у Эрика извращенное умиление. - Не нужно печалиться. Это поправимо. Вилле не помнил, как оказался мордой прямо над котелком, наполненным вскипевшим маслом. Не помнил, каким образом руки вновь были заведены за спину и сцеплены в замок. Толстая стальная цепь затягивала запястья тугим узлом, а конец ее покоился в могучей ладони Нортмана. Человеческий разум воспринимал лишь сухой и доходчивый указ. - Жри, пока не высвободишься. Слеза предательски капнула в адскую жидкость. Раскаленные брызги безжалостно атаковали лицо, но не могли остановить от выполнения приказа. Руки даже не боролись с цепью, а языку оставалось лишь добровольно жариться в масле. Непередаваемая боль не могла сравниться с паникой, вызванной шагами за спиной. Рот и глотка горели огнем, язвы испещряли язык, а глаза боязно рассматривали возвышавшуюся сзади тень вампира. Вилле не жалел своего тела - ему было стыдно и страшно. “Я не достоин твоего гнева. Моя глупость не заслуживает кары…” - Приятного аппетита. Снова ступня на затылке. Беспощадно горячая жидкость проникает в нос, плавит губы. Кожа покрывается сырой коркой, пузырится и издает зловонный запах. Можно было слышать лишь хриплые завывания, издаваемые прожженной гортанью. Интерес к игре угас вместе с двигательной активностью Вилле. Эрику было скучно смотреть за неподвижной тушей, лежащей лицом в котле. Лицо кривилось от вони, да и масло уже успело остыть. Зато какой дивный вид: некогда прекрасное в своей грусти лицо словно осталось где-то на дне котла. Кудрявые волосы обрамляли бесформенное, покрытое бурой, мокрой коркой полотно. - Все еще хочешь поцеловать меня? Родной голос отдавал протяжным эхо. Пальцы грубо прошлись по ожогам. Но почему они такие чужие? Мерзкие?.. Послышался противный писк - откуда-то справа. Опять сработал сраный кардиодатчик. И голоса - просто толпа долбанных голосов. На смену первобытному страху пришла несусветная тоска. - Объясни мне теперь, ебаный ты кретин, как у него оказалась перекись? Откуда здесь, в его блядь палате, 6-процентная перекись? Да он в ней искупался нахрен! Вызывайте медчасть уже, чего стоите? - Док, не ори. Видимо выронил кто из наших, пока тележки выкатывали. Ты посмотри на …это, - санитары с ужасом разглядывали остатки лица, - тут спасать уже некого. Нечего. Скажи “ааа”. Будь паинькой, это для твоего блага, - нет ничего противнее толстых пальцев в медицинских перчатках, шарящих во рту , - гляди, он ее и внутрь принял. Зонд и промывание, чем раньше тем лучше. Сдохнуть во время очередного откачивания - единственное желание Вилле. Каждое пробуждение ударяет его лицом об камни. Нет никакого поводка с крюком, которым Эрик любовно проткнул его язык. Нет никаких прогулок с Ангелом по кладбищу в поисках съедобной падали. Он оставил его - вместе с когда-то дарованной верой и проклятой одержимостью. Пустой пузырек был с силой вырван из ослабшей руки. Послышался вой - злой, почти что безумный. А в ответ - очередная пошлая насмешка. - Пусть твой “Ангел” в следующий раз руки моет. У тебя инфекция.

Акт II

Танцующий в темноте

Шривпорт погрузился той ночью в кромешную тьму - наверняка очередной обрыв электросети. Обычно горящая кровавыми неонами “Фангтазия” мирно спала, став для Вилле просто ночлегом. Он не боялся темноты даже будучи ребенком. Напротив, в ней он видел некую романтику, гипнотическую эстетику и покой. Ничто не мешало зажечь пару свечей в зале. Хотя нет, кое-что вмешалось - любопытство. Не раз его посещала странная мысль: каково это, не видеть? Ему не было жаль слепых, скорее он хотел бы ненадолго очутиться в их шкуре. Привыкший пробовать все от мала до велика, Вилле решил провести эту ночь без единого намека на свет. Зрение улавливало лишь очертания столиков и барных стоек. Идти практически наощупь ему почти понравилось - получать удовольствие от лишений он умел. Продвигаясь по клубу, он случайно задел ладонью что-то холодное, стальное и скользкое. Ну конечно же - одно из его любимых рабочих мест. Почему бы не разрезать эту тишину развратным танцем? На пьедестал он взбирался ползком - лучше быть умелым внизу, чем неуклюжим сверху. Из одежды на нем был лишь милый бледно-розовый пеньюар, нагло стыренный из женской гримерки. Коленки не раз больно ударились об острые ступени, вызвав в нем еще больший энтузиазм. Возможность упасть с довольно солидной высоты не пугала. Обхватив пилон ладонями, он несколько раз обошел вокруг него, оценив отведенное пространство. Тихо напевая себе под нос, блудливая бестия терлась о холодную сталь всем своим телом, а разум мечтал о недозволенном. Отсутствие публики даже радовало - он мог совершенно бессовестно теребить свой член и похабно вылизывать шест до умопомрачения. Но из раскованных движения постепенно превратились в сжатые. Даже не имея глаз на спине, он подсознательно чувствовал опасность и чье-то присутствие. Джинджер свалила в свой гребанный отпуск, собачонку Джереда сдали в пользование богатому клиенту. Охрана ведет удаленное наблюдение за заведением. Никого из персонала быть не должно, из вампиров - тем более. Кровососы слишком ценят свое время, чтобы проводить его в закрытом, неработающем клубе. Он поймал себя на мысли, что просто ходит вокруг шеста, боясь спуститься обратно в зал. Легкий ветерок, буквально погладив его по ногам, заставил Вилле схватиться за пилон, как за родную мать. Привыкшие к темноте глаза не улавливали посторонних движений, но паника продолжала нарастать. Наплевав на собственную трусость, он попытался спуститься вниз по ступенькам, но все же промахнулся. Больно ударившись о холодный твердый пол всем корпусом, он издал сдавленный писк и тихо выругался. Нужно подниматься и валить на улицу, но вместо этого парень замер, задержав дыхание. Одна ладонь чувствовала под собой все тот же грязный пол. Другая же лежала на чем-то кожаном, гладком и остроносом. Одернуть руку мешал страх, которого ему не доводилось испытывать еще никогда. Самые невероятные, жуткие опасения оправдались. - Кажется, я был вполне примерным зрителем. Или это все, что ты можешь? Мечты сбываются и могут убить. Сколько раз он воображал себе именно это: закрытый клуб, шест и только они вдвоем. Ни ревнивой дорогуши, ни строгой Памелы… Так почему же сейчас он зажмурил глаза и по-детски заткнул уши? Отчего уткнулся мордой в пол, боясь издать хоть подобие вздоха? Наверняка он напился и видит пьяный сон, бредовейший сон. Последняя вера испарилась, когда он оказался в крепких, но бережных объятиях. Потерянный в пространстве и тотальной мгле, Вилле обнаружил себя прижатым к одному из ближайших столиков. Судорожно цепляясь за его края, он чувствовал жадные ладони на бедрах. Живот больно впивался в острый угол мебели, ухо едва не вспыхнуло от внезапного шепота: - Мне нравится как ты молчишь. Всегда молчишь, когда я рядом, - ладонь мертвеца обхватила его горло, пока вторая бесцеремонно разрывала тонкое ажурное белье и стимулировала анальное отверстие, - я люблю Его. Но хочу тебя. Дикая тряска овладела телом Вилле, удовольствие и боль от сладких терзаний вынудили издать первый стон, подаренный Ангелу. - Ты ведь никому не скажешь… Никому. Острые клыки впились прямо в шею сзади, пока на смену пальцам пришел напряженный, холодный член. Крик застыл в глотке, все еще сжимаемой крепкой хваткой, стол едва выдерживал звериные толчки. Темнота поглотила не только зрение Вилле, но и сознание. Доносившийся хищный утробный рык и откровенные стоны удовольствия Эрика заставляли его блаженно кричать сквозь истеричные рыдания и попытки не задохнуться. Ощутив в самых недрах себя горячее семя, Вилле не сдержался и насадил себя на член до самого упора. Он стал перчаткой для ладони Господа. Развернув взмокшее податливое тело к себе, Нортман приблизился к раскрытым в экстазе губам, нарочито не касаясь. Резь в глазах и эйфория не мешали Вилле разглядеть перед собой сверкающие желанием омуты. Ласкающий голос выковал слова прямо в его сердце. - Это никогда не кончится. Медсестра уже ничему не удивлялась во время ночного обхода. Танцы душевного больного бедняги вокруг больничной капельницы были безобидной шалостью, как и безудержные поцелуи со стенами. Еще несколько дней назад ей пришлось драться с ним за остатки мыши, пойманной им в углу палаты. Она застала не человека, а изголодавшееся животное: он старательно отгрызал зверьку голову, ничуть не смущаясь душераздирающему писку. Ей доводилось видеть, как он пытается набить свой и без того грязный рот собственным калом, пропитанным кровавым гноем - слабительное подействовало раньше времени. Но ярче всего в памяти отложился вечер, когда Вилле едва не добился своего. Несчастный умудрился почти насмерть подавиться простыней. Немыслимым образом он пропихнул ее почти до самого пищевода, захлебываясь в потоках рвоты. Скормить ему транквилизаторы было непростой задачей. Одна из последних попыток дать ему Ксанакс чуть не кончилась трагедией. Неопытный санитар в ужасе выбежал из палаты, сжимая запястье полотенцем. Он просто не ожидал, что пациент вгрызется в его руку, жадно глотая кровь и сминая плоть заострившимися от цинги зубами. Лишь спустя время она нашла к нему подход. Держа за волосы, она гладила его по лицу и кормила таблетками с рук. Порой приходилось идти еще дальше, засовывая транквилизаторы прямо в зловонную глотку. Он писался от страха и удовольствия, пачкал простыни спермой, вызывая у нее непомерную жалость. Наблюдая за эротичным танцем потерянного музыканта, она шумно выдохнула.

“Это никогда не кончится”.