Четыреста пятьдесят седьмой

XVII. Эпилог Он потом долго рассказывал, каким это выглядело апокалипсисом в глазах людей, привыкших к спокойному течению жизни. Охранники, в жизни не стрелявшие, похватали ружья, целясь кто куда, какой-то умник даже выпустил пару пуль, но на том и заглохло. Ворота лежали в грязи, как картонные, а на них в клубах дыма стоял старик, который доселе кроме как на каталке и передвигаться не мог. Лицо его было перекошено от ярости, глаза красные, волосы всклокоченные, а на руках и шее жилы повздувались, как канаты. Сработали сирены, но кого они могли привлечь, если все уже были на месте? - Где она?! – рычал старик, не переставая, - где она?! Он брёл, пошатываясь вдоль клеток, подносил руку к замкам, и замки взрывались, как от хорошей порции тротила, обескураженные эльфы выходили наружу, и кто бы подумал это остановить? Да у охранников челюсти отвисли от подобного святотатства. Старик с цоканьем отходил от отсека, не обнаружив там искомого, лишь у одной клетки задержался. - Ты. Сидишь. Тамошний эльф, кивнул. - Гордец. Сдохнешь же. Все сдохнут. А если кто-то и заслужил вечной жизни после всего этого, то вы. Пшёл вон отсюдова! Старик продолжил движение, клетки продолжили открываться, охрана по-прежнему стояла, как вкопанная, не в силах даже слова вымолвить. Ведь на их глазах творилась самая настоящая магия. Старик дошёл до лабораторий, где в одной из стерильных комнат умирала под пытками Наарти. Она досталась палачу Леону, который для разнообразия впервые за несколько лет решил и к ней применить яд-парализатор. Это сработало как красная тряпка для быка и смело все плотины между омайей и её каари. Наарти была шаманкой, но её сила умерла вместе с её столицей, однако столица Мэверика оставалась на месте, и он обрёл небывалое могущество, замешанное на боли и ярости. Он встал с инвалидного кресла и пешком направился к Бестиарию, Наарти успела уже два раза умереть и воскреснуть за это время, и Мэверик вместе с ней, но с каждой такой агонией, сила его росла и крепла, и на пороге Бестиария выросла в неконтролируемую мощь. Взмахом руки старик разнёс пол-лаборатории и бережно поднял бессознательную эльфийку на руки, чтобы вынести ее прочь из здания. Во дворе он упал колени, заботливо уложив девушку на траву, он нежно гладил ее безмятежное лицо, роняя слёзы. Он не мог спасти её раньше, но облегчить её существование в Бестиарии пытался. Сидя у себя дома, он принимал таблетки, лишь бы ломка не настигла эльфийку в неподходящий момент, он разрабатывал и планы побега, и варианты подкопа, он чувствовал её боль во время пыток, и лишь её смерть наделила его невероятной силой и дала шанс спасти. Ах, если бы он только позволил палачу ввести антидот, Наарти бы ожила, но Мэверик понятия не имел об этом секрете, и потому Леон лежал на полу с размозжённой головой и наполненным шприцом в руке. А поторопившийся старик сам убил свою омайю. Наарти к жизни так и не вернулась и, осознав свою потерю, Мэверик выпустил всю накопленную силу в яростном крике и взрывной волне, снося всё на своём пути. Клетки, стены, застывших охранников и неуспевших убежать эльфов, снёс несколько жилых кварталов и часть дворца, к счастью или к сожалению, не задев покои его величества. А потом он упал без чувств, отдав всю свою жизненную силу этому последнему колдовству, которого на человеческих, да и на эльфийских землях, не видели десятки лет. Лишь один остроухий, сориентировавшийся раньше остальных, оказался незадетым взрывной волной, мелкие камушки да щепки прилетели ему в спину, но он продолжал нестись со всех ног, даже не оборачиваясь, пока не утихла паника, пока король не понял, что произошло. Этот эльф знал, что в доме Мэверика подготовлен тайный ход для выхода за пределы