Восприятие

***

А затем случился прорыв. После того неловкого вечера прошла неделя; Уотсон последовал за Холмсом, и они снова начали прикасаться друг к другу. Им потребовалось не больше одного дня, чтобы вернуться к тому, что теперь было для них нормально. Как-то на неделе они случайно обнаружили (напугав миссис Хадсон), что Холмс может понимать слова, произнесённые громким голосом. После нескольких таких громких разговоров Уотсон решил проверить состояние ушных мембран Холмса. Насколько Уотсон мог сказать, мембраны успешно зажили. Было загадкой, почему слух Холмса пока не восстановился полностью, но он пришёл к заключению, что это из-за того, что масштаб проблемы со слухом скорей всего больше, чем с глазами. Он объяснил это Холмсу тем, что, перед тем, как полностью зажить, на некоторое время поверхностные раны покрываются корочкой. Их прогулки увеличились по частоте и продолжительности, поскольку теперь, когда к Холмсу вернулся слух (по крайней мере, частично), он желал услышать всё, что мог, из какофонии звуков Лондона. К тому же Холмс снова занялся расследованиями; Уотсон был рад, что тот снова занят любимым делом. Из-за прогулок на свежем воздухе и облегчения от улучшения здоровья Холмса Уотсон стал спать крепче. Поэтому когда Холмс разбудил его посредине ночи, он был дезориентирован и растерян. − Что? Холмс? − Уотсон! − Для верности Холмс ещё раз потряс его за плечо. − Холмс, в чём дело? − Он ещё не совсем стряхнул с себя сон, но серьёзность в голосе Холмса сотворила с ним чудо. − Вы звали меня по имени. Похоже, вам приснился кошмар. − О... Я не... я не помню. Возможно, так и было. − Задумавшись над тем, что же ему могло присниться, он не сразу осознал то, что было сказано Холмсом перед этим. − Холмс... как вы?.. Темно-то как. Вы можете меня слышать? Или я всё ещё сплю? − Если вы спите, значит и я тоже, − медленно произнёс Холмс, очевидно признавая то, насколько Уотсон ошеломлён. − Я хорошо вас слышу, Уотсон. − Это замечательно! Конечно, я знал, что ваш слух вернётся, поэтому так рад, что этот момент настал. − Как и я. Мне совсем не улыбалась перспектива чтения по губам всю оставшуюся часть жизни. Это умение − полезное, но оно не может предоставить столько данных, сколько может дать звук. Найдя руку Холмса, Уотсон её сжал, а потом поцеловал. − Уотсон, вы мне почитаете? Мне очень не хватало вашего голоса. − Я был бы рад, − с улыбкой ответил Уотсон. Холмс в ожидании замер. − Но вы же не имеете в виду прямо сейчас? Посреди ночи? − Какое имеет значение время, когда я наконец-то могу слышать? − Я буду читать вам, пока не охрипну, но только днём, − твёрдо сказал Уотсон. − Прямо сейчас мы должны спать. − Возможно, вы и должны, но я не смогу, − сказал Холмс, встав с кровати и надев халат. − Что вы собираетесь делать? − тихо спросил Уотсон. − Я ещё не решил. − Обещайте мне, что не будете играть на скрипке. Миссис Хадсон расстроится, если вы разбудите её в такой час. − Думаю, что она будет рада, что мой слух вернулся. В конце концов, мы больше не будем кричать друг на друга. − Я понимаю, как вам трудно от этого удержаться, − парировал Уотсон. − Если вы не станете ждать утра, я не буду вам читать. − Он говорил это не всерьёз, но фырканье Холмса сказало, что тот всё понял. − Не думаю, что вы сможете мне в этом отказать, мой дорогой Уотсон, но я обещаю, что дождусь рассвета. − Спасибо. Холмс ушёл, и Уотсон напряг слух, пытаясь услышать то, что тот мог бы делать в гостиной. Но там было довольно тихо, поэтому Уотсон вскоре заснул.

***

Звуки музыки проникли в сон Уотсона, и только когда на мгновение наступила тишина, он проснулся и понял, что это Холмс играет на скрипке. Какое-то время тот настраивал инструмент, а затем снова зазвучала музыка. Встав и накинув халат, Уотсон спустился в гостиную и устроился за спиной Холмса на диване. Он нисколько не удивился, обнаружив, сколько на часах времени; очевидно, Холмс принял первый луч солнца на горизонте за разрешение. Робкие лучи, проникающие сквозь щель в шторах, едва разгоняли полумрак в гостиной. Холмс не сразу обнаружил его присутствие, но Уотсон отметил, что выбор некоторых мелодий исходил из его предпочтений. После знакомства с музыкальными талантами Холмса он уже мог различать запинки в его игре или фальшивые ноты; сейчас же, учитывая перерыв в его занятиях музыкой, Холмс играл очень хорошо. Уотсон откинулся на спинку дивана и закрыл от удовольствия глаза; погрузившись в музыку, он какое-то время находился между сном и явью. Не заметив, что музыка прекратилась, он открыл глаза только тогда, когда почувствовал на своих губах губы Холмса. Улыбнувшись, он зарылся пальцами в его растрёпанные волосы. − Который час? − сонно спросил он. − Восемь или около этого. − Холмс снова его поцеловал. − Мы должны одеться, чтобы не испугать миссис Хадсон. − Миссис Хадсон − невозмутимая женщина. Вы ни разу за все эти годы не дали ей повода усомниться в вас. Уотсон улыбнулся. − Это правда, но, тем не менее... Мы всё равно должны будем одеться. − Зачем? − озорно улыбнувшись, спросил Холмс, вставая на колени перед ним и целуя. Уотсон начал ему отвечать, а затем вспомнил, где они находятся. − Но, Холмс... − выдохнул он, но тот закрыл его рот рукой. − Дверь заперта, а я уже попросил, чтобы миссис Хадсон принесла завтрак, когда мы сами попросим. Уотсон непонимающе смотрел на Холмса до тех пор, пока до него не дошёл смысл сказанного. − О... Ох... Хорошо, тогда. − Посадив Холмса к себе на колени, Уотсон втянул того в долгий поцелуй. У Уотсона не заняло много времени понять, что между ним и Холмсом слишком много ткани. Он начал стягивать халат с плеч Холмса, и тот ему это позволил. А потом Холмс попытался выпутать Уотсона из его собственного халата, но это оказалось не так-то просто, поскольку он на нём сидел, но в четыре руки им всё-таки удалось это сделать. Немедленно воспользовавшись освобождением от халата, Уотсон приступил к изучению чувствительного тела Холмса. Тонкая ночная рубашка оказалась досадным барьером, поэтому он решил сократить путь и начал гладить ноги Холмса, пока его руки не оказались под тканью. Проведя руками по бёдрам Холмса, он затем заскользил вверх, чтобы наконец-то приласкать его ягодицы. Нет, не приласкать. Скорее ощупать. Не веря своему счастью, он начал одновременно гладить Холмса по заднице и изучать его рот. Холмс тоже не сидел сложа руки; его руки были в постоянном движении по телу Уотсона, он поглаживал и ласкал большими пальцами соски. Уотсон чуть не сбросил Холмса с коленей, когда тот царапнул по ним ногтями, а затем прикусил. А потом, прикоснувшись своими удивительным губами к шее Уотсона, Холмс стал прикусывать и облизывать кожу в районе ключицы; шумно выдохнув, Уотсон притянул к себе Холмса так близко, насколько это возможно. Но несмотря на все старания, всё равно не получалось достигнуть контакта, которого он так жаждал. Он раздражённо фыркнул, и Холмс рассмеялся ему в шею. − Кровать? Это единственное слово и тон, которым оно было сказано, послали дрожь по позвоночнику Уотсона. − Да, − выдохнул он, а затем застонал, когда Холмс, перед тем как встать, провёл кончиками пальцев по его паху. Неохотно выпустив из объятий, он заскользил жадным взглядом по телу Холмса, потому что ночная рубашка совершенно не скрывала его возбуждения. Горло и губы Уотсона пересохли. Поднимаясь, он споткнулся, но Холмс успел его подхватить. Уотсону очень хотелось почувствовать его рядом, но Холмс держался на расстоянии, что на данный момент было к лучшему. Уотсон ощущал, что сдерживаться становится труднее. − Осторожнее, Уотсон, − прошептал Холмс ему на ухо прежде, чем отпустить и направиться в спальню. Уотсон ничего не мог с собой поделать, мечтая о том, чтобы Холмс был нагим, а он смог бы наслаждаться видом его восхитительной задницы, когда тот будет пересекать комнату. Достигнув дверного проёма, Холмс обернулся, и − Уотсон мог в этом поклясться − подмигнул. Но в один миг то, что подмигнул он или нет, стало неважно, потому что, находясь ещё на пороге комнаты, Холмс начал снимать с себя ночную рубашку. Когда Уотсон оказался в комнате Холмса, тот уже был абсолютно обнажён; наклонившись, он что-то искал в ящике тумбочки. Рассматривая Холмса, Уотсон замер на пороге как вкопанный. От увиденного у него потемнело в глазах: упругая, восхитительная задница... гордый член... Холмс выпрямился, и Уотсон нашёл, что не может сдвинуться с места. Он так долго об этом мечтал, что не мог поверить, что всё случится так легко! Это было больше, чем он мог даже вообразить. Когда Холмс подошёл и встал перед ним, он прислонился к его груди, и тот, что-то бормоча себе под нос, с нежностью провёл рукой вверх и вниз по его спине. Цепляясь за Холмса, Уотсон прижался щекой к его груди. Немного придя в себя, Уотсон понял, что лучше воздержаться от извинения, потому что, вероятно, оно убьёт настроение, и позволил своим рукам бродить по спине и заднице Холмса и целовать того в ключицу. Нежность Холмса быстро перестала быть успокаивающей; вместо этого, притянув их тела друг к другу − наконец-то, хоть какой-то контакт! − она подтолкнула их обоих к кровати. Когда они достигли кровати, Холмс усадил Уотсона на её край. Обняв его лицо, Холмс большими пальцам провёл по скулам. − Дорогой Уотсон, − нежно прошептал Холмс, прикасаясь поцелуем ко лбу Уотсона прежде, чем снова заговорить. − Вы были так добры ко мне. А затем Холмс опустился на колени между ног Уотсона и, скользнув руками по его бёдрам, достиг края ночной рубашки. − Вы мне позволите? − спросил Холмс, подталкивая рубашку вверх. Пересохшее горло не позволило ответить, поэтому Уотсон кивнул. Приподняв ночную рубашку, Холмс обнажил ноющий твёрдый член Уотсона. Когда Холмс прикоснулся губами к его члену, Уотсон чуть не потерял сознание. Он попытался взять себя в руки, но для этого пришлось прикусить губу, сжать руками простыни и отвести взгляд от великолепного вида члена во рту Холмса. Но Уотсону не удалось продержаться долго; как только Холмс провёл по члену языком, на него обрушился оргазм и сразу после него он в изнеможении упал на кровать. Спустя какое-то время он понял, что Холмс сидит возле него на кровати, откинувшись назад на одном локте и смотря на него. Уотсон начал извиняться, но Холмс его перебил: − Не извиняйтесь, Уотсон. У нас будет много времени для того, чтобы сделать всё медленно. Позже. Много времени. Замечательная мысль. Уотсон улыбнулся, а затем понял, что ничего не сделал для Холмса. − Холмс, вам нужно... − начал Уотсон, потянувшись к нему. Рука Уотсона уже лежала на бедре Холмса, когда была остановлена его мягким прикосновением. − Спасибо, сейчас в этом нет необходимости. Уотсон нахмурился. − Вы, возможно, должны позволить мне вам помочь. Холмс наклонился к его лицу. − Вы неправильно меня поняли, − сказал Холмс, погладив Уотсона по щеке. − Вы были причиной. Наблюдать и слушать вас было всем, что требовалось. Уотсон покраснел. Выражение глаз Холмса смягчилось, и он нежно поцеловал Уотсона. Когда Холмс отстранился, Уотсон последовал за ним. Какое-то время они сидели рядом на краю кровати в тишине, пока Уотсон не произнёс: − Что теперь? Подняв голову, Холмс затем взял одну из рук Уотсона своими руками. − Я очень хотел бы увидеть вас без этого, − сказал он, дёрнув за рукав ночной рубашки Уотсона. − Но сначала завтрак, чтобы нас не прервал потом ваш желудок. Или мой. Поцеловав руку Уотсона, Холмс затем улыбнулся; Уотсон улыбнулся в ответ и с готовностью согласился. Холмс погладил его колено и, поднявшись, направился к двери. − Я тогда позову миссис Хадсон. Вы можете остаться здесь, если захотите. Уотсон был счастлив сделать так, поскольку получил возможность ещё раз увидеть задницу Холмса. И только тогда, когда Холмс исчез из вида, Уотсон понял, что было не так с этой картинкой. − Холмс! Вы не можете позволить миссис Хадсон увидеть вас в таком виде. − Почему нет? − Холмс вновь появился в дверном проёме, завязывая пояс халата. − Не волнуйтесь, Уотсон, я не буду пугать нашу домовладелицу. − Конечно, − ответил Уотсон, чувствуя себя глупым из-за того, что забыл, что их халаты всё ещё находились в гостиной. Холмс бросил Уотсону его халат и исчез за дверью; Уотсон услышал, как дверь гостиной открылась и тот заговорил с миссис Хадсон. Уотсон какое-то время перебирал пальцами ткань халата, а затем ему в голову пришла идея. Сняв с себя ночную рубашку, он надел халат и, надёжно его запахнув, завязал пояс. Оставшись стоять в дверном проёме спальни, он увидел, что Холмс возвращается, неся поднос с завтраком. Поставив его на пол перед камином и кинув туда же ещё пару подушек с дивана, Холмс подозвал Уотсона. После того, как Уотсон уселся на подушку, Холмс встал позади него и закрыл его глаза повязкой. − Я подумал, что накормлю вас, если вы согласитесь. Уотсон кивнул, соглашаясь. Теперь он мог полагаться только на звук движений Холмса, его дыхание и шорох одежды, чтобы точно определить, где он и что делает. Холмс устроился на другой подушке, а затем загремел столовыми приборами и тарелками. Казалось, что он ждал очень долго, прежде чем, ощутив прикосновение к губам, открыл рот. Колбаса. Следующим оказалось яйцо, скорей всего омлет, а после был жареный картофель. Холмс предлагал всё это, по-видимому, в случайном порядке до тех пор, пока Уотсон не попросил пить; чай, конечно же. После этого Уотсон отказался есть, сказав, что Холмс тоже должен что-то съесть. Тот рассмеялся, но потом Уотсон услышал, как он жуёт и глотает. Затем Холмс придвинулся поближе и прикоснулся губами к губам Уотсона. Когда Холмс отстранился, он задел бедро Уотсона, и халат соскользнул с его ноги. Дыхание Холмса сбилось, а затем он провёл по голому бедру кончиками пальцев. − О, Уотсон, пожалуйста, скажите мне, что вы больше не хотите есть, − сказал он неровным голосом. Уотсон немного сместился для того, чтобы позволить халату распахнуться ещё больше, а потом лукаво улыбнулся в сторону Холмса. Мгновение спустя он оказался в объятиях детектива, одновременно пытающегося целовать его и снимать с него халат. Идея лишить Холмса одежды, к счастью, пришла Уотсону в голову прежде, чем его накрыло желанием к высокому и стройному мужчине. К тому времени, когда Уотсон приземлился на спину, они оба были обнажены − насколько он мог сказать, так или иначе, поскольку глаза всё ещё были закрыты повязкой − а Холмс оказался между его ног. Прижавшись друг к другу, они с жадностью целовались, ощущая вкусы колбасы, картофеля, омлета и чая; Уотсон буквально не мог насытится прикосновениями к Холмсу. Холмс начал качаться напротив него, и всё, что мог сделать Уотсон, это зеркально отражать его движения; спустя какое-то время он начал задыхаться, ощущая, как его накрывает оргазм. Он был смущён, когда Холмс, казалось, отстранился от него, но мгновение спустя ощутил рядом со своим членом его член и длинные пальцы. А через пару минут, вскрикнув, Холмс спрятал лицо в изгибе плеча Уотсона, нарушив этим его хрупкий контроль. Уотсон ощущал себя как в тумане; ему было удивительно удобно на твёрдом полу с лежащим сверху Холмсом. Положив руку на спину Холмса, он вздохнул, закрыв глаза под повязкой и задавшись вопросом, будет ли он потом сожалеть о том, если вздремнёт прямо здесь. Холмс тоже шумно вздохнул, а потом погладил Уотсона по плечу свободной рукой. − Вы должны меня простить, − сказал он немного грустным голосом. − За что? − спросил Уотсон, выныривая из дремоты. − За то, что я был так непростительно слеп в моём отношении к вам. Это непростительно, что прежде чем я смог признать, насколько вы мне дороги, мне пришлось стать слепым. − Но вы это признали, и это − самое главное. − Уотсон прижал к себе Холмса и потёрся щекой о его волосы. − Да, но мы, возможно, начали наши отношения гораздо раньше, если бы я не был так ужасно невнимателен. − Вы, конечно, вправе загладить свою вину, если чувствуете, что должны, − сказал Уотсон, переместив руку на задницу Холмса. Холмс выгнул бёдра и проследил линию подбородка Уотсона языком. − Я хотел бы, − с намёком ответил он, а затем закончил разговор требовательным поцелуем.