Восприятие

***

Все разговоры относительно обветшалости здания, на которых, скорее всего, оно и держалось, в одно мгновение стали бессмысленными из-за взрыва, сотрясшего железнодорожное депо. Обменявшись испуганными взглядами, Уотсон и Лестрейд поспешили в сторону пылающего товарного вагона, вслед за полицейскими, помогающими Холмсу в аресте пары воров. Детектив, видимо отброшенный взрывом, обнаружился в паре шагов от горящих обломков, и Уотсон поспешил к нему, в то время как ярдовцы отправились разбираться с тем, что произошло. Голова Холмса находилась всего лишь в паре дюймов от рельсов, идущих параллельно запасному пути, на котором стоял товарный вагон. Закрыв лицо руками, тот лежал на боку, воплощая собой картину страдания. Уотсон похлопал его по плечу. − Что случилось, дружище? Холмс напрягся, но не ответил. Уотсон перевернул его на спину, а затем попытался убрать руки от его лица. Холмс сопротивлялся, но Уотсон смог увидеть, что тот получил лёгкие ожоги. Уотсон нахмурился; в его медицинской сумке не было ничего, что помогло бы с ними справиться. Единственное, что он мог сейчас сделать, это смочить ткань прохладной водой и прижать её к тем частям лица Холмса, которые тот не закрывал руками. Почувствовав прикосновение ткани, Холмс от неожиданности дёрнулся, но потом, быстро уловив смысл, вскоре отобрал у Уотсона ткань, расправив её так, чтобы закрыть как можно большую часть своего лица. − Уотсон? − нерешительно спросил он более громким, чем обычно, голосом. − Да, Холмс? − Проверив Холмса на наличие других травм, Уотсон не нашёл ничего серьёзнее гематомы на затылке − возможно, тот ударился об рельс. − Уотсон? − повторил Холмс ещё громче. В замешательстве Уотсон нахмурился. − Холмс? В чём дело? − Уотсон? − отчаянно позвав его, Холмс убрал одну руку от лица и начал ощупывать воздух вокруг себя. Поймав руку Холмса, Уотсон сжал её своими, и тот мгновенно утихомирился. − Уотсон... − произнёс он непривычно дрожащим голосом. − Вы ещё где-то ранены? − настойчиво спросил Уотсон, но Холмс так и не ответил; его рука дрожала. Тогда Уотсона посетила ужасная мысль. − Холмс, вы меня слышите? Но ответом на вопрос стала тишина. Из ушей Холмса кровь не текла, но для использования отоскопа* света было недостаточно. Для того, чтобы узнать, что случилось со слухом Холмса, придётся подождать до дома. Переключив своё внимание на лицо Холмса, Уотсон бережно убрал с него руку и попытался снять ткань, чтобы оценить размер ущерба. В это раз Холмс ему это позволил, но глаза так и не открыл. Уотсон испытал облегчение от того, что все ожоги оказались незначительными: они вызвали только покраснение кожи. Осторожно приподняв веки Холмса − даже они порозовели − он убедился, что глаза выглядели неповреждёнными. Холмс моргнул несколько раз, будто проверяя, что это безопасно сделать, а затем нахмурился. − Почему я не вижу? Сердце Уотсона сжалось. Мало того, что Холмс не слышит, он ещё и не видит? Да помогут им небеса. − Уотсон! Ответьте мне! Почему вы молчите? − Приподнявшись, он сжал руками первое, на что наткнулся − это оказался рукав пальто Уотсона. Взяв одну из рук Холмса и прижав её к своему горлу, Уотсон ответил: − Я разговариваю с вами, Холмс. Незрячие глаза Холмса расширились от ужаса, когда он почувствовал вибрацию и понял, что она означает. − Всё, что я слышу, это звуки, похожие на взрыв или пожар, − беспомощно пробормотал он. − Уотсон, вы должны отвести меня домой. − Уотсон начал возражать, но Холмсу не нужно было видеть или слышать его, чтобы понять то, что он скажет. − Нет, никаких больниц. Если вы настаиваете на специалистах, они могут прийти к нам на Бейкер-Стрит. Мы можем себе это позволить. То, что несчастный случай, лишивший Холмса зрения и слуха, никак не повлиял на его своенравную натуру, было слабым утешением. Уотсон помог ему сначала сесть, а затем встать. Холмс покачнулся и, возможно, упал бы, если бы Лестрейд не схватил его за другую руку. Вздрогнув от неожиданного прикосновения, Холмс качнулся в сторону Уотсона, чуть не сбив его, а потом, тяжело дыша, упал на колени. Лестрейд дёрнулся, чтобы снова помочь, но Уотсон его остановил. − Было бы лучше, если бы вы поймали нам кэб. − Конечно, доктор, − сказал он, вопросительно взглянув на Холмса перед тем, как отойти. Похлопав Холмса по плечу, Уотсон затем взял его за руку и повёл за собой. Холмс так нетвёрдо держался на ногах, что казалось, будто его тошнит, но, несмотря на это, он положил руку на плечи Уотсону и позволил себя вести. Посадка в кэб стала проблемой; Уотсону пришлось воспользоваться своей тростью, чтобы подтолкнуть ногу Холмса достаточно высоко для ступеньки, и даже так тот её почти упустил. Вместо того, чтобы сесть, Холмс буквально упал на сиденье, а когда кэб начал двигаться, прижался к Уотсону. Выбраться из кэба тоже оказалось непросто, но, по крайней мере, в этом случае сила тяжести работала в пользу Холмса, даже если это означало, что он довольно сильно рухнул на Уотсона, как только ступил на землю. Дверной косяк оказался неожиданным препятствием, но зато когда Уотсон подвёл Холмса к лестнице, тот, держась за перила изо всех сил, смог сам подняться по лестнице. Но наверху, всё, казалось, достигло Холмса, и его вырвало на ковёр прямо перед дверью гостиной. У него дрожали руки и колени; Уотсону отчаянно хотелось, чтобы он мог сделать что-то ещё. Подведя Холмса к дивану, чтобы тот мог лечь, и доложив миссис Хадсон о беспорядке на ковре, Уотсон решил тщательно исследовать уши Холмса. Для того, чтобы понять точно, что со зрением Холмса, требовалось мнение специалиста, а вот уши он мог проверить и сам. Уотсон последовательно использовал несколько ярких источников света в сочетании с отоскопом, надеясь, что просто не может ничего толком разглядеть, но осмотр только подтвердил то, что он увидел изначально: разрыв обеих барабанных перепонок. Только время покажет, насколько хорошо они заживут и, соответственно, восстановится его слух. − Каков диагноз? Я смогу снова слышать? − небрежность вопроса не помогла Холмсу скрыть его очевидного беспокойства. Уотсон положил руку Холмса на своё плечо, чтобы тот смог почувствовать, что он пожал плечами, а затем переместил её на свою щёку и покачал головой. − Несколько недель? Колеблющийся кивок. − Несколько месяцев? Более уверенный кивок. − Недели или месяцы, − угрюмо сказал Холмс. − А моё зрение? Пожав плечами, Уотсон потом коснулся гематомы на затылке Холмса. − Ясно. − Холмс замолчал, обдумывая сказанное им самим. − Эта фраза не очень-то устраивает. Вы будете звать специалиста? Кивок. Когда Холмс больше ничего не спросил и попытался мягко убрать свою руку, Уотсон понял это как просьбу оставить его в покое на некоторое время. Холмсу, вероятно, было над чем подумать. Весь оставшийся вечер Уотсон задавался вопросом, как Холмс воспринимает время без обычных сигналов органов чувств. Сам же он решил провести это время, читая газеты, но обнаружил, что часто поворачивается, чтобы обсудить какой-то момент с Холмсом, не сразу вспоминая, что тот не может его услышать. Иногда он даже разговаривал с комнатой, прежде чем понимал, что говорит сам с собой. Время от времени он вставал с кресла и тряс Холмса за плечо, чтобы убедиться, что тот не спит. Холмс что-то раздражённо бормотал первые несколько раз; на четвертый раз он не выдержал: − Оставьте меня! Я не думаю, что смогу заснуть, даже если попробую. Насыпав дозу порошка от головной боли в стакан воды, Уотсон затем протянул его Холмсу. Как и ожидалось, когда Уотсон попытался уговорить Холмса сесть, тот огрызнулся: − Что вы хотите от меня теперь? − В ответ на это он вручил ему бумажную упаковку от лекарства. Холмс, взяв её обеими руками, наморщил лоб, пытаясь определить, что это. Уотсон протянул ему потом стакан с водой, и его выражение прояснилось. − О... Спасибо. − После этого Холмс был уже не таким раздражительным. Когда миссис Хадсон принесла ужин, Холмс отказался есть. Уотсон не стал его заставлять, понимая, что тому сейчас не до того. Но, тем не менее, он попробовал вручить ему хотя бы два тоста, пытаясь таким образом намекнуть, что полный отказ от еды − не самая лучшая идея. Его сообщение могло быть не понято, но тосты Холмс взял. Вскоре после ужина Уотсон решил, что пора готовиться ко сну. Для того, чтобы донести эту мысль до Холмса, он принёс его ночную рубашку. Холмс быстро согласился. Уотсон помог ему принять ванну − хотя Холмс настаивал, что помощь ему в этом не требуется − а потом проводил его в спальню. Холмс всё ещё нетвёрдо стоял на ногах − он терял равновесие и спотыкался; Уотсон задался вопросом, будет ли так до тех пор, пока слух Холмса не будет полностью восстановлен, или он как-то к этому приспособится. После того как Холмс оказался в постели и выпил успокоительное, чтобы заснуть, Уотсон повернулся было, собираясь уйти, но Холмс поймал его руку и произнёс: − Пожалуйста, не уходите. − Уотсон погладил руку Холмса, а затем вновь попытался отстраниться. − Нет, Пожалуйста. Темнота и тишина... Мне кажется, что я схожу с ума. Уотсон кивнул, хотя Холмс не мог его видеть. Взяв руку Холмса, он сначала прикоснулся к своей рубашке, затем к ночной рубашке Холмса, а потом ободряюще сжал его руку. Он должен был повторить последовательность, прежде чем Холмс нерешительно спросил: − Вы переоденетесь, а затем вернётесь? − Уотсон кивнул под рукой Холмса, и тот его отпустил. − Хорошо. Он вернулся так быстро, как смог, и лёг на пустую сторону кровати; Холмс подкатился поближе к нему, как только он прекратил двигаться. Закрыв глаза, Уотсон задумался над тем, как наличие кого-то рядом может помочь, когда кто-то не видит или не слышит. Через несколько минут, когда всё, на чём он мог сосредоточиться, были звуки дыхания Холмса, шелест простыней под ним и отдалённый шум города, Уотсон подумал, что понял это. Вам не нужно слышать, как кто-то дышит, когда вы можете почувствовать выдохи через кожу. Вам не нужно видеть кого-то рядом с вами, когда вы можете почувствовать тепло тела и тяжесть ног этого человека своими собственными, движение матраса под его весом. Холмс быстро заснул, но Уотсон потратил некоторое время, думая о том, как можно использовать оставшиеся чувства Холмса, чтобы успокоить того, общаться с ним и помешать ему впадать в уныние, когда в разы уменьшилось количество раздражителей, которыми тот мог занять свой разум.

***

Проснувшись и сообразив, что он находится не у себя, а в постели Холмса, Уотсон смутился, но быстро от этого отмахнулся, обнаружив, что друг всё ещё страдает от сильного головокружения, если садится слишком резко или пытается долго стоять. Одев Холмса и донеся до того мысль, что тому лучше остаться в постели, Уотсон отправился на консультацию со специалистами, рекомендованными его коллегами в ответах на телеграммы, которые он разослал накануне вечером. Согласившись их навестить, доктор Гамильтон сделал всё, что мог, при осмотре Холмса, хотя неспособность того ответить на вопросы и уклонение от любых прикосновений, кроме прикосновений Уотсона, сделала оценку его состояния несколько более сложной. В конце концов он смог только подтвердить, что сами глаза не повреждены, а нарушение зрения возникло внутри мозга. Всё говорило о том, что проблема исчезнет, когда сойдёт гематома на затылке, но это покажет только время. Он рекомендовал повязку на глаза и не напрягаться, когда зрение вернётся (если оно вернётся), а ещё отдых. После того, как доктор ушёл, Холмс задал вопросы Уотсону, пока, казалось, не понял, что им остаётся только ждать − это было тем, в чём он был не очень хорош, особенно когда ожидание означало полное бездействие. Замолчав, он повернулся спиной к Уотсону и к двери спальни. Уотсон погладил его по плечу и вышел из комнаты. Следующие несколько дней были непростыми для них обоих; всё ещё надеясь на возможное улучшение состояния Холмса, они пытались приспособиться к изменившейся ситуации. При помощи трости Холмс, несмотря на головокружение, мог стоять и перемещаться от кровати до комода, от дверного проёма до каминной полки и так далее. Его гениальный ум быстро запомнил положение вещей, поэтому он мог найти ночной горшок, халат или комнатную туфлю с табаком, пока всё это находилось на своих местах. Он мог сам даже закурить трубку, потому что его пальцы хорошо помнили, как её набить. Хотя, прежде чем научиться её разжигать без посторонней помощи, он несколько раз обжёг кончики пальцев. С едой всё оказалось сложнее, поскольку, кроме как пальцами, у него не было никакой больше возможности узнать, что и где находится на его тарелке. Посуда также представляла из себя проблему, так как он не мог понять, на нужной ли высоте он держит вилку или ложку и удалось ли ему вообще что-то подхватить или зачерпнуть столовыми приборами. К тому же предполагалось, что, когда он всё-таки решался сесть за стол, он был уже достаточно голодным, ведь этому часто мешала тошнота. Для первого приёма пищи за столом Уотсон попросил миссис Хадсон приготовить то, что можно было бы есть руками, но Холмс отказался есть как младенец. В следующий раз Уотсон попытался принести еду Холмсу туда, где тот сидел, но его неловкость обращения с серебром и неспособность видеть привели к довольно впечатляющим пятнам на обивке дивана и на одежде. Поэтому Уотсон подумал, что надо попробовать что-то ещё. Он поставил поднос с ланчем на диван между собой и Холмсом; тот начал принюхиваться, пытаясь определить блюда по запаху, но замер, когда Уотсон нежно коснулся рукой его щеки. А потом его нижней губы коснулись зубцы вилки, и от удивления он открыл рот. Холмс молча проглотил несколько кусочков. Уотсон очень этому обрадовался, но не мог не подумать о том, какую картину представлял из себя Холмс с завязанными глазами и разрешающий себя кормить. Его самообладание неуклонно рушилось перед лицом постоянной близости к Холмсу, но, по крайней мере, у того не было никакого способа узнать о том, что могла сделать такая близость. Как и в постели, в течение дня Холмс часто стремился туда, где находился Уотсон − или настаивал на том, чтобы тот сидел поблизости − просто для уверенности, что верный доктор рядом. Уотсону нравилось, когда Холмс, положив голову ему на колени и попросив читать газету вслух, затем засыпал. Холмс продолжал так себя вести, просто стал более молчаливым, когда дни превратились в одну неделю, потом в две, но ничего не изменилось в состоянии его зрения и слуха. Прежде он пытался предсказать, что будет на ужин на основе запахов, доносящихся из кухни, а потом прекратил этим интересоваться. Он стал чаще оставаться в постели, вместо того чтобы отважиться на поход в гостиную, так как для него в этом не было особого смысла − он не мог даже обсудить «смену декораций», так как для него ничего не менялось. При обычных обстоятельствах Уотсон был бы обеспокоен тем, что Холмс может обратиться к своей игле; того, должно быть, особенно раздражало то, что он не мог ничего делать. Желая как-то улучшить настроение Холмса, Уотсон периодически что-нибудь бросал тому на колени. Ощупав этот предмет, почувствовав запах, а иногда даже попробовав его на вкус, он затем рассказывал Уотсону свои выводы. Были моменты, когда Холмс, не желая играть, бросал этот предмет через комнату, но в большинстве случаев это была довольно успешная уловка. Холмс имел уникальное обоняние, в частности, он мог определить по запаху не меньше двух дюжин брендов и смесей табака. В один из дней Уотсон решил проверить его зрение − перед сном, с помощью зажжённой свечи − и обнаружил, что тот уже может видеть её свет и правильно определить, когда она есть перед ним, а когда − нет. Холмс захотел вернуться в гостиную для дополнительного эксперимента, но Уотсон смог убедить его подождать до утра. Проснувшись ночью, он обнаружил, что Холмс в кровати отсутствует, хотя простыни были ещё тёплыми. − Холмс? − позвал он, а потом надел халат и отправился его искать. Сразу после того, как Холмс был ранен, Уотсон прекратил к нему обращаться, но спустя три дня неестественной тишины почувствовал, что превращается в немого. Это убедило его продолжить, как обычно, разговаривать с Холмсом, как будто тот его слышит. К тому же он понял, что это облегчит задачу, когда слух Холмса начнёт возвращаться. Он нашёл Холмса стоящим посреди гостиной и держащим в руке повязку на глаза. − Уотсон, − сказал Холмс, почувствовав, что Уотсон накинул халат на его худые плечи. − Вам не нужно было из-за меня вставать. Вы не отдохнули... Вы хромаете сильнее, чем обычно. Уотсон уставился на него, но прежде чем он успел произнести хоть слово, Холмс объяснил: − Я почувствовал ваши шаги на половицах. − Большинство ковров было убрано из-за Холмса, споткнувшегося об один из них и чуть не упавшего в камин; это, а так же то, что Холмс был босым, объяснили такую проницательность. Уотсон погладил Холмса по плечу, а затем взял его за локоть и попытался отвести обратно в спальню. Холмс стал сопротивляться. − Кажется, мы ошиблись. Сейчас − утро, но я не вижу света. − Вздохнув, Уотсон взял руку Холмса и на пальцах показал, который час. Ощутив пальцами цифру, Холмс спросил: − Три? Вы имеете в виду, что сейчас три часа утра? − Уотсон кивнул напротив руки Холмса. − Простите, мой дорогой. Я не хотел поднять вас в такой час. − На этот раз, когда Уотсон потянул его в сторону спальни, он пошёл охотно. После того, как они встали в подобающее для этого время, Уотсон перебрал все карманные часы, которые они имели в своём распоряжении. Выбрав старые и потрёпанные, которые не представляли никакой ценности, он осторожно удалил стекло, чтобы можно было почувствовать, что часы открыты. Он преподнёс их Холмсу за ланчем. Холмс рассмеялся, но при этом выглядел весьма тронутым таким жестом. − Вы очень добры, − пробормотал он. − Конечно, мне они понадобятся ненадолго, но я вам весьма признателен за такую заботу. Уотсон нахмурился. Несмотря на то, что он обрадовался, услышав, что Холмс смотрит в будущее оптимистично, его обеспокоило то, что тот слишком уж надеется. Улучшения воодушевляли, но они не гарантировали полного возвращения зрения. Холмс не переживёт чего-то меньшего, чем привычное острое зрение, но как он мог надеяться смягчить его ожидания подобными жестами? (В конце концов Холмс пользовался этими часами намного дольше, чем ожидал, но не по причине, которой боялся Уотсон. Это был великолепный, не требующий света, способ определить время, и Холмс часто использовал их во время полицейских засад. Жизнь этих часов оборвалась неожиданно, когда они послужили совершенно другой цели и поймали пулю, которая в противном случае попала бы Холмсу в живот. Синяк потом не сходил несколько недель; а сильно помятые часы нашли новый дом на каминной полке.) К счастью, зрение Холмса продолжило улучшаться, хотя и гораздо медленнее, чем тому хотелось бы; Уотсон же думал, что прогресс довольно хорош. Холмс различал свет и темноту и мог сказать, что видит Уотсона, когда тот стоял между ним и освещённым солнцем окном. На следующий день Холмс уже мог видеть расплывчатую фигуру Уотсона, когда тот ходил взад и вперёд по комнате или стоял напротив стены, но это получалось, только когда комната была ярко освещена − в тусклом свете он по-прежнему был почти слепым. Как Уотсон и ожидал, как только Холмс стал видеть больше, он стал пытаться разглядеть его лицо, как будто мог как-то повлиять на улучшение зрения. Он быстро уставал, но не признавал этого, из-за чего страдал от головной боли; Уотсон пытался наблюдать за ним и завязывать на глаза повязку при необходимости, но Холмс тихо уходил в другое место и снова её снимал. Не обращая внимания на перенапряжение, за неделю Холмс прошёл путь от умения различать свет и темноту до способности видеть расплывчатые очертания людей и мебели при любом свете. Он мог определить, когда перед его лицом держат руку, но не мог сказать, сколько пальцев ему показывают. Он уже мог понять, кто перед ним − миссис Хадсон или Уотсон − по одежде (а также по росту и по различиям в причёсках), но лица и детали одежды всё ещё были ему недоступны. Но, несмотря на этот прогресс, Холмс выглядел расстроенным: он отказывался разговаривать и подниматься с постели в течение трёх дней. На третий день, взяв с собой газеты и роман, Уотсон расположился на кровати рядом с ним. Вскоре Уотсон заметил, что Холмс придвинулся ближе, несмотря на то, что лежал к нему спиной. А потом ещё и прижал ногу к его ноге. Так как локоть Уотсона находился очень близко к голове Холмса, он использовал эту близость, чтобы оправдать прикосновения к плечу и к волосам. Холмс не произнёс ни слова, даже когда Уотсон обнаружил, что, читая книгу, начал рассеянно поглаживать его руку, как будто тот − кошка. Покраснев, Уотсон убрал свою руку. Вздохнув, Холмс перевернулся и уткнулся лицом в его бедро. Тело Уотсона начало отвечать на прикосновение Холмса; он был благодарен тому, что тот не может его сейчас увидеть. Холмс в его нормальном состоянии был бы, несомненно, испуган, но этот Холмс довольно вздохнул, находясь в блаженном неведении о состоянии доктора. Уотсон решительно вернулся к книге, заставляя себя обращать внимание на слова, а не на тёплую близость Холмса. Это даже работало какое-то время... пока Холмс не сместился и не положил руку на его колено. Это был переломный момент; не зная, что делать − то ли сбежать, то ли остаться − Уотсон полагал, что до несчастного случая Холмс никогда не позволил бы себе подобной близости. Это были жесты привязанности или просто Холмс искал утешение в его присутствии тем единственным способом, которым мог? В любом случае он не мог − и не должен был − тому отказать. Позволив себе оторваться от книги, Уотсон снова прикоснулся к волосам Холмса. Тот прерывисто вздохнул и сжал его колено крепче. Рука Уотсона часто отклонялась, чтобы погладить Холмса по лицу. Во время одного из таких жестов, он ощутил, что пальцы стали влажными. − Холмс? − прошептал он. Отложив книгу, он немного сместился, чтобы заглянуть Холмсу в лицо. Тот, очевидно смущённый, попытался отвернуться. − Шшш... всё в порядке, − сказал Уотсон, бережно удалив с глаз Холмса повязку и вытерев слёзы с его щёк. Тот захотел открыть глаза, но Уотсон большими пальцами не позволил ему этого сделать; когда Холмс, казалось, понял, какую мысль до него хотят донести, Уотсон, стирая слёзы, провёл пальцами под его глазами. На мгновение отстранившись от Холмса, Уотсон переложил подушки таким образом, чтобы можно было откинуться на спинку кровати, а затем, прижав того к себе поближе, обнял за плечи и стал что-то успокаивающе бормотать ему на ухо. В ответ обняв его за талию, Холмс вздохнул и расслабился, когда почувствовал прикосновения к лицу, руке и спине. Спустя какое-то время, казалось, что Холмс заснул. Уотсон, должно быть, последовал за ним, поскольку, когда открыл глаза, нашёл того склонившимся над собой и пристально изучающим его лицо. Он улыбнулся Холмсу, и тот улыбнулся в ответ, но не отстранился. − Холмс? − спросил он, когда Холмс продолжил смотреть на него, не говоря ни слова. Как только он заговорил, Холмс нахмурился, выглядя при этом недовольным, лёг на спину и положил руку на глаза. − Я не знаю, сколько ещё времени смогу всё это выносить, Уотсон, − угрюмо сказал он. − Для работы мне больше требуется зрение, и я очень рад, что оно возвращается, но то, что я всё ещё ничего не слышу, сводит меня с ума. Уотсон погладил его по руке, признавая, что слова тут бесполезны. А потом, вспомнив, что надо бы проверить уши Холмса, он сходил за сумкой. Потянув Холмса за руку, он попросил его сесть. Холмс без возражений повиновался; его плечи поникли, и он оставил глаза закрытыми, как будто не хотел видеть того, что делает Уотсон. Мембраны начали заживать. Изменения были незначительными, и разрывы ещё оставались − отсюда такая долгая глухота Холмса − но Уотсона увиденное ободрило. Он успокаивающе сжал плечо Холмса, надеясь, что тот не будет задавать вопросы, поскольку у него всё ещё не было способа определить, как скоро вернётся и насколько восстановится слух. Ничего не сказав, Холмс просто повернулся спиной к Уотсону.