Liebe ist fuer alle da

And I know a place where no one is likely to pass and you don’t care if it’s late and you don’t care if you’re lost and though you don’t agree then you don’t refuse if it’s the last thing that I’ll ever do I’m gonna get you

      Первый раз он увидел её погожим днем: английское солнце щедро разбросало блики на каштановые волосы, заставило сощурить карие глаза. Она громко смеялась в окружении друзей, обнажая ровный ряд здоровой зубной эмали и держа под руку темнокожего парня — настоящая картинка из рекламы кредитов для молодых семей. Беззаботная жизнь первокурсников — он уже и забыл, каково это. А может, никогда и не знал. Мельком скользнув взглядом по учебникам, которые она прижимала к груди свободной рукой — «Теоретическая физика» — он чуть разочарованно вздохнул: она явно не на его факультете. Они поравнялись, но он даже не был уверен, что она заметила его среди одинаково спешащих куда-то молодых людей.       Он был подающим самые радужные надежды аспирантом, его докторская была написана уже больше чем наполовину. Профессора хвалили его, чопорный строгий отец оставил в относительном покое. Все шло очень хорошо, он оправдывал возложенные со всех сторон ожидания. Быстрым шагом зайдя на свою кафедру, Хакс направился прямиком к доске объявлений, где уже должно было быть вывешено расписание на следующий семестр. И, конечно же, оно было на месте. Однако, привычно скользнув внимательным взглядом по части таблицы с собственным факультетом, он не нашел своего имени. Хакс перепроверил еще раз: наверное, он просто пропустил. И еще раз — ничего. Между его лопаток медленно покатилась капля холодного пота. Его не могли отстранить от преподавания совсем: он узнал бы заранее. Значит, ему дали общие предметы у младшекурсников. Это не было совсем уж позорно, но это точно нельзя было считать наградой или продвижением. Справиться с этим мог любой преподаватель, это было просто, а следовательно, не считалось почетным. Его отодвинули назад. Ему нужно было скорее заканчивать докторскую, нужно было больше работать — он практически дописал монографию, а на жестком диске лежали две готовые статьи. Он больше не допустит такой ситуации. Никогда. Пробежав глазами по остальному расписанию, он понял, что в этом году его обошла высокая блондинка Фазма. Хакс не мог сказать о ней ничего определенно плохого, чтобы иметь право злиться. Он знал, что старый профессор Сноук, заведующий кафедрой, и его отец никогда не были в хороших отношениях. Если подумать — причину можно было найти. Можно постараться и вовсе не обращать на это никакого внимания — ничего страшного в действительности не случилось. Но он чувствовал, как его руки становились ледяными, а резкая боль в большом пальце левой руки была единственным, что позволяло сохранять внешнее безразличие. Простояв еще минуту, он вылетел из комнаты так же стремительно, как зашел в неё. Он не умел проигрывать. Совсем. Он не допускал даже намека на проигрыш.       С каждых шести утра каждого дня он выполнял положенный ему ритуал, претерпевший лишь незначительные изменения вместе с взрослением. Его одежда была безукоризненно выглажена, кровать заправлена без единой складочки, он всегда носил с собой как минимум три расчески для разных нужд, щетки для обуви и брюк, перьевую ручку, блокнот в черной обложке из натуральной кожи, пилочку для ногтей, два вида жвачки, антисептик для рук, сухие и влажные салфетки, внешний аккумулятор для смартфона, запасные наушники-вкладыши, солнечные очки, зонт, упаковку пластырей, два стандарта таблеток от головной боли и изжоги — на всякий случай, и еще много самых разных мелочей. В классический строгий портфель помещался и легкий металлический ноутбук в 13 дюймов, на всех поверхностях которого, конечно же, не было ни одного отпечатка или развода. Возвращаясь из университета или библиотеки домой, он обязательно менял рабочий костюм на простые темно-синие джинсы и кипенно белую футболку, натягивал коричневый свитер крупной вязки и выходил на аллею у дома, чтобы пройтись положенные сорок минут. Каждый день он прокручивал в голове текст уже написанной им работы, намечая про себя, какие изменения нужно будет внести завтра, пока прохладный влажный ветер взлохмачивал его идеально уложенные рыжие пряди. Затем, возвращаясь домой, заходил за молоком и пышкой, которую обязательно съест утром, составлял расписание, пробегался глазами по темам семинаров, которые должен будет провести, раздевался, аккуратно складывая одежду стопкой на специально отведенном для этого стуле, и ложился спать, проскальзывая под одеяло с особой аккуратностью. Он всегда спал на спине, вытянув руки вдоль тела, около пяти часов. Ему почти не снились сны. Пока он не встретил её еще раз.       Он быстрым шагом вошел в небольшую комнату аудитории молча, ровно за пять минут до начала занятия. Щелкнул застежками любимого портфеля, доставая ноутбук и блокнот, расстегнул черный пиджак, садясь. Он был готов, неудовольствие назначением, кажется, отошло на второй план. Предметы на поверхности стола лежали под идеально прямыми углами по отношению к краям столешницы. Он перепроверил два раза. Пластырь был на трех пальцах левой руки, но это его не заботило. Вчера вечером ему позвонил отец — разговор был не самым приятным. Услышав новость о том, на какие факультеты назначен его сын, известный в академических кругах лингвист Брендол Хакс разразился бранью, которую нельзя отыскать в обычном толковом словаре.       Хаксу всегда было тяжело слушать критику от отца. Ничего не изменилось, даже когда он вырос. Стало только хуже. Правое веко неприятно подергивало. Кажется, рыжие волосы лежали неидеально — Хакс испытывал дискомфорт. Но выйти и расчесаться он уже не успел бы, оставалось две минуты. Он не мог опоздать с началом первого в семестре семинара. Аудитория постепенно заполнялась, но Хакс, перечитывая план занятия, не обращал внимания на людей, заходивших в дверь. Все должно пройти идеально. Последней в двери ввалилась шумная компания: темнокожий неуклюжий парень в кожаной куртке, невысокая круглолицая девушка явно азиатского происхождения и она. Он заметил её боковым зрением и поднял глаза от экрана. В ней было что-то завораживающее: нахальные искры в глазах отдавали золотом, узкие, песочного цвета бриджи слишком туго обтягивали бедра, волосы были собраны в несуразные растрепанные пучки. Она смеялась громче всех, убирая телефон в новомодную сумку-пояс. В глаза бросались её белые кроссовки с черными неопрятными царапинами на кайме подошвы, крошки на воротнике и отсутствие косметики. Но даже несмотря на это она была прекрасна. С трудом заставив себя оторвать взгляд, когда она уже устроилась на единственном свободном месте за последним столом, он глянул на часы.       Он опоздал с началом на три минуты. Хакс сжал кулаки под столешницей. — Добрый день, давайте начнем. Меня зовут Армитаж Хакс, мы будем встречаться один раз в две недели весь текущий семестр. Экзамен будете сдавать мне. Предупреждаю, оценивается всё: посещаемость, работа на семинарах и итоговый ответ. Желаю удачи. Все шло как обычно: он начал с переклички. Её звали Рэй. Он не помнил, чтобы когда-нибудь слышал подобное имя. Луч, но с ошибкой. Ей очень шло. Она была неспокойной: смотрела в окно, тихо посмеивалась, прикрывая рот рукой, когда её друг — его звали Финн — шептал ей что-то, четыре раза уронила карандаш с раздражающе звонким стуком. Хакс не понимал, почему до сих пор не одернул её, наблюдая за суетой, которую она создавала. Но он просто продолжал рассказывать. И наблюдать. Экономическая теория в поверхностном варианте была скучной даже для него. А первое занятие, подразумевающее вводную информацию и историю изучения предмета, — и подавно. Студенты были вялыми, никто не задавал вопросов. После тридцати минут рассказа он остановился на полуслове, не сумев скрыть легкого удивления на лице, когда она подняла руку. — Что вам, мисс Кеноби? — Он постарался звучать как можно строже. — Я бы хотела задать несколько вопросов… Он отвечал — она цеплялась за его ответ и парировала. Нельзя было не отметить, что её выпады были остроумными. Ей будто доставляло удовольствие пытаться поймать его на незнании, заставить ошибиться. Должно быть, в её глазах он был всего лишь молодым аспирантом, который обязательно должен был запнуться, уронив свой авторитет. Атмосфера была достаточно напряженной — их слушали все. Темнокожий парень рядом с ней то и дело подпихивал её, шепотом прося перестать. Это было даже в какой-то степени интересно. Гораздо интереснее, чем Хакс хотел бы считать. Но он так и не закончил тему, которую должен был. Возможно, в этом и состояла её цель. — К следующему семинару подготовьте эссе по любому историческому отрезку. Отошлите мне на почту. В кармане своих чёрных брюк с идеально проглаженными складками, он расцарапал уже четвертый палец. Хорошо, что у него всегда был пластырь.       Они сталкивались все чаще и чаще. В залитых солнцем коридорах, в шумной университетской столовой, между стеллажами библиотеки — везде была она. Она преследовала его, или он начал следить за ней — это не имело большого значения. Но чем больше Хакс наблюдал её, тем больше она занимала его мысли. Она всегда была окружена людьми, но будто бы была одна. Её красивые, со слегка нависающими надбровными дугами глаза часто смотрели отрешенно, будто бы в пустоту. Она смеялась почти автоматически, рассеянно забывала свои вещи, а потом бегом возвращалась за ними. Не было и дня, чтобы, наблюдая её за ланчем, он не увидел, как она роняет на себя кусок сэндвича или каплю мороженого. Её лицо было скуластым, а челюсть непропорционально широкой, но это только добавляло ей очарования. Она предпочитала оверсайз-свитеры и узкие джинсы. Ей очень шли немыслимо длинные шарфы из летящей ткани, обернутые вокруг её не слишком длинной шеи. Отчего-то ему очень хотелось однажды схватить такой шарф за концы и потянуть. И тянуть, пока ткань не разорвалась бы с тошнотворным треском или из её горла не послышался бы сладкий хрип. Раньше он не думал о таком.       Хакс начал видеть сны. Возможно, впервые с раннего детства. Она, везде была она. В крови, сочащейся из надрезанной кожи, в царапинах и капающей на грудь слюне. Она была связана — тугой узел толстой веревки между бедер заметно надавливал на промежность. Она смотрела на него пьяными золотыми глазами, ерзала и стонала, стонала так, что кровь бурлила в его жилах. Он был в черной шинели, ворот рубашки давил на кадык. Вокруг все было из темного металла и материала, похожего на плотную пластмассу. Из огромных окон сочился рассеянный и слабый звездный свет. Он не знал, что это за место, но ему было хорошо здесь. Он был на своем месте. Он ощущал власть и контроль. Контроль такой безграничный и всеобъемлющий, что от одной мысли о нем он чувствовал, как нарастает возбуждение. Она была у его ног.       Он проспал будильник пять раз за последние две недели. Всего на пять-десять минут, но это было невыносимо. Хакс подскакивал на кровати, сбивая одеяло в комок, шумно дыша через сведенные в судороге зубы. От холодного пота майка прилипала к его бледной спине. Он начал забывать некоторые из своих вещей, судорожно собираясь на работу. Такого раньше не случалось. Никогда. И однажды он забыл пластырь.       Зима неумолимо приближалась. Кутаясь в серый длинный плащ и периодически поправляя восьмиклинку в тон, которую то и дело норовил сдуть ветер, он стоял у входа в старинное главное здание университета. У него не было занятий сегодня. Он должен был зайти в офис ректора за документами, а потом пойти в библиотеку. Его ждал расслабленный и размеренный день. Шумно вздохнув, Хакс поставил на согнутое на весу колено портфель и щелкнул застежками. Из расцарапанного у самого основания ногтя пальца обильно сочилась кровь, угрожая испортить идеальный внешний облик. Но пошарив свободной рукой в нужном отделении, он ничего не обнаружил. Затем проверил остальные. Ничего. Его ледяные глаза округлились от удивления. Это был первый раз со времени, как он себя помнил, когда он забыл что-то. Ему хотелось истерически расхохотаться. Сесть прямо на большую мраморную ступень, запрокинуть голову и смеяться, пока живот не стрельнет тягучей мышечной болью. Он не мог жить, как раньше, как жил всю свою жизнь. У него не получалось. Насыщенно-красная капля беззвучно приземлилась прямо у его начищенного ботинка. Посмотрев на неё, он наконец заметил, что стоит не один. — Здравствуйте. — Она улыбнулась той самой раздражающе широкой улыбкой. — Добрый день. — Голос Хакса звучал глухо, сдавленно. Ему не хотелось разговаривать. Тем более с ней. Она молча смотрела на него, медленно скользя глазами от капли крови у его ботинка вверх: вдоль безукоризненно прямых стрелок его брюк, по пуговицам плаща и узлу галстука до сжатых в линию губ, резко очерченных скул и нескольких выбившихся медных прядей. Будто бы проводила невидимую золотую линию по его телу. Он не двигался, отведя взгляд. Разговор не начинался. Хакс молчал — она тоже. — Простите, мисс Кеноби, я должен… — Я знаю о том, что вы делаете со своими руками. — Она перебила его, ни капли не смутившись этого. — Я заметила еще на первом семинаре. Хакс перевел взгляд на её загорелое лицо. На нем не было и следа сочувствия или жалости. Что-то плутовское и уверенное сквозило во всех её чертах. Она все еще улыбалась, но теперь только губами, поглядывая исподлобья и оставляя глаза нетронутыми добродушием. Хакс никак не мог понять, что это было за выражение. — Боюсь, это не ваше дело, — произнес он тише, чем должен был. — Все верно, не моё. — Она достала из поясной сумки будто бы заранее заготовленный розовый пластырь. — Возьмите. Он открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Молча передав ему яркий пластырь, она ушла. Рассеянно проводив её взглядом, он улыбнулся краями губ. Он не мог жить, как прежде.