столицы, который располагался аккурат в комнате, где прежде жил этот эльф. Палач ждал, что Тор придёт, приведёт ему вечную жизнь или вроде того, а взамен он великодушно отдаст ему пленника и позволит двоим сбежать. Но всё случилось немного иначе: ноги и молодость ему никто не вернул, Наарти оказалась наркоманкой, эльф распсиховался, и всё полетело в тартарары. Мэверик предлагал эльфу уйти одному – он ему был не нужен, но омайя не мог бросить своего каари, даже если ненавидел и презирал. А потом были пытки, и эльф чувствовал их на собственной шкуре, каждую боль, каждую смерть, и его категоричность таяла с каждым часом. Поэтому когда Мэверик пришёл в Бестиарий с освободительной миссией, эльф ни минуты не сомневался, куда направится. - Ко мне, - я улыбнулся. - К тебе, - кивнул эльф. Я помнил, как увидел его в предрассветном тумане, решив, что за мной пришла моя смерть в таком прекрасном облике, но это был действительно Чет, обросший, грязный, худой до изнеможения, но свой, родной и любимый. Я помню, как с опаской сделал к нему шаг, не зная, не обольёт ли он меня очередным ушатом презрения, но он заговорил первым. - Я простил тебя. Теперь твоя очередь. Если, кому интересно наше дальнейшее существование, то мы были вместе, даже когда границы стёрлись, наступил закат королевства людей и начался рассвет нового. Когда северяне приноровились носить костюмы и галстуки, а в небо полетели самолёты и космические корабли, дома перестали расти вширь и начали расти ввысь, а люди стали общаться друг с другом не лицом к лицу, а экран к экрану. Едва пластическая хирургия обрела популярность и размах, Чет сделал операцию на уши, чтобы слишком не выделяться среди людей, хотя о прошлом уже мало кто помнил, эльфы стали легендой, персонажами сказок и мифов, из остроухой расы не выжил больше никто. С операцией Чет, конечно, поторопился, через какое-то время острые уши вошли в моду, и люди отдавали бешеные деньги, чтобы сделать себе эльфийскую внешность. Кстати, насчёт денег… мне пришлось найти работу, хотя с документами становилось всё сложнее и сложнее, я всё ещё старел очень медленно для обычного человека. Но в любой стране – а их появилось немало – были места, где на бумажки закрывали глаза. Кем я работал? Хе-хе, не поверите – дрессировщиком. Собак, в основном, но иногда и хищников брал на воспитание, Чет всегда меня воодушевлял, говорил, что у меня к этому талант. Он тоже работал, кстати, творческой так сказать, личностью, сочинял истории для детей. Только он жульничал, потому что истории были правдой, о которой больше просто никто не помнил. Мы не были бессмертными, и это делало нашу жизнь ещё пикантнее, мы менялись, гораздо медленнее, чем облик земли, чем тем более остальные люди и целые поколения, но мы неизменно клонились к закату. Время стирало из нашей памяти ужасы прошлого, события давних лет казались кошмарным сном, а порой даже вымыслом, мы их не вспоминали, придумывая себе общее настоящее. Мы не боялись смерти, готовые встретить её как очередное приключение. Древний эльфийский ритуал, омайом, не имел срока годности, хотя кто бы нам сейчас поверил? Но я не признавался даже Чету, что иногда меня охватывала паника, похлеще чем на кушетке у безумного Леона, что я вдруг очнусь от приступа боли где-то там, среди северян, и всё это окажется лишь сном. «Я не хочу просыпаться, Чет! Не хочу!» – кричу я в ужасе. - И не проснёшься, - обещает эльф. А северяне, укутанные в меха, с опаской и благоговением смотрят на бесконечно долго спящего человека, чья грудь мерно вздымается, чье дыхание спокойно и тихо, чьё лицо умиротворённо и безмятежно, и гадают, какие-такие сладкие сны могут сниться ему, что он напрочь отказывается просыпаться? Они не догадаются никогда.

Конец.