Liebe ist fuer alle da

Поддерживать связь было очень сложно. Хакс не был форсчувствительным, у них не было загадочных судьбоносных уз, вещих снов или прочей таинственной белиберды. Иногда он отправлял ей сообщение. Короткое, с адресом очередной захудалой гостиницы на краю изведанной галактики. А потом ждал ответа. Пару часов или несколько месяцев — тут уж как повезет. Иногда сообщение отправляла она, и он бросал все дела и мчался туда, куда она скажет. Ждал стандартные сутки — больше себе позволить не мог, а потом возвращался обратно. Это было обидно, но это была приятная обида, после которой в груди пронырливо свербило, смутно хотелось жалеть себя и плакать, будто его выкинули из будки под холодный дождь, будто он ей не нужен, будто он остался один в целом огромном мире. Он мог напиваться отвратительным виски, писать отвратительные стихи и печально смотреть с мостика отвратительного «Превосходства» немигающим взглядом. Гадкое, гнилое, как переспелые яблоки на стылой земле, удовольствие, разгорающееся в его нутре в эти моменты, странным образом проясняло голову после. Главное, что он быстро понял, — нужно уметь контролировать себя. Иначе он бы просто не продержался до следующей встречи. Зависимость, слепая тяга, иначе и не назовешь, хотя, снова поднимаясь на борт маленького корабля без опознавательных знаков, он убеждал себя, что это временно, что бросить можно будет в любой момент. Она всего лишь повстанка, враг, последний джедай, Рей. А он генерал Первого Ордена, второе лицо, претендующее на место первого, Армитаж Хакс. Но, несмотря на все меры предосторожности и самоконтроль, было тяжело. И тем приятнее были те разы, когда она все-таки приходила.

***

Началось все тогда, когда он вбежал в тронный зал и застал её неуклюже поднимающейся с зеркального черного пола: растрепанную, раскрасневшуюся, взмыленную. Её красивые, переливающиеся золотистыми минералами глаза смотрели недобро, прямо и властно. Смотрели так, что его колени стали ватными, а пальцы под тканью перчаток похолодели, как бывало всякий раз, когда его охватывало сильное волнение. Он потянулся к бластеру на поясе и открыл рот, чтобы приказать ей сдаться. Но она опередила его, сделала несколько решительных широких шагов к нему и крикнула: — Ты покажешь мне шаттл, на котором я смогу улететь. Ты скажешь мне коды доступа. Она выглядела так царственно в этот момент, что он не сразу нашелся, как ей ответить, но его рука свободно опустилась вдоль тела. Он забыл про бластер. — Неужели ты, мелкая девчонка, решила, что можешь мне указывать? Я… Но она не дала ему договорить, подойдя вплотную. — Ты дашь мне шаттл. Сейчас. Ты подчинишься мне. Она смотрела исподлобья, странным образом возвышаясь над ним, будучи ниже на целую голову. Он не знал, был ли зачарован этой нелепой Силой или что-то животное, настоящее подняло в нем голову и потянулось к ней, к её ногам извивающейся черной змеей. Когда она ударила его по лицу, он неожиданно для себя упал на колени. Пощечина не была сильной — он мог бы назвать её сладкой, если бы не потерял способность думать. — Шаттл ты найдешь за потайной дверью у выхода из лифта. Она справа. Нужно навалиться на панель. Там будет прямой коридор. Код доступа 1205… — он запнулся, — 1205198310041992. Несколько мгновений она смотрела на него холодно и изучающе, но потом её взгляд потеплел, окатив расплавленным золотом. