Сверхновые взрываются осенью

       Сейчас. Когда я снова вспоминаю события того времени, всё воспринимается иначе. Я уже взрослый человек с чуждыми мне эмоциями и впечатлительностью маленького, темноволосого мальчика, каким я был 15 лет назад.        Я родился в богатой семье, которая жила в большом доме, и был воспитан двумя родителями; это была так называемая полноценная семья. Сейчас у меня точно такая же — я, любимая жена и канарейка. Детей мы не завели, как оказалось, по абсолютно противоположным причинам. Я боялся, что любил детей, а моя драгоценная их не любила. Любовь — это совсем не мило. Иногда. Моя жена — Лесли — знает ту самую историю. Я рассказал её лишь однажды после того, как мы стали достаточно близки, чтобы доверить такие вещи, и перед тем, как она мне сделала предложение.        Я забрался в машину времени сегодня нарочно: по прогнозу обещали день печали. Вечером Лесли вернётся и, наверное, утешит меня.        На часах было 6 утра, я нежился в постели, катаясь от одного её края к другому. Набаловавшись, я закутался в одеяло и закрыл глаза. Всё случилось в самый тёплый сезон, когда мне только-только стукнуло девять. Моим родителям ещё до моего рождения ударила в головы мечта о вундеркинде. Деньги жали карманы этим толстосумам и поэтому с малых лет я изучал музыку, иностранные языки и изобразительное искусство, не говоря уже о том, какие тяжелые для понимания книги читал мне вечерами отец. Тем не менее я засыпал очень быстро. Я научился читать и писать раньше своих сверстников, но был далеко не смышлёным малышом. За деньги мозги не купишь, но я очень старался быть послушным и умным мальчиком. Послушание было спасением, но стало роком.        Моя мама была француженкой по имени Вивьен, мечтавшей показать нам с отцом свою родину и переехать туда жить. Её глаза загорались всякий раз, когда я поднимал эту тему. В один из таких моментов она предложила мне выучить французский. Я замялся от неуверенности в том, выдержу ли нагрузку, но не мог сказать нет, когда она смотрела на меня с таким воодушевлением. Не прошло и дня, как мама нашла учителя, страшно признаться, одного возраста с моим отцом.        Он приходил в наш дом два раза в неделю и каждый раз произносил «Bonjour». Родители много работали и наши уроки проходили в совершенно пустом доме. Я очень робел и волновался, поскольку все мои нынешние педагоги — женщины младше моей мамы.        И мне стало страшно: в моей жизни появился ещё один человек, чьи труды и ожидания я должен был оправдать.        В первый день нашей встречи мама ждала его вместе со мной, чтобы удостовериться в надёжности нового человека. Я не застал его прихода, так как от волнения не мог найти свою тетрадку. В это время они о чём-то разговаривали на кухне и пили чай. Я спустился на первый этаж и дрожа ждал начала урока. Я сидел в огромном зале за столом на диване. Лучи дневного солнца осветили всю комнату и стали неотъемлемой частью интерьера. Я был одет в белую рубашку и брюки, но мне не нравилась эта праздничная непрактичная одежда. Я часто воображал, как снимаясь в рекламе геля для душа, я иду в этой рубашке, потею и под динамическую музыку превращаюсь в громадного волосатого волкодава, разрываю уже не подходящую по фасону рубашку, а потом принимаю душ с волшебным гелем и вот — уже иду в свободной длинной майке и рваных джинсах. Мне стоило поблагодарить родителей за своё воображение.        Мама прервала мои фантазии и попросила подойти к ним. Она представила нас друг другу. Меня звали Джесси, а его совершенно не по-французски — Том. Он потом часто шутил: «Почти как Том и Джерри», а я всегда заливался смехом, считая эту шутку каким-то особенным символом, связывающим нас.        Мама оставила нас знакомиться, а сама ушла по делам. Я сильно разволновался, но не мог попросить её остаться. Том чувствовал себя уверенно, сел на диван и достал материалы. Я находился рядом с ним и молча наблюдал за тем, что он делает. Он заметил это, и я опустил взгляд.        — Сегодня жарко, а ты сильно потеешь, — монотонно произнёс он.        Я чуть не заплакал от неожиданности и тихо извинился, опустив голову. Я сидел, расчёсывая руку, не собираясь менять своего положения. Он предложил мне переодеться в более свободную одежду. Я молча пошёл в свою комнату, надел майку и шорты и вернулся к нему. Он не посмотрел на меня.        — При встрече говорят: «Bonjour». Попробуй.        — Бажур? — неуверенно повторил я.        — Неправильно, и это приветствие, а не вопрос, — грубо произнёс он, — ещё раз.        К горлу подступил ком. По моей пухлой щеке покатилась слеза. Я не мог произнести ни слова: ещё ни один чужой человек не разговаривал со мной подобным образом, а родители злились очень редко.        — Bonjour. Повтори, — настаивал учитель.        — Бажурн, — сказал я дрожащим голосом. Я не мог сконцентрироваться, как ни старался.        — Неправильно. Bonjour. Повторяй, пока не запомнишь. Дырявая голова, — сказал он, почти повысив голос. Будь я умнее, рассказал бы всё родителям о злом учителе, но, как я уже упоминал, я был глупым ребёнком.        — Б-бамжур, — сказал я, не сдерживая слёз.        Он легонько толкнул меня и сказал:        — Ты глухой? А твоя мама расхваливала твои способности. Соберись.        Минуту мы сидели молча. Были слышны лишь мои всхлипы. Он ждал, пока я полностью успокоюсь.        — Bonjour, Jesse, — сказал он спокойно.        — Простите! Простите! — закричал я, пока по щекам текли горячие слёзы. Я кричал ему это в лицо, извиняясь за собственную бездарность. Он посмотрел в мои голубые заплаканные глаза и прошептал:        — Прости. Сходи умойся.        Я побежал в ванну, облил лицо холодной водой, вытер полотенцем, полминутки постоял, набравшись мужества, чтобы выйти к нему. Когда я вернулся в холл, его уже не было.        Я привёл себя в порядок, переоделся в неудобную одежду и ждал прихода родителей. Мама ещё с порога начала расспрашивать, понравился ли мне учитель, урок, язык. Я трижды соврал и соврал бы ещё больше, если бы это сделало счастливыми моих родителей. Я сказал, что учитель хорошо объясняет, что урок принес много эмоций, что язык очень интересный. Я ужасен, да? Маленький лгун. Wunderlier.        Вскоре мы встретились во второй раз, но уже без надзора родителей; до этого я попросил маму здороваться со мной по-французски каждый раз, когда она меня видит. Учиться у Тома было очень страшно, но я пообещал себе по крайней мере не плакать и угождать ему больше, чем родителям.        Учитель позвонил в дверь. Настало время показать ему мои настоящие способности — притворство и усердие.        Я открыл дверь, широко улыбнулся (тогда я по-детски считал, что самая лучшая улыбка — самая широкая, и от неё должно было быть немного больно). Теперь я взрослый, а улыбаться всё ещё больно. Я набрал в рот воздуха и произнёс громко и уверенно: «Bonjour». Я выучил слово и безупречно скопировал мамин акцент — времени на одно лишь французское приветствие было более чем достаточно. Том опешил, застряв в дверях. Я выхватил у него сумку с материалами и предложил присесть. Он молча послушался. Я сел рядом очень близко. В этот раз я тщательно вымылся, надел любимые маечку с шортиками и использовал мамины духи. Ему не в чем было упрекнуть меня, я был идеален.        — Учитель, хотите, я принесу Вам чай? — любезно предложил я. Мои родители в первую очередь научили меня хорошим манерам, что я с возрастом фривольно считал угодливостью, а уже потом другим наукам.        — Нет, пора начинать, — холодно ответил он, ни разу не посмотрев в мою сторону за всё то время, что мы сидели на диване.        Меня будто обдали холодной водой. Я готов был растратить всю уверенность в одночасье, поскольку моё поведение с ним было результатом вымученных долгих репетиций в моей комнате, но я не сдавался. Любыми способами я хотел смягчить его отношение ко мне, иначе уроки были бы адом для нас обоих, что привело бы к печальным последствиям: я бы не выучил язык, а мама была бы ужасно расстроена. Вот такая, как мне кажется теперь, незаконченная логическая цепь.        Я открыл тетрадь, взял ручку и внимательно смотрел на рот учителя.        — Ты не пожаловался родителям. Твоя мама рассказала о твоей сильной заинтересованности в языке и попытках самообразования, — зачем-то сказал он мне.        Я воспринял его слова как комплимент и воспрянул духом, но он добавил:        — Врунишка.        Я испугался и попытался выкрутиться, пытаясь проявить всё своё очарование, его я повторил за папой, который таким образом умасливал маму.        — Н-нет! Вы сегодня очень красивы, а ваши замечания полностью справедливы. Я потею, а от вас приятно пахнет, — сказал я, сделав бессвязный комплимент. Я сильно желал увидеть его лицо в этот момент, но мои глаза были устремлены лишь на мои руки. Слов было недостаточно, и он прямолинейно мне об этом заявил:        — Тебя не научили родители, что человека, который тобой недоволен, нужно целовать?        Я видел не раз, как отец целует рассерженную маму, и воспринял слова Тома как непреложную истину, а свой опыт как неопровержимое тому доказательство.        Я залез на диван с ногами, стал на коленки и потянулся к учителю. Я чмокнул его в губы. Это было смертельно страшно и смущающе, поэтому я сразу же отвернулся и уткнулся носом в мягкую обивку дивана. Он не дотронулся до меня, но наклонился и вдохнул запах моих волос, я отчетливо это чувствовал.        — Женские. Мне нравится, — прошептал он.        Он достал из кармана конфетку и протянул мне со словами, что взял её для меня специально.        — Родители мне запрещают сладкое, — признался я.        — Совсем?        — Совсем.        — А телевизор они тебе не запрещают?        — Не совсем! — с гордостью произнёс я, пытаясь выглядеть крутым. — Смотрим с папой научные передачи пару раз в неделю.        От него повеяло дружелюбием впервые, и я заглянул ему в глаза. Они улыбались. Оставшаяся часть урока прошла замечательно: Том чётко произносил слова по несколько раз, объяснял правила очень понятно и ни разу не повышал тон. Однако… Когда я записывал всё в тетрадку, я ощущал, как он смотрит на мой затылок. Проверяя написанное, он всегда наклонялся очень близко и, казалось, обнюхивал меня, с наслаждением втягивая запах духов. Он попросил меня всегда приходить в таком облике. Я почувствовал себя перевоплощающимся демоном.        У дверей он сказал одну вещь, что была для меня страшнее смерти:        — Ты стараешься недостаточно, я должен рассказать об этом твоей семье?        Я затрясся, меня подташнивало.        — Н-нет, прошу, учитель, я буду больше з-заниматься, — пытался убедить его я, заикаясь от нервной встряски.        — Я поверю, если иногда ты будешь кое-что делать в качестве уважения ко мне, — спокойно произнёс он.        Том наклонился и, вытянув шею, приблизил своё лицо к моему. Он закрыл глаза. Я инстинктивно прижал свои маленькие детские губки к его губам со всей нежностью, как будто целовал свою маму.        — Вот так, — сказал он удовлетворённо, растягивая слова. — Увидимся на следующей неделе, а Вивьен я расскажу о твоём усердном труде, не переживай.        Я был счастлив.        Ещё два месяца он приходил к нам в дом два раза в неделю, чтобы учить меня. Я делал успехи также часто, как и терпел неудачи. Том был очень дружелюбен, разговаривал со мной о моей жизни, рассказывал забавные истории из своего детства, но иногда он специально повышал голос, чтобы я целовал его. Меня очень расстраивало, когда он злился, но я не понимал, как это исправить, я всё-таки был глупым ребенком, и потому ему приходилось постоянно объяснять мне, что я должен сделать. Моя мама иногда приглашала Тома на семейный ужин, делая тем самым большое исключение. Была ли это харизма Тома или угодливость Вивьен, я не мог понять и не собирался, потому что был счастлив, когда за трапезой Том начинал расхваливать меня. Моя мама, отец и учитель стали для меня всем.        Наши отношения с Томом не протекали без происшествий, и одно из них случилось в середине июля. Весь урок учитель был подавлен чем-то, но на мне не срывался. С таким же опущенным настроением он собирался покинуть наш дом, но я очень не хотел его отпускать. За столько времени я успел привязаться к нему, чего не происходило ни с одним другим педагогом. Он появлялся раз в неделю, но перерывы между уроками длились для меня вечность, и я всякий раз, как он появлялся, встречал его как радостный пёс. Тогда я боялся разозлить его и поэтому не сделал ничего. Он ушёл. Уроки на следующей неделе были отменены. Мама ничего не объяснила, а мне, 9-летнему мальчику, стало ужасно тоскливо. Я переживал, но не подавал виду. Ночью, когда папа читал книги, я делал вид, что засыпал очень быстро. Научный язык стал неприятным зудом на моем израненном сердце. Я тихонько хныкал вечерами. В такие моменты всё, чего я хотел, — это чтобы Том сидел рядом и читал мне французскую литературу эпохи романтизма, о которой он много рассказывал.        Том появился через неделю. Он улыбался и хотел было поприветствовать меня, но я бросился к нему, обнял его за бёдра своими маленькими ручками и громко заплакал.        — Том, прости меня! Никогда не пропадай, я буду ещё больше стараться! — кричал я, захлёбываясь слезами.        Он закрыл за собой дверь, сел на корточки и всё объяснил.        — Джесси, это не твоя вина. Я простудился, но попросил Вивьен ничего не говорить тебе, чтобы ты не волновался. Я единственный, кто виноват. Я тебя больше не оставлю, — сказал он и впервые обнял меня.        В этот день мы не занимались французским. Я сидел на его коленях боком и рассказывал, как мне было плохо без него. Он внимательно слушал и пил чай, который я для него заварил. Рука Тома лежала на моих ножках.        — Учитель плохо заботился о своём ученике и должен искупить свою вину. Я поговорю с твоей мамой о дополнительных бесплатных занятиях. Ты бы хотел приходить ко мне домой заниматься?        Радости не было предела. Я закричал: «Ура!» и обнял его за шею. Мы сидели около пяти минут, я чуть не уснул. Никогда ещё мне не было так уютно. Том гладил меня по спине своей тёплой ладонью и тихонько звал меня: «Джесси».        В полусне я дернулся, и Том пролил чай себе на руку, издав нечто напоминающее крик. Я извинялся бесчисленное количество раз и дул на ошпаренное место. Он попросил проявить больше заботы и я, не раздумывая ни минуты, покрывал его кисть короткими поцелуями. Сейчас я смотрю на это со стороны и понимаю, что Том был тем ещё врунишкой.        Родители долго не хотели отпускать меня одного к Тому, но оба сломались к концу июля. Беззаботность лета их успокаивала, бесплатные занятия соблазняли, а учиться самостоятельности мне было только на пользу. Конечно, они предусмотрели все меры безопасности, и я впервые в сопровождении домработницы поехал на такси к учителю. Всё прошло как нельзя успешно. Том встретил меня, созвонился с родителями и, счастливый, повёл меня к себе.        Времени было мало, поэтому мы занимались всем по чуть-чуть: он читал мне художественную литературу, катал меня на своей спине, угощал сладостями и очень часто обнимал. Мы смотрели французские фильмы с субтитрами. Из-за лимита времени мы не успевали посмотреть их полностью и досматривали на других наших встречах. Том открыл мне множество ярких миров. Я чувствовал себя счастливым ребенком с полноценным детством.        Иногда он совершенно серьёзно спрашивал: «Кем ты меня считаешь?» А я почти также серьёзно, пытаясь выглядеть взрослым, но ужасно смущаясь, отвечал: «Учителем и моим самым лучшим другом». После этого он просил целовать его.        Мои родители отслеживали мой телефон, и мы об этом знали. Оставив телефон в квартире Тома, мы пошли в парк и катались на аттракционах. Наверное, люди думали, что учитель — мой отец, потому что я выглядел очень радостным рядом с ним, а он… он расцвёл совершенно прекраснейшим образом. Том был очень нежным мужчиной, не похожим на того угрюмого человека, который впервые переступил порог нашего дома.        Позже случилось то, во что мы долго не могли поверить. В отпуск родители собрались отдыхать, и Том предложил мне закапризничать и остаться дома, объясняя это тем, что я не хочу пропускать занятия. Я не привык просить что-то у кого бы то ни было, но мой близкий друг настаивал, уверяя, что поддержит меня. Он действительно присутствовал при этой эгоистичной сцене и помог мне убедить родителей оставить меня дома. Мой отец очень поощрял самостоятельность, а потому сдался первым. Мама согласилась при условии, что учитель и домработница будут со мной.        Радости не было предела.        Целую неделю мы были предоставлены сами себе. Мы делали то, что и обычно, только уже никого не боясь. Иногда всё же мы занимались французским.        Одним поздним летним вечером, когда я вышел из ванной и поднялся в свою комнату, я сильно удивился. Том завесил окна, зажёг свечи, разобрал постель и поставил цветы. Он подозвал меня к себе. Я уверенно залез к нему на колени и сел, словно наездник, не задумываясь о том, поступают ли так настоящие друзья. Он сказал, что научит меня французскому языку любви.        — Jesse, mon cher*, — обратился он, — открой ротик и высунь язычок.        Я высунул язык и начал строить рожицы Тому.        — Jesse, mon garçon* — снова произнёс он, тяжело дыша, — je t’aime*. Том целовал меня и облизывал кончиком языка мои губки. Он снова попросил открыть рот. Я видел похожий поцелуй в фильме, который мы смотрели, и не посчитал это неправильным и противным. Я подумал, что теперь тоже принадлежу этому странному взрослому миру. Так мне открылся французский поцелуй.        В удовольствии и любви прошло наше лето.        Осень, подкравшаяся также незаметно, как и кончились тёплые дни, запомнилась холодами в сердце и стала самой ненавистной порой для всей моей семьи.        После урока в один сентябрьский спокойный вечер, когда за окном равнодушно шёл мелкий холодный дождь, родители пригласили Тома поужинать с нами, чтобы отблагодарить за занятия и проведённое со мной время. Во время трапезы отец преспокойно заявил, что в конце сентября мы всей семьёй уезжаем жить во Францию. Сначала я обрадовался, не осознавая того факта, что покину этот дом, город, лучшего друга. Том провёл со мной так много времени, что, казалось, давно стал частью этой семьи. Я хотел разделить с ним эту радость и уже воображал, как мы с ним проведём там время; я посмотрел на него. Он был парализован и, казалось, о чем-то мучительно размышлял. Я растерялся и понадеялся, что он попросит поехать с нами и, как взрослый, разрешит эту ситуацию. И он разрешил её слишком радикально.        Том сошёл с ума. Он улыбался пока произносил эти страшные слова нежно и ядовито.        — Джесси плохо знает язык, он всё лето отлынивал от занятий, упрашивал поиграть с ним. Он совершенно не любит учиться и постоянно жалуется на вас. Ваши заумные книжки, скучные передачи, постоянные уроки, он меня уже достал этим нытьём. Я прикрывал его всё это время, но теперь говорю честно: язык он не знает. И вы собираетесь ехать с таким неучем? Ему будет там тяжело. Он выпрашивал у меня сладости, просил смотреть с ним взрослые фильмы, читать ему всякие похабные книги, водить его в парк. Чему вы на самом деле его учили?        Родители застыли в ужасе, но для меня это был настоящий кошмар наяву. Зачем он так поступил со мной? Я хотел закричать: «Учитель, перестаньте, это неправда!», но не смог издать ни звука. Моё маленькое сердце готово было разорваться от обиды.        Отец хотел защитить меня от клеветы, но в его разум прокрались сомнения.        — Джесси, он говорит правду?        Я не мог ответить, как будто испытав самое страшное в этой жизни, потерял способность говорить. Прежде, чем кто-то что-то понял, я поцеловал отца в губы, как и учил меня мой любимый учитель.        Отец резко отстранился и повышенным тоном спросил, кто научил меня этому. Я испуганно посмотрел на Тома в качестве поддержки. Родители всё поняли.        За взрывом были последствия. Крики, плач, ругань, удары. На Тома не заявили, чтобы избежать шумихи, но больше я его не видел.        Возвращаюсь в настоящее.        Жду Лесли. Старею.        Валяюсь в тёплой постели чёрным осенним днем. Безбожно вру. Вру и вам и себе нещадно, потому что не имею ни малейшего понятия, что думал или чувствовал маленький мальчик пятнадцать лет назад.        Ёрзаю на кровати, укутываюсь в одеяло, полностью заворачиваюсь в него, разворачиваюсь, катаясь по постели, чуть ли не падаю. Маленький Джесси делал так, когда ждал учителя в своей комнате. Маленький Джесси красил губки помадой бледно-розового цвета. Маленький Джесси засыпал на руках учителя. Маленький Джесси со слезами выбегал за ним на улицу в шортиках холодным вечером и упрашивал вернуться. Маленький Джесси заботился о его здоровье и заваривал ему чай. Маленький Джесси сам целовал его, когда тот грустил, маленький Джесси пел с ним песни, смотрел фильмы и читал. Маленький Джесси позволял себя осквернять. Маленький Джесси выучил французский язык любви.        Я лежал на кровати, смотрел в окно безучастным взглядом, а слеза незаметно скатилась вниз и впиталась в подушку. В коридоре послышался скрежет. Лесли вернулась.        — Надеюсь, на ужин слон? — звонкий голос донесся из коридора.        Я вышел к ней на встречу, завёрнутый в одеяло, и нежно посмотрел в её голубые глаза.        — На ужин воспоминания, да, Томми? — мягко произнесла она.        Лесли подошла и обняла меня. Я вдохнул. Женские. Мне нравится.