"Где я?"

      Страшно подумать, что гложет Эдварда Каллена. Если рассеять мою невнимательность, то вырисовываются очень многозначительные сюжеты, словно ты пытаешься выйти из темного помещения на ощупь, при этом всё задевая и роняя.       Эдвард наблюдал за ней пристально с того дня, когда понял, что не был способен увидеть ту, что другие могли заметить ненадолго, но как — не выходило из его мыслей. Это сильно задело Эдварда, и теперь он не мог (да и не хотел) не наблюдать. Она не выходила из его поля зрения. Медленно и неуклонно, как и вся семья Калленов, он привязался к ней, хотя вначале думал о ней как о возможной младшей сестре, особенно когда она была перенасыщена кровью людей и становилась младше. Кто она? Не вампир, не оборотень. Кто же? Изучение происхождения её вида занимало Эдварда так же, как и Карлайла.       Эдвард пристально наблюдал за ней, словно она могла раствориться в воздухе исчезнуть навсегда. Тому доказательством была её способность отталкивать Эдварда, чтобы он потерял её из виду. Карлайл говорил Эдварду не быть столь напористым и поумерить пыл своей пронзительной наблюдательности. Он понимал своего сына, ведь всё это было чем-то сверх меры их сознания. Её происхождение, сверхъестественность, которой было даже больше, чем у них, но всё, что они могут, — это просто быть её семьёй и не давить на неё, и рано или поздно они всё узнают, а если нет, то нестрашно, ведь семья — это главное.Мы можем многого не понимать, но неизменно то, что мы будем всегда рядом, чтобы помочь друг другу во всём, чтобы не быть одинокими.       Тот день, когда Кэрсл приблизилась к фортепьяно Эдварда, сопровождался для него странным чувством, тёплым и желанным, словно невидимый шаг навстречу, налаживающийся разговор, который хотелось начать, но мешал какой-то непроходимый барьер.       Она просто смотрела, словно считывая информацию, видела в этом инструменте отпечаток души Эдварда. Это зрелище очаровывало и проникало вглубь сердца. Непонятная, странная, но всё же такая родная. Он был не против её вторжения в его личное пространство.

***

      То, что происходило, то, что было, то, что видели глаза всех Калленов: окровавленная Кэрсл и Джеймс, что попытался утащить её, — всё было за пределом. Они даже представить не могли, что такое могло произойти. После случившегося вся семья покинула Форкс, как и та троица. Калленам оставалось лишь догадываться, что произошло.       Кэрсл не разговаривала вообще, и вливание крови вызвало только обратный процесс: она её выплевывала, а поступающая в вены кровь шла в обратном направлении.       Она выглядела на шестнадцать лет, в её глазах было много печали и боли. Всё, что она могла первое время, — это лежать, как умирающая от тяжёлой болезни. Её глаза стали серебряными, а зрачки исчезли, ногти стали серыми, веки — красными, губы — бледными.       Семья была словно в трауре, не зная, что делать. Карлайл был рядом, постоянно следя за её самочувствием, и другие мельтешили, не оставляя их одних. Всё, что говорил Карлайл, — это: «Нам просто остаётся ждать и верить, что она придёт в себя».       Как причудливо, что никто не знал, что можно сделать.       Начались поиски по всей стране, нужно было хоть что-то, что бы помогло, а помог лишь сон, что пришёл незамедлительно одной тянущейся ниточкой.       Раны Джеймса затягивались медленно, и мучения были схожи с превращением в вампира, но тысячекратно больнее и дольше. Ранения сделали из Джеймса Дампира, и это учитывая рваные раны от укусов и царапин, а что, если б он попробовал кровь Кэрсл?       Великолепная тройка донесла на девочку-альбиноску, одну из Калленов, она была ребёнком, а все вампиры знают про правила Вальтури: они не обращают детей.       Я знала, что так и будет где-то там, далеко, в отголосках, скорее, инстинктивно, чем с помощью чутья паука, вибрации на паутине, достегавшей своего адресата.       Виктория была настроена сказать главным вампирам, по совместительству Вальтури, что Каллены нарушили закон, что нельзя превращать детей в вампиров. Это был её план, но он рухнул, поскольку я не была вампиром и не дрампиром, хоть моё сердце и стучало.       Джеймс и вовсе проникся ко мне неведомым обожанием, как приставучая рыбка, что плавает за акулой. Это было страшно не желаемо. Он не желал мне зла и хотел убедить Лорана и Викторию, чтобы я была с ними. Как он планировал это провернуть? Украсть? Да пусть попробуют, и Каллены перебьют их, как жучков в одежде.       Джеймс немного свихнулся, но его можно было понять, ведь он видел ту сторону Луны.       Помешательство и сумасшествие.       Вальтури были в курсе моего существования, что не сулило ничего хорошего. Страшно представить, что грядёт.       Элис получит видения о том, что Джеймс выжил и стал дрампиром, что Виктория донесла Вальтури, что я вампир-ребёнок. Но я отнюдь не ребёнок, я подросток, вечно уставший подросток, который постоянно спал.

***

      Шли годы, что казались для меня лишь одним днём.       Мы много путешествовали, иногда разделяясь, но вновь воссоединяясь, как семья, что на праздники съезжается. Большую часть времени мы всегда были вместе, но их поиски продолжались. Они нашли того дрампира в самой отдалённой глуши. Если хочешь найти что-то скрытое, ищи там, где нет ничего, кроме ветров и морей, и, возможно, ещё дальше, где пески и нет ни одной живой души, ни крови, ни плоти.       Когда семья разъединялась, меня делили, и я чувствовала себя, как ребёнок разведённых родителей: два месяца с мамой, два месяца с папой, но это было интересно, хоть вначале непонятно, ведь я не знала, что это. Разъединение было вынужденной мерой, поиски не прекращались, но всё же передышка имела место быть.       Вся эта идеальность, порой чрезмерная чопорность… Я смотрела на нас со стороны и сливалась с ними, превращаясь в идеализацию.       В один из бесконечных дней я решила сменить свой облик. Стоя в ванной и разглядывая себя в зеркале, присматривалась, ища хоть что-то. Взяв ножницы в руку, я отрезала первый пучок белых волос, нещадно укорачивая их и вмести с тем обрекая себя выглядеть иначе… Чуть старше или?.. Короткие, отстриженные до ушей волосы мне шли.       Мой новый, резко сменённый имидж в виде коротких, неровно отстриженных мною волос был одобрен и даже забавен для многих. Они тоже что-то меняли: прическу, даже цвет, особенно, конечно же, женская иерархия, а мужская была более консервативна в этом.       Элис придала более ровные линии моим волосам, а после предложила сходить по магазинам. Элис и Розалия — куда же без матерей.       Меня унесло в зоомагазин, туда, к аквариумам с красными рыбками. Моя кофта с открытыми щуплыми плечами и волосы, что были белее снега. Красное и белое — в моей голове кружились эти цвета. В дурмане я зачарованно смотрела, не отрываясь, на этих красных рыбок.       Снег и кровь…       Все ночи я бродила, иногда как лунатик, среди зелени или же сугробов. Мои босые ноги оставляли следы на снегу, но я не чувствовала тот колющий иглами холод. Ощущения были притуплены, словно я не в себе, я не я, и тело не ощущало, как когда-то ту, другую, жизнь.       Я не помню свою прошлую жизнь, хотя это неважно. Что с того, что я не буду помнить, кем была, как звали, кто был моими родителями? Только изредка всплывали мелкие кусочки воспоминаний.       Мои они или нет — не уверена.       Но всё же некоторые воспоминания были в тумане, как, например, то, что завелась насчёт того, что я узнала «Сумерки», ту книгу и фильм. Через какое-то время я почему-то вспомнила «Пятьдесят оттенков» и похожесть на них «Сумерек», ну, например, героини — обе серые мышки, которые неведомыми им силами цепляют главных героев. Популярные и красивые типичные женские романы, в которых ничем не выдающийся персонаж и умопомрачительный мужчина — эдакая сказка по возрастам: от малого до большого, у каждого поколения свой принц.       Я уверена, что никогда не мечтала о принце, я сама хотела быть принцем, сражаться и спасать, да, это было, но я не могу точно вспомнить — всё тот же туман позволял увидеть очертания силуэта, но не полностью.       Вот тут у меня чуть не лопнуло что-то в голове, когда я вдруг на минутку задумалась: а что, если в этом мире есть эти «Пятьдесят серых» и Белла теперь будит Мисс Стил, раз Эд её проигнорил? О-у-у-у.       Мой разум играл со мной в игры, позволяя воображению делать, что хочет, и теперь приобрело противные крылышки и бякало вокруг меня. «А что, если это? А что, если то?» и тому подобное. Неприятная и раздражающая бредятина.       Отмахиваюсь от надоедливого насекомого, пытаясь убежать и тем самым покинуть поле борьбы, желая что-либо понять, но нападения столь безжалостные, цепляющиеся и лезущие во все пределы: в глаза, за шиворот, вызывают лишь писк, отвращение и попытку уничтожить, размазывая по себе то, что причиняет дискомфорт. Отвращение, мерзость, пакость, дрянь.       Мне всегда хотелось либо бежать вместе с ветром в пустошах, не цепляясь не за что и ни за кого, кричать, пока не сломается всё то, что могло издавать крик.       Желания растворяются до белого и прозрачного.       Хочу уйти в беспамятство и неведение.

***

      Эдвард всегда смотрел на меня, я знала, но всегда прикидывалась незнающей, делая вид, что изредка замечаю его взгляд. Встречая его глаза, образуя одну линию из наших глаз, он не отводил их, хотя раньше отводил. Раньше он пытливо заглядывал в мои глаза, и я могла это понять, ведь редко ему удавалось приблизиться ко мне. Он понимал, что я избегала его, и покорно не подходил, был послушным. Я была нечто незримое, к чему не прислонишься, что не учуять, но ты знаешь, что оно есть и никуда не денется.       Сколько чувств, столько и печали. Чувств в нём было так много, и об этом, видимо, Эдвард не догадывался. Он как созидатель, что рано или поздно сойдёт с пьедестала, на который сам же себя водрузил, отстраняясь от живых им же во благо.       Наши с ним взгляды пересекались иногда больше обычного, и меня не покидало чувство, что он считает эти наши краткие встречи глазами. Он стремился быть около меня всё чаще, думаю, переломом для него стало то, что я с Эсми, Розали и Элис переехали на Северный полюс, туда, где есть только белые снега и холод, нет ни единой живой души, разве что животные, которые там обитают, но они находятся чуть поодаль того места, в котором были мы.       С того времени он не желал быть поодаль от меня, словно стал моим верным, преданным псом, лохматым, потрёпанным, уставшим, я видела его таким, чудно… В моих глазах он был как влюблённый соседский мальчишка, что мучился от осознания того, что всё было сначала загадкой, потом попыткой разгадать, но вместо того нужно было обратить внимание на, что всё это время кололо и заставляло быть таким рассеянным и болезненным.       Он не оставлял игру на фортепьяно, играл, как заведённый, когда я не удостаивала его взглядом. Казалось, я могу слушать его игру на фортепьяно вечность.

Сделай своей целью любовь?..

      Я знаю, что буду смотреть на этот огонь в его глазах и не делать ни шагу к нему навстречу, хоть уже поздно поворачиваться спиной. Времени у нас достаточно, но я не сдвинусь с места, я лишь сожалею, что всё так вышло, лучше б Эдвард был с Беллой.       Но кто я, чтобы решать, кого ему любить и с кем быть эту вечность?       Я слушала игру Эдварда, медленную, неторопливую, как вода, что постепенно стачивает все острые углы, на расстоянии. Он подбирал музыку, которая могла меня привлечь, заставив приблизиться, притягивая в эпицентр холодного солнца.       Я наблюдала за ним за его спиной, с боковой стороны, шаг за шагом сменяя расположения. Всё пришло к тому, что, когда я сидела рядом с ним и наблюдала, как его пальцы порхали по клавишам инструмента, он улыбался мне, ожидая, что я посмотрю на его улыбку и отвечу тем же. Не смотри на меня так, Эдвардино.

В его глазах читалось явно: Любовь — это свет, Отпугивающий темноту. Любовь — это как энергия, Бегущая, бегущая во мне. Я так влюблён в тебя.