Восприятие

***

Проснувшись от шелеста, Уотсон обнаружил, что Холмс держит в руках утреннюю газету; прищурившись и склонив голову, он то приближал её к глазам, то отдалял в попытке разобрать слова. Уотсон с трудом удержался от того, чтобы не рассмеяться над очень серьёзным выражением лица Холмса: тот, держа газету на расстоянии вытянутой руки, так сильно прищурился, что показалось, будто он закрыл глаза. Заметив, что на него смотрят, Холмс со вздохом отбросил газету. − Я уже могу разобрать самые большие заголовки, но этого мало, − пожаловался он. Кивнув, Уотсон взял в руки газету, чтобы просмотреть статьи. Но, к счастью, там не было ничего представляющего для них интерес, поэтому он тоже бросил газету на кровать. Холмс снова взял в руки газету, будто собирался предпринять ещё одну попытку, но Уотсон отобрал её у него, скомкал и бросил в сторону двери. Холмс нахмурился. − Я всё ещё почти слепой; я так мало вижу. Уотсон с досадой посмотрел на Холмса, огорчённый тем, что друг совсем не ценит прогресса состояния своего зрения. − Вы иногда переходите все границы, − отвернувшись, прошептал он, использовав в своих интересах то, что Холмс не может его услышать. В расстройстве проследовав в гостиную, Холмс обнаружил, ему стало значительно легче передвигаться, несмотря на всё ещё сохраняющуюся неустойчивость из-за головокружения. К тому же Холмсу стали доступны действия, о которых он не мог думать ранее: видеть что-то, а не ощупывать пальцами; проведение небольших экспериментов, не требующих долгих наблюдений; использование столовых приборов. Пытаясь читать при каждом удобном случае, он часто доводил себя до сильных головных болей; Уотсон нашёл, куда Холмс спрятал повязку на глаза и снова её на него надел, пытаясь заставить того смириться с тем, что она ему необходима. Уотсон думал, что такой гениальный человек мог бы соединить два и два после того, как его мучили боли три дня подряд, но Холмс продолжал упорствовать. Он предположил, что этого можно было ожидать от человека, как Холмс. Особенно расстраивало Холмса то, что некоторые из его любимых занятий продолжали быть ему недоступны. Уотсон видел, как иногда тот печально смотрел на свою скрипку. Прикоснувшись к ней кончиками пальцев, он отворачивался и сжимал руки в кулаки. Уотсон также заметил, что Холмс всё больше и больше обращался к нему, отвернувшись, как будто забывая, что ответ услышать не может. Когда Холмс стоял к нему лицом, они могли разговаривать почти как обычно, так как тот уже мог читать по губам. Теперь, когда у Холмса появились более доступные раздражители, Уотсон перестал обращать пристальное внимание на то, чем тот занимается. Поэтому он был удивлён, когда услышал, как Холмс пощипывает струны своей скрипки. Развернувшись в кресле, он обнаружил Холмса стоящим у окна. Закрыв глаза, тот перебирал струны скрипки. Но то, на что надеялся Уотсон, так и не случилось. Холмс, выглядя недовольным, убрал инструмент в футляр и закрыл его крышку с чуть большей силой, чем это было необходимо. Он не замечал, что Уотсон на него смотрит, пока не повернулся, чтобы убрать футляр. − Я надеялся... − начал он, а затем покачал головой и продолжил, − не важно, на что я надеялся. Из этого ничего не вышло. − Как только скрипка вернулась на своё место, Холмс лёг на диван спиной к комнате. Уотсон подумал, что догадывается, на что надеялся Холмс − на что-то, чтобы можно сделать с вибрациями и на то, что внутреннее ухо* (по-видимому) не повреждено, но он знал, что шансов на то, что Холмс добьётся в этом успеха, было немного. А затем наступил день, когда Холмс, взяв в руки газету для того, чтобы проверить зрение, со злостью не бросил её на пол. Вместо этого он опустился в кресло и всмотрелся в буквы. − Наконец-то, − выдохнул он. Уотсон чуть не прослезился от облегчения. С тех пор как Холмсу удалось разобрать только заголовки, прошло всего четыре дня; прогресс был довольно значительным. Холмс провёл большую часть утра, перебирая все газеты, которые пропустил, и сортируя их в хронологическом порядке. Как только это было сделано (уговорив на перерыв, Уотсон заставил его съесть ланч), он сел читать. Через некоторое время наблюдать за Холмсом стало больно. По тому, как тот, щурясь, то подносил газету ближе, то отодвигал дальше, можно было сказать, что его глаза быстро уставали; но даже несмотря на это он продолжал упорствовать. В конце концов, не выдержав такого издевательства над глазами, Уотсон, вздохнув, попытался донести до Холмса мысль, что пришло время остановиться. Подняв газету выше, Холмс притворился, что его не видит. Тогда Уотсон попытался отобрать газету. Но Холмс так в неё вцепился, что тонкая бумага начала рваться, а потом посмотрел на него и нахмурился. Сдавшись, Уотсон стал думать, что можно сделать для уменьшения напряжения бедных глаз Холмса. Тот никогда не согласился бы надеть очки, к тому же острота его зрения менялась настолько быстро, что к тому времени, когда очки будут готовы, они станут бесполезны. Отобрать материал для чтения было почти невозможно, поскольку, даже если бы он преуспел в том, чтобы отобрать газету, у них было большое количество книг. Повязку на глаза Холмс просто удалил бы, и конечно же не внял бы предупреждениям теперь, когда ему стало доступно чтение. Уотсон не мог его обвинять, но что-то сделать было нужно. Но у Уотсона появилась идея. Порывшись в ящиках стола Холмса, в карманах его пальто, в вещах на каминной полке и на других плоских поверхностях в гостиной, он нашёл то, что искал. Написав короткую записку «Вы себе навредите, если будете перенапрягать глаза», он бросил её и выпуклую линзу на колени Холмса. Попробовав взглянуть через неё, Холмс оживился. − Старина Уотсон, − сказал он вместо спасибо и снова погрузился в чтение. Покачав головой, Уотсон до обеда больше Холмса не беспокоил. Холмс провёл оставшуюся часть дня, читая газеты и вырезая нужные ему статьи. Было уже поздно, когда он наконец-то закончил; он часто делал паузу, чтобы зажать переносицу или устало потереть лоб. Уотсон отметил это, наблюдая за такими жестами весь день. Он был рад тому, что убедился в наличии под рукой нескольких лекарств от головной боли. Он дал одно из них Холмсу непосредственно перед тем, как они собрались спать, и положил свою медицинскую сумку у кровати на случай того, если потребуется ещё. Уотсон был удивлён, что его разбудили только на рассвете; он ожидал, что это случится посреди ночи. Повернувшись, он обнаружил Холмса лежащим на спине и закрывающим глаза руками от света. Уотсон коснулся руки Холмса, чтобы дать тому знать, что это движение вызвано тем, что он уже проснулся, а не вертится во сне − в предыдущих случаях тот будил его, думая, что он не спит. − Уотсон, − сказал Холмс, выглядя несчастным, несмотря на тот факт, что почти кричал. Уотсон прикоснулся пальцами к губам Холмса, чтобы дать понять, что тот говорит слишком громко. Он изо всех сил пытался сосредоточиться не на ощущении губ Холмса напротив своей кожи, а на словах, которые потом последовали. − Уотсон, − повторил Холмс, на этот раз тише, и убрал руки, − у меня перед глазами всё расплывается, и голова болит ужасно. Он увидел, что Холмс пытается всмотреться в его лицо, и понял, что такое усилие только вызывает ещё больше боли. Подняв свою сумку с пола около кровати, он извлёк из неё повязку на глаза и помог Холмсу сесть таким образом, чтобы её можно было закрепить вокруг его головы. Очевидно, головная боль была сильной, судя по тому, как Холмс побледнел, когда сел, и по судорожному сглатыванию, будто тот пытается справиться с тошнотой. Налив в стакан воды, он протянул его Холмсу; пока тот медленно пил, Уотсон подготовил небольшую дозу морфия. Когда Холмс закончил пить, он ввёл ему морфий. Холмс собрался снова лечь, но Уотсон остановил его, положив руку на плечо. Убрав стакан и шприц, Уотсон встал на колени позади Холмса и начал массировать его плечи и шею. Постепенно он почувствовал, как под руками исчезает скованность, и спустя какое-то время Холмс вздохнул от облегчения. − Вы слишком ко мне добры, − пробормотал Холмс, − даже тогда, когда это − моя собственная ошибка. Если следующие слова, которые вы мне скажете, будут «Я же вам говорил», то я, конечно, заслужил это. Усмехнувшись, Уотсон продолжал свою работу, задаваясь вопросом, догадывается ли Холмс, что эта доброта была не только ради него, но и послужила удобным оправданием для того, чтобы к нему прикоснуться. Когда Уотсон решил, что Холмс достаточно расслаблен − невозможно было продолжать дальше поглаживать того, не рискуя сделать что-то неподобающее − он помог ему лечь. − Спасибо, − прошептал Холмс, когда его голова коснулась подушки. Погладив его по плечу, Уотсон приступил к очистке шприца и укладыванию того обратно в сумку. К тому времени, когда он закончил это, дыхание Холмса стало глубоким и ровным. Уотсон задался вопросом, сколько же времени Холмс бодрствовал и мучился. Пожав плечами, он встал, чтобы одеться и позавтракать. С помощью морфия и отдыха головная боль Холмса к вечеру значительно ослабела. После пробуждения на следующее утро он объявил, что чувствует себя очень хорошо, но Уотсон отметил, что тот стал читать с осторожностью, и часто опускал газету, будто размышляя о представленной информации. Возможно, так и было, но Уотсон понял, что тот согласился с предложенной тактикой. Это было к лучшему, поэтому Уотсон ничего не сказал. Холмс продержался три дня, прежде чем, снова став беспокойным, начал мерить шагами гостиную или наблюдать за ним немигающим взглядом. Уотсон мирился с этим в течение одного дня, прежде, чем решил, что с этим нужно что-то делать. Он почувствовал себя будто взаперти и тоже начал вести себя беспокойно; таким образом, прогулка могла бы помочь им обоим. К счастью, несмотря на то, что день был пасмурным, было тепло, а серые облака, закрывшие солнце, не угрожали дождём. После завтрака он дождался, когда Холмс, перестав метаться до гостиной, уставится на него, и предложил погулять в парке. Подойдя к окну, Холмс осторожно спросил: − Вы думаете, что это будет разумным шагом? Уотсон пожал плечами. − Вам нужно поменять обстановку, или вы сведёте меня с ума. Мы можем попробовать. Ваши глаза в порядке. − «Вы должны будете выйти в любом случае, несмотря на то, вернётся ли ваш слух или нет», − Уотсон продолжал мысль уже у себя в голове. Судя по суровому выражению лица Холмса, тому в голову пришла та же мысль. В какой-то момент, когда они столкнулись с толпой, и их чуть не разделили, Холмс вцепился в руку Уотсона с такой силой, что, несомненно, позже на ней появятся синяки. Спустя какое-то время, осторожно маневрируя, они вышли из толпы вместе. К тому времени, когда они достигли безопасных окрестностей Гайд-парка, Холмс выглядел измотанным и недовольным. − Это неприятно, − сказал он, когда они уселись на первую попавшуюся скамью, − видя людей и кэбы, знать, какие звуки должен услышать, и не слышать их. Мне это не нравится. Уотсон успокаивающе похлопал его по руке, но ничего не сказал. Он не мог вообразить, каково это, оказаться на месте Холмса; он попробовал и потерпел неудачу. По крайней мере, здесь не было тех звуков для Холмса, которые были для того важны. Так или иначе, он всё равно не получал наслаждения ни от пения птиц, ни от шелеста листьев на ветру. Какое-то время они сидели на скамье, погружённые в собственные мысли. Уотсон пошевелился только тогда, когда понял, что пришло время обеда. Когда он толкнул Холмса локтем, тот что-то заворчал, но встал. Путь назад оказался легче − очевидно из-за того, что было время обеда, людей на улицах стало меньше − и у Холмса дела обстояли гораздо лучше, чем можно было ожидать. Ему удалось избежать того, чтобы попасть под колёса кэба и для этого даже не пришлось дёргать его за руку. В конце концов, его зрение было уже достаточно хорошим для этого, слава Богу. После обеда Холмс растянулся на диване, сложив руки на груди и уставившись на потолок. Уотсон же слонялся без дела до тех пор, пока во второй половине ему не доставили приглашение поужинать в клубе с несколькими друзьями. Он вручил его Холмсу, без слов спрашивая, не будет ли тот возражать остаться этим вечером в одиночестве. − Конечно, вы должны пойти, − почти сразу же сказал Холмс. Возвратив письмо, он решил разобраться в собственных бумагах. В течение нескольких минут он занимался просматриванием своих писем, потом отложил два из них, а все другие оказались на полу. Потом он встал и, порывшись в стопке газет рядом со своим креслом, выбрал несколько, а остальные тоже бросил в кучу. С некоторым недоумением Уотсон наблюдал за тем, как Холмс, пронумеровав страницы отобранных газет и сложив так, чтобы были видны конкретные статьи, положил их потом на диван рядом с письмами. Затем на сцене появилась его трубка; меряя шагами комнату, он курил, иногда останавливаясь, чтобы склониться то над одной, то над другой газетой. К тому времени, когда Уотсон собрался уйти, атмосфера в комнате стала напряжённой; похлопав Холмса по плечу, он указал на свои часы, чтобы сообщить ему об этом. − Минуточку, мой добрый друг, − сказал Холмс, быстро подойдя к столу и набросав короткую телеграмму. − Я был бы вам очень признателен, если бы вы отправили эту телеграмму Лестрейду. − Конечно, − сказал Уотсон и положил её в карман жилета. Возвращаясь после ужина на Бейкер-Стрит, Уотсон по пути купил для Холмса табака. Очевидно, в его отсутствие телеграмма Холмса принесла свои плоды, поскольку напротив детектива в кресле сидел Лестрейд. Тот ему кивнул, продолжая разговаривать с Холмсом. А Холмс, увидев его, улыбнулся и сказал: − Хорошо, что вы вернулись; ваши заметки были бы неоценимы. − Конечно, − сказал Уотсон. Повесив шляпу, он, взяв в руки блокнот и перо, приготовился слушать. Это дело было довольно интересным, но, так как после последнего прошло несколько недель, и Холмс жаждал работы для ума, Уотсон подозревал, что тот взял его только поэтому. Сначала Лестрейд ощущал небольшой дискомфорт от идеи разговаривать с Холмсом, который не может его услышать, но потом, быстро адаптировавшись к тому, что необходимо стоять перед детективом, начал отвечать на вопросы Холмса со свойственной ему вежливостью (хотя, если говорить точно, он был немного раздражён). Лестрейд отбыл с конкретными инструкциями и просьбой вернуться, как только у него будут ответы. Холмс не двигался и молчал в течение некоторого времени после того, как Лестрейд ушёл. Уотсон добавил последние штрихи к своим записям, затем встал и сообщил знаками, что собирается лечь спать. Холмс кивнул. Уотсон был уже на полпути к себе, когда тихий вопрос от Холмса остановил его. − Уотсон? − «Куда вы собираетесь?» − мысленно добавил он про себя и повернулся. − Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы взять дело, поэтому вы вряд ли будете нуждаться во мне ночью. И, если я не ошибаюсь, вы будете не спать сегодня вечером. Вы часто так делаете, когда работаете. − О, я уже решил его, − сказал Холмс, презрительно жестикулируя трубкой. − Но вы отправили Лестрейда... − Для получения информации, которую запросит полиция. Мне она не нужна. − Ясно. Спокойной ночи. − Спокойной ночи, Уотсон. Уотсону показалось, что он услышал нотку разочарования в голосе Холмса, но вот по выражению его лица этого сказать было нельзя.

***

Уотсон провёл беспокойную ночь, просыпаясь почти каждый раз, когда менял положение и находил холодные простыни вместо тёплых. Проснувшись утром, он не чувствовал себя отдохнувшим, но, так или иначе, оделся и спустился к завтраку. Холмс уже сидел в своём кресле и дымил своей трубкой, выглядя таким же усталым. Просматривая утренние газеты, они в тишине позавтракали. Когда они пили кофе, принесли записку от Лестрейда. − Удивительно быстро, − разобравшись в каракулях, прокомментировал Холмс и кивнул, поскольку информация подтвердила его заключения. Склонившись над столом, он написал ответ, объясняя обстоятельства дела и делясь своими мыслями. Закончив, он вручил записку Билли, выглядя при этом так, будто делает это неохотно. − Беги в Скотланд-Ярд, к тому хорошему парню, − вручив Билли несколько монет, сказал он. − Да, сэр! − нетерпеливо крикнул Билли и убежал. Уотсон слышал, как тот затопал вниз по лестнице, а затем захлопнул парадную дверь самым неприличным образом. Холмс вздрогнул, а затем повернулся к Уотсону: − Он хлопнул парадной дверью? Уотсон кивнул, и Холмс задумался. − Мне кажется, что я это услышал. Минуточку, я хочу попробовать кое-что. − Усевшись на диван, он скрестил ноги таким образом, чтобы они не не касались пола. − Хлопните, пожалуйста, дверью гостиной, − попросил он. Пожав плечами, Уотсон сделал это, извинившись за шум перед миссис Хадсон. − Ещё раз, но с меньшей силой, − сказал Холмс. Уотсон сделал и это. − Ещё раз! На этот раз Уотсон закрыл её очень тихо, после чего Холмс спросил: − Вы уже закрыли её, не так ли? Я не слышал. Холмс провёл оставшуюся часть дня, экспериментируя со звуками. Уотсон издавал шумы различными предметами на разных расстояниях, в то время как Холмс, повернувшись к нему спиной, пытался их услышать. К ужину Уотсон уже начал страдать от головной боли; несмотря на то, что Холмса это расстроило, эксперименты свои он не оставил. Оказавшись за столом, он стал шуметь столовыми приборами. Уотсон изо всех сил пытался не обращать на это внимания. У него это получалось до тех пор, пока Холмс не стал скрести ножом и вилкой по тарелке. Головная боль Уотсона из пульсирующей превратилась в острую. Потянувшись через стол, он взял руки Холмса в свои. − Пожалуйста, остановитесь, − заворчал он. − Используйте серебро по назначению, или я отберу его у вас. Холмс только посмотрел на него. Отпустив его руки, Уотсон поднялся, чтобы принять что-нибудь от головной боли. Когда он вернулся к столу, Холмс не двигался. − Ешьте, − сказал он, указывая на почти нетронутую еду Холмса. Уотсон нахмурился, когда снова услышал царапанье вилки по тарелке; он уже был готов приложить всем силы, чтобы игнорировать этот неприятный звук, но, подняв голову, увидел, что Холмс не ест. Вздохнув, он снова взял руки Холмса в свои; почувствовав, как дрожат его длинные пальцы, Уотсон их разжал и забрал столовые приборы. Ожидая от него следующего шага, Холмс молча за ним наблюдал. Потянув тарелку Холмса на себя, он отрезал кусок мяса и предложил его на вилке. Глаза Холмса заметались между ним и вилкой, прежде чем он наклонился вперёд, взял этот кусочек и начал жевать. Когда он повторил это действие, Холмс снова послушно съел мясо, но на этот раз с таким выражением на лице, которого Уотсон не видел прежде и не смог понять. Взгляд Уотсона неизбежно возвращался ко рту Холмса, к тому, как двигаются его губы, как его язык мелькает между зубов и к тому, как тот слизывает крошки. Он вспомнил, как кормил слепого на тот момент Холмса, наблюдая за другом без того, чтобы за ним самим наблюдали. Теперь всё было по-другому. Когда Холмс ухмыльнулся, а затем облизал губы, не отводя от него взгляда, Уотсон понял, что тот заметил его беспокойное ёрзание на стуле, и покраснел. Спустя какое-то время Холмс встал из-за стола. Подойдя к камину, он молча отсортировал письма, которые прикрепил ножом к каминной доске, а затем набил трубку табаком и сел в кресло. Уотсон оставался за столом до тех пор, пока Холмс не устроился в кресле, и только потом встал и незаметно поправил брюки. Налив себе виски, он выпил его одним большим глотком, а затем расправил плечи и глубоко вздохнул перед тем, как снова оказаться перед Холмсом. Он собирался тоже сесть в кресло, когда Холмс заговорил: − Уотсон, вы не могли бы сделать кое-что для меня? − Должно быть, Холмсу показалось, что Уотсон не очень-то горел желанием, потому что он потом добавил: − Ничего сложного или обременительного, уверяю вас. Мне просто нужно, чтобы вы встали там, где я скажу. Уотсон согласился; ему стало любопытно. Сев на край кресла, Холмс широко развёл колени. − Подойдите сюда, пожалуйста, − попросил Холмс, указав на пространство между своими коленями. Уотсон мгновение колебался, а затем, боясь того, что Холмс, возможно, понял по его поведению во время ужина, подошёл, задаваясь вопросом, что же будет дальше. Но когда он оказался рядом с Холмсом, тот просто наклонился вперёд и прижал ухо к его груди. Любая физическая реакция, которую он, возможно, мог получить от близости Холмса, была сметена удивлением. − Холмс, что... − Я могу его услышать... очень слабое, − сказал Холмс тихо, а затем улыбнулся. − Дышите, Уотсон. Чувствуя головокружение, Уотсон глубоко вздохнул. Спустя некоторое время Холмс отстранился и произнёс: − Спасибо. Вы устали. Вы пойдёте спать? По правде говоря, он уже собирался это сделать из-за головной боли. − Да, думаю, что пойду. Спокойной ночи. На этот раз, когда он ушёл в собственную спальню, Холмс не возражал.