Ближе

— Значит, женишься? Радости нет почти. Она вся испарилась, когда Саша позвонил и выпалил, не сомневаясь, что он его поддержит. И он смог, правда поздравил и передал Лизе привет. Почти искренне. Почти так, как надо. А сейчас… Вентиль равнодушия на максимум. Наверное, помогло бы рвущуюся, обжигающую ревность потушить, заглушить и успокоить. Если бы это пламя не горело в нём так давно, что не сердце, а выжженная земля, мёртвая, не нужная никому. А сам? Сам ведь женат. Не год и не два, десяток лет целый. Грёбаные двойные стандарты. Но не до правил, не до логики, не до разумных объяснений, когда больно так, что хочется свернуться в клубок и не выходить никуда. Остаётся только презрение к самому себе и всё более ясное осознание с каждым днём, что как бы себя самого не ненавидел, рад за Сашу не будет никогда. Потому что для него это словно отдать часть себя. Знать, что теперь не его на законном уровне. Грёбаные двойные стандарты. Его личная трагедия с гомерическим смехом судьбы на заднем плане. — Что с тобой? Для тебя это не новость, — отвечает некоторое время спустя Скичко, явно обеспокоенный его пустым взглядом. Он надеется изо всех сил, что действительно пустой, а не раненый, побитый и измученный, как он сам. — Теперь всё будет иначе… — к чему эти откровения? К чему говорить это, как в сопливой мелодраме пытаться изменить всё в последний момент? Они не в мыльной опере, не в сказке и не в диснеевских мультах, где рояли в кустах на каждом шагу да бесконечная вера в то, что все получат своё «долго и счастливо». —Эй, ну ты чего? — подвигается ближе и прикасается пальцами к щеке легонько, словно пёрышко. Едва уловимое касание — тёплой волной в груди и воспоминаниями, которые затереть он так и не смог. Катализатор картинок, образов, ощущений, которых вдруг стало много, до головокружения и сбившегося дыхания. —Обещай мне… — он шепчет в бреду, зная, что Саша не откажет. И от этого иррационально тепло, как-то спокойно в беснующемся хаосе. Скичко кивает, доверчиво так, что не Вова не может не улыбнуться, а после посылает принципы к чёрту, принимая то, что он эгоист, лицемер и урод. Подаётся вперёд, целует и благодарит неизвестно кого за то, что они оба сейчас сидят. Потому что он слышит стон, который дробит ему кости, превращает их в желе, а нервные окончания счёсывает настолько, что ему кажется, что все действия на автомате и даже вопреки желаниям. Вентили сорвало окончательно. Это безумие. Касаться его, трепетно, нежно. Откуда столько нежности этой и ласки в нём? Он сам — сгусток эмоций, среди которых помутившийся рассудок улавливает одно. «Ближе, хочу быть ближе». Это наваждение. Как тогда, в комнате за кулисами Евровидения. Когда хотелось умереть от переполнявшего желания, от необходимости, от правильности происходящего. С ума сойти от искр между ними. Дать разгореться пожару, обратить всё в стихийное бедствие и наплевать на меры предосторожности. Если лавина — то с головой. Если ураган — то найти опору в нём, позволяя всем запретам улететь насовсем. Это помешательство. Ждать каждой встречи, изнывать, зная, каково слизывать капельки пота с виска и утыкаться носом в ключицу, слыша биение сердца. Ждать каждой встречи и продолжать притворяться, что ничего не было. Это запрет, табу, нарушать которое ни один здравомыслящий человек не стал бы. Но пока Саша в его руках плавится от ощущений, дышит тяжело, отзывается на его прикосновения, можно посылать здравый смысл куда подальше. И обнимать, ласкать, целовать… Это неправильно. Но в момент, когда Саша хрипит неразборчиво что-то, что после ударяет по голове и вонзается десятком игл в мозг, Вова понимает. Это то самое, хрупкое, неосязаемое и настоящее. Страшное, пугающее и долгожданное. Из двух слогов, на ту самую букву, что наперекор всем доводам рассудка, назло обстоятельствам. И ему ничего другого не надо.