Liebe ist fuer alle da

      С каждым днем потребность в ней усиливалась. Простых пересечений в общественных местах и университете было уже недостаточно. Сны становились все навязчивей: в них он занимался с ней грубой любовью, шлепал, кусал и заламывал, облизывал. Он брал, брал все, в чем нуждался. Она смотрела на него там теми самыми золотыми глазами, в которых отражалась не только непроницаемая холодность, но и что-то обреченное, но хищное, довольное. В одном из самых ярких снов, стоя на коленях, она давилась его членом: по хаосу веснушек на щеках стекали слезы, теряясь за линей подбородка. Руки были связаны за спиной его ремнем с тяжелой железной бляшкой. Хакс держал её каштановые волосы в затянутом перчаткой кулаке, растрепав нелепые три пучка на затылке. Ухмыляясь, он бил её по щекам: не сильно, но звонко, оставляя бледные, быстро краснеющие отпечатки. А она смотрела и смотрела, прищурившись, — на него, в самую его уродливую суть. И по какой-то причине он был уверен, что её все устраивало. Во время ежедневной прогулки он больше не размышлял о научной работе.       Ему хотелось больше, чем просто видеть её, наспех жующей ланч рядом с друзьями. Ему нужно было узнать о ней больше. Сначала он провожал её взглядом, стараясь быть как можно более незаметным, слушал обрывки разговоров, если получалось. Так ему стало известно, что Рэй росла сиротой с раннего детства, что она любила свою учебу, ходила на фехтование и увлекалась робототехникой. Хакс умел быть внимательным, если это было нужно. Информация о ней вызвала в нем сочувствие, принятие и еще большую алчность. Он хотел — нет — ему необходимо было знать о ней все, что могло быть доступно.       Поэтому теперь он провожал её издалека: по другой стороне улицы или просто на значительном расстоянии. Он шел за ней от университета до общежития, а потом, если удавалось, следовал до спортивного комплекса и обратно. Работа могла подождать, ведь если он не увидел бы её хотя бы мельком, он все равно не смог бы работать. Однажды с ней шел её темнокожий приятель. Хакс был уверен, что они встречаются: она практически всегда была в его компании, их соприкосновения были непринужденными, естественными. Он замечал, как парень смотрит на её фигуру, как очерчивает мутным от похоти взглядом изгибы её подтянутого молодого тела. Каждый раз, когда Хакс видел это, ему хотелось причинить себе еще больше боли, чтобы перестать думать и забыться в пронзительном физическом ощущении, но он ограничивался только пальцами. На них почти не осталось живого места. Но потом он узнал, что ошибался. Финн — кажется, так его звали — попытался приобнять её, когда они возвращались с поздних последних пар, но она грубо его оттолкнула. До Хакса доносились крики их ссоры, но он не мог разобрать всего. Кажется, там было что-то о том, что она свободна, а они только друзья, что она не нуждается в его, Финна, ухаживаниях, что её не нужно провожать и волноваться. Это было похоже на взрыв застарелого раздражения, но оно было во сто крат живее, чем всё её привычное показное веселье. Чтобы его случайно не заметили, Хакс поспешным шагом свернул за угол. Ему понравилось то, что он услышал.       Он не знал, в какой комнате и на каком этаже она живет, только адрес. И почти на каждой прогулке ноги несли его туда. Ему хотелось быть ближе, ощущать её присутствие в его жизни. Иногда он брал с собой книгу, садился на одну из тех лавок под деревьями, которые нельзя было заметить, проходя по её обычному маршруту. Поглядывая на разбавляющие темную серость здания желтые окна сквозь голые ветви, он представлял, как она готовится к очередному семинару, как переодевается, снимая с себя один слой ненужной одежды за другим, как выходит из душа, туго обмотанная коротким полотенцем, как наносит на стройные ноги молочко для тела, как расчесывает густые волосы и потягивается перед сном. Он не знал, делала ли они что-то из этого в реальности. И это в самом деле не было особенно важным. В один из таких вечеров Хакс зачитался, не заметив, как она приблизилась к его засаде, очевидно узнав его. Он ожидал встретить удивление или гнев, но увидел лишь сощуренные глаза и ухмылку. Это длилось всего мгновение, а затем она молча прошла дальше. Не обернулась и не остановилась. Будто бы она всё о нём знала, знала, что он смотрел ей вслед. Будто бы она была довольна этим.       Семестр заканчивался, и он ощущал надвигающуюся лавину паники. Их встречи на его семинарах были самым нервным, но упоительным временем за последние несколько месяцев. Он мог, практически не таясь, наслаждаться наблюдением за ней, смотреть в её умные и загадочные глаза. Они были близко. Порой, рассказывая очередную тему, он будто бы случайно задерживался около неё. С такого расстояния Хакс мог ощутить запах, исходящий от её тела: что-то сладкое вперемешку с книжной пылью и металлом. Но этот день все-таки наступил. Привычным быстрым шагом влетев в кабинет, он достал стопку билетов из портфеля и разложил их тремя аккуратными стопками. Предполагалось, что студенты должны были взять по одному из каждой. Ведомость и ручка лежали прямо перед ним, строго параллельно друг другу. Подписав зачетку и поставив оценку в графу с фамилией студента убористым каллиграфическим почерком, Хакс возвращал предметы строго на прежнее место. Это было сложно: все пальцы его правой руки были заклеены, что сильно снижало их чувствительность. Ему приходилось поправлять себя. Когда подошла её очередь, она ответила идеально, у него не было даже формального повода отправить её на пересдачу. Он хотел и не хотел этого одновременно. Скоропостижно переборов себя, Хакс уже хотел было отдать ей зачетку, как зазвонил его телефон. Номер был в телефонной книге — их семейный юрист. Он не звонил без веской причины. Извинившись, Хакс ответил. — Добрый день, Армитаж. Вы можете говорить? — Да, конечно, слушаю вас. — С прискорбием вынужден сообщить, что ваш отец скончался сегодня утром. — Мужчина откашлялся, замявшись. — По его завещанию, все состояние переходит к вам. Похороны организую я, он выделил для этого средства. Не переживайте. Зайдете ко мне в офис, как у вас будет минутка.       Время растянулось, как хорошо разжеванная жвачка. И без того бледное лицо Хакса приобрело мертвецки зеленоватый оттенок. Он закончил вызов и, положив телефон на его обычное место, поправил его по меньшей мере три раза. Казалось, что все лежит не ровно, нужно было переложить все предметы еще раз. И еще. И еще. Но тут он ощутил резкую боль на тыльной стороне кисти. Перегнувшись через составленные в стык столешницы, она сильно стиснула кожу его запястья мозолистыми пальцами. Так, что синяк, который непременно появится завтра, наверняка будет черным. По какой-то причине она знала, что ему нужно.       Экзамен закончился, но он не помнил последней его части: ни как слушал ответы, ни что ставил, ни как занес ведомость на кафедру. На ватных ногах он вышел из здания. Солнце закатывалось за горизонт, на улицах вспыхивали первые фонари. Ему хотелось выпить. Ни о чем не думая, не разбирая дороги, он дошел до паба, где иногда бывал с приятелями. Две водки со льдом ушли очень быстро. Хакс не хотел терять реальность, но и не хотел в ней оставаться. Он устал, он очень устал. Руки болели так, что завтра он, должно быть, не сможет взять в руку не только ручку, но даже стакан с водой. Свежий воздух навалился на него холодным водопадом, освежая мысли. И одна из них была самой яркой, раздражающим лезвием разрезала все остальные. Ему нужно было найти её. Дома мелькали вслед за улицами: он почти бежал. Сегодня у неё должна была быть тренировка. Она всегда возвращалась по темному скверу, где он обычно наблюдал за окнами. Одна. Хакс сорвался на бег.       Он заметил её со спины. Спортивная одежда и дутая куртка. Неизменный шарф и тонкая шапка, из-под которой торчали пряди волос. Он тяжело опустил руку ей на плечо и резко потащил за собой в узкий безлюдный проулок. Она пыталась сопротивляться, но не кричала. Он молчал, шумно выдыхая через судорожно стиснутые зубы. Он был значительно сильнее. Ему нужно, нужно, нужно. Ему было нужно это. Грубо толкнув её к кирпичной стене, Хакс вцепился в её горло двумя руками, заставляя встать на самые кончики пальцев в поиске опоры. Она была сильной, она могла бы сопротивляться: пнуть, попытаться ударить в лицо. Но вместо этого она лишь хрипло дышала, поглядывая на него через полуопущенные ресницы. В её зрачках отражался далекий свет фонаря, делая их похожими на зловещие маяки, мигающие, когда она моргала. Не было улыбки, но не было и отвращения. Смирение. Его хотелось раздавить. Не выдержав, он прижался обветренными губами к её рту, сильно прикусывая. Ему хотелось почувствовать кровь — и он её почувствовал, вместе с клубничным вкусом бальзама для губ. Оставив одну руку на её горле, другой он нащупал крутой изгиб её бедра, с силой сжимая его. Под пальцами истерично скакал её пульс и разливалось тепло. Жар. Это пьянило сильнее водки. Значительно. Она застонала. Скорее от боли, чем от удовольствия.       Резким движением Хакс перевернул её лицом к стене, заставляя прогнуться в пояснице. Удерживать тонкие запястья одной рукой и стягивать её треники другой было не слишком удобно, но он справился. Проведя двумя пальцами по её промежности, он криво улыбнулся: она уже была влажной. Первый толчок был самым головокружительным. Он был лучше, чем последующий оргазм, он был кульминацией, он был точкой невозврата, катарсисом, началом настоящей жизни. До этого момента его существование было будто бы блеклым черно-белым подобием того океана ощущений, который затопил сознание сейчас. Хакс вколачивался сильно, его рыжие волосы растрепались, а изящные крылья аристократического носа раздувались с каждым вздохом. Несколько раз он сильно ударил её по ягодице, от чего она взвизгивала с придыханием. Наклонившись и прислонившись грудью к её спине, Хакс вдохнул запах её волос, прикрывая глаза. Мокрые шлепки, жар её тонкого тела, хриплые судорожные вздохи, прохлада позднего вечера, запах её пота и биение сердца, которое он ощущал своим большим пальцем на её запястье — не было на свете ничего более реального, чем это. Если бы кто-то сейчас увидел его, то подумал, что он сошел с ума — настолько безумно восторженным было его лицо. Должно быть, так и было. Он сошел с ума. Из-за неё. Протяжно простонав, он кончил на её спину. Резким движением стянув с неё шарф, он вытер семя, затем развернулся и побрел домой. Его кулак будто бы свело — он так и не выкинул этот кусок ткани.       В ту ночь, вернувшись домой, Хакс не смог уснуть. Многократно перекатываясь с боку на бок, он следил за мелькающими тенями и бликами, рассыпанными по стенам. Они проникали через окно и занавески, а шелест редких машин и стук веток о стекло разбавляли гробовую тишину. Произошедшее, кажется, отпечаталось на изнанке его век. Он хотел и боялся ощутить это снова. Ему нужно было как можно скорее забрать документы из университета, ему нужно было уехать в другой город. Возможно, она уже отправилась в полицию. Он вздрагивал от каждого шороха, его ступни не могли согреться, а в животе образовалась отвратительная воронка волнения. Он ждал, что с минуты на минуту они ворвутся в квартиру, вытащат его из холодной постели, скрутят лицом в пол. Это был самый вероятный исход. Но теперь у него были деньги. Много денег. Состояние его отца, несмотря на то, что сам Хакс был рожден вне брака, перешло к нему. Есть шанс, что он смог бы откупиться. Но он не жалел. Ни на секунду не жалел о том, что сделал. Он пытался найти в себе какой-то стыд, чувство вины или угрызения совести, но внутри было только сытое спокойное животное. Ни одна женщина, ни одно дело или занятие не давали ему этого прежде. Нет, все случилось так, как должно было случиться.       Он не выходил из своей квартиры несколько дней. В перерыве между семестрами ему не обязательно было появляться на кафедре. Сославшись на необходимость работы над докторской, он переживал периоды лихорадочного волнения и странного сытого довольства. Его уже почти не страшил исход. Чем больше он прокручивал в голове всю сцену, чем больше он смаковал детали, тем больше ему хотелось оказаться там вновь.       Каждые два часа по им же составленному расписанию он подходил к полке, где лежали его сокровища и поправлял их: тот самый розовый пластырь со следами его крови, оброненная ею ручка и фантик от конфеты, который он смог подобрать без подозрений, план её ответа на экзамене, а теперь еще и шарф. Он не мог сказать, зачем ему это. Но отчего-то прикосновения к этим предметам вызывали в нем волны жара и какое-то извращенное удовольствие. Он фантазировал, как она касалась их, как покусывала ручку, как капли пота с её затылка впитывались в ткань шарфа — это было восхитительно. Прошло меньше недели с того момента, как они стояли в той темной подворотне, а он уже скучал по ней. Ему все больше и больше хотелось увидеть её. Вряд ли она стала бы разговаривать или даже находиться с ним в одном помещении. Но Хакс мог бы снова проследить за ней издалека. По какой-то причине он не сомневался, что она продолжала вести свою обычную жизнь. И все так же пусто и широко улыбалась своим приятелям, гуляла с собакой и ходила в библиотеку. Только теперь её шею наверняка укрывал дополнительный слой летящей ткани — только так она могла бы скрыть лиловые отпечатки его пальцев. От этих мыслей кровь приливала к его члену все сильнее. Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. Он шумно выдохнул. Отсрочивать не было никакого смысла: если это полиция, то они выломают замок. Он встал, подошел к двери и медленно отодвинул щеколду. От удивления его рука безвольно упала к бедру. Там стояла она. Он угадал — её шея действительно была замотана плотнее, чем обычно. Взгляд был тяжелым, но прямым и уверенным. Она точно знала, зачем оказалась здесь. — Вас не было на кафедре, я… Профессор Сноук просил передать вам документы и дал мне ваш адрес… — рассеянно не закончив фразу, она неожиданно положила руку на его не слишком широкую грудь. — Хотите войти? — В его голосе мелькнула растерянность.       Рэй улыбнулась, по-настоящему — Хакс понял, что первый раз действительно видит её улыбку. Кожа под её ладонью горела огнем даже через ткань. Он сильно прикусил нижнюю губу. Солоноватый привкус моментально растворился в слюне. Она толкнула его внутрь единственным сильным движением, а дальше все происходило очень быстро: комком из тел, обрывков фраз и удовольствий.

***

      Они лежали на смятых простынях в его квартире. Одежда в беспорядке была разбросана по комнате — по ней легко можно было отследить их путь до кровати. Хакс лениво водил пальцем вокруг её темного соска, поглядывая на её довольное и раскрасневшееся от пощечин лицо через медные ресницы. Руки заживали. Пластырь так больше ему и не потребовался.