Lie, lie, lie

Кругом ложь, ложь, ложь. Она накрывает с головой, ласково погребая в пучинах вязкой жирной грязи. Холли больше всего на свете хочется отмыться. Взять грубую мочалку и скрести кожу до тех пор, пока от неё не останутся лоскуты, падающие с обнажённых мышц. Но ошибок не стереть — ни святой водой, ни спиртом, ни кровью Эша. Особенно когда ошибка — это ты. — Ты больше не одна из трёх, Холли. Поехали со мной. Этот город тебе больше не нужен, — маняще предлагает Сол, перевязывая её разбитые в мясо колени, а у Холли внутри тупая разрежённая пустота — как если бы он сейчас не выковыривал пинцетом осколки стекла. Не лил перекись водорода на пристывшую к ранам ткань. Не продевал иглу сквозь рваные края. Холли пытается разомкнуть губы и спросить, как он её нашёл, но ничего не выходит. «Может, рот тоже сшит?» — мелькает горячечная мысль. Чтобы лжи больше не было. И пусть. Всё равно ей мало его ответов. Сол, как всегда, появляется из ниоткуда, будто чёрт, пришедший вытянуть душу. Холли не против. Только есть ли что тянуть?.. «Город тебе не нужен». Из его слов проглядывает унизительное: «Это городу ты больше не нужна». Ни родному клану, ни братьям, ни Закону, которому поклонялась, как алтарю. Обвал в заброшенном метро оборвал последние ниточки, ведущие к семье. Алтарь опорочен, старые божества свергнуты. «Да, он лжец и манипулятор. А ты — убийца. Так что какая теперь разница, куда идти», — напоминает себе Холли, мучительно разглядывая навешенные ярлыки. Тело наливается тяжестью, лампа на тумбочке кажется обесцвеченной и далёкой. Клейма жгут друг друга, превращаясь в печати, когда она принимает протянутую ладонь Сола. Сделки с дьяволом заключают на небесах.

***

Кругом поезда, поезда, поезда. Вагон невесомо скользит по рельсам, выводя серебряную звенящую песнь. За окном гудит метель, и, если прижать к стеклу палец, кожу кольнёт разбившаяся снежинка. Холли видит во сне белые обелиски, над которыми кружит вороньё. Каждый взмах крыла — рваный росчерк на небе. Царапины целомудренно рассекают рассвет. Выжать бы из души тряпку и протереть — до дыр — эту синеву, чтобы смести тёмные каркающие точки. Она невольно вглядывается, пытаясь понять, не осталось ли на теле — неба — шрамов. Но высоту не пронзает свет, сны тоже белые — до вздёрнутой, подвешенной пустоты. Вакуум на жилы натянут. Прогнуть струну невозможно, путы держат голову гордо поднятой, а позвоночник прямым. Висельники светлы лицом, потому что в нём нет ничего, кроме прилившей крови. Белый — это не чистота. Белый — это сожжённые глаза, горький сахар и таблетки без цвета, запаха и счёта. Холли просыпается и видит Сола. Он сидит напротив, прикрывшись маской тени на пол-лица. В одной руке — бокал чая, в другой — раскрытая на середине «Анна Каренина». Сол читает бегло, но внимательно — русских, немцев и французов, психологию и беллетристику, порой вслух, порой — для неё. Слушать его опаснее, чем держать палец на мышеловке, но Холли не жалко пальцев. Ей ничего не жалко. Она недоверчиво щурит глаза из-под чёлки, раздумывая, в чём очередной подвох, которого не может не быть, — это же Сол. С двойным дном в голове и шестым чувством в кармане. Мошенник, трикстер, пророк, возомнивший себя новым богом. Услышав раскатистое: «Уже проснулась?», Холли стискивает зубы и отводит взгляд. Глаза режет от соленых слёз, горло тепло обнимает и душит цепь в три кольца — это всё простуда. (Выбежала на перрон, не набросив на плечи куртку, и вот, пожалуйста). Раздражение вспыхивает праведной искрой. Хороша рядовая. Ещё подумает, что она испугалась. Рядовая? Чёрт. Холли ожесточённо кусает губы. Плотину рвёт и швыряет в мутный поток; Сол протягивает ей стакан, не давая убежать от непринадлежности клану: — Говори, что тебя тревожит. И она говорит: сухо, жарко и бесстрастно. Впервые. О том, как убила, обливаясь чужой кровью, как узнала своих родителей, как взяла на Совете слово и вскрыла гнойную рану лжи — убила ещё раз. О Джее и Блейзе, об огромных непонимающих глазах Синди, о стене, вставшей между ней и кланом. Обесцененная жертва — обстоятельств. Только ли это Эш, безумие которого преследует её в каждом отражении? — Из тебя бы получилась идеальная террористка-смертница. — Сол мягко кивает, будто признавая, что она вправе быть плодом надругательства над законом, ненавидеть, ошибаться, отвратительно слабеть и едва волочить ноги. Его мягкость — наждачкой по барабанным перепонкам. Холли безразлично жаждет суда, невидяще ищет одобрения, нетерпеливо ждёт индульгенции. За долей убийцы ходить не нужно. Понимающий взгляд вбивает гвоздь в ладони, пришпиливая к кресту. Так сажают на булавку убитую бабочку, чтобы потом поместить за стекло и любоваться призрачной смертью. — Я не хочу умирать, — дрогнув, признаётся она. Солу — и себе заодно. Потому что одной себе невыносимо, легче шагнуть под состав, как невротичка Анна из его книги. Забвение оближет скользким языком и наложит повязку из заспиртованного времени. Сейчас всё просто, но просто — не значит чисто (а что тогда?). Значения нет. Анна залюбилась до смерти, а она доумиралась до любви. Стыдно должно быть. Но отчего-то не стыдно, только внутри зреет новая перепрошитая — белыми нитками — решимость. Холли не ступала на арену Колизея, не гладила голодного льва по белым колючим клыкам, не замирала изваянием, когда весь мир — карусель и тело уже не тело. Это тоже просто. Тебя выбрасывает на центробежной скорости, вон из реальности, прочь от адских кругов магистралей. Уходя, мученица мироточит. Мир отточит, будто ржавую косу, уставшую вершить правосудие, которое никому не нужно. Вопросы жрут мозг, оживая и превращаясь в паразитов. Зачем бежать, если всё было сделано верно? Почему с ним? Читает ли Сол каждого, кого хочет использовать, так же внимательно, как свои книги? Целясь в слитное: «Никому, кроме», Холли бросает вызов. Скажи что-нибудь. Скажи: «Ты не умрёшь». Скажи: «Я не дам тебе умереть». Сол наклоняется и целует её влажный лоб: — Никто не хотел, девочка моя. Никто, кроме?.. Вопрос в ответе. Холли смыкает воспалённые веки под стук колёс. «Солги-солги-солги», — беснуется тёмное бессознательное, её выворачивает долго и мучительно, органами наружу, кожей вовнутрь. Обнажать изнанку перед Солом — всё равно что поднимать над головой сердце, когда оно не светит. Внутренний голос шепчет: «Не рви себе грудь, не обламывай рёбра. Люди поверят и радостно линчуют тебя на площади. Вобьют в стопы новые гвозди и наденут на волосы шипастый венок. Отмщения ради, зрелища для». (Обесцененная жертва?..) Круговорот расплат. Всё начинается с дороги, всё кончается жертвоприношением, когда стоишь в белоснежной рубашке, а спину тысяча взглядов жжёт. Жарко. Кровь течёт по распятию вниз и святой водой обращается. Капли похожи на слёзы бурного живительного ключа. Чисто — значит правильно. Холли молчит и улыбается. На губах набухают швы. Она клонит голову к плечу, давя истеричный смех, и упрямо вытягивается вдоль стены. Вагон въезжает в тоннель, в конце которого — свет. За окном клубится буран, в купе горит лампа, Сол со спокойной силой комкает листы её мыслей. Рядом с ним думать не хочется. Каждый всплеск смуты, каждая волна презрения — всё сходит с Сола, словно со змеи изношенная кожа. С рук ему сходит. Драма длиной в три бездействия. Холли принимает — как данность — эти руки — на своих — и падает вниз по спирали, проваливаясь в мягкую дрёму. Ощущение правильности убаюкивает. Бездна. Кругом — ничего, всё сокрыто внутри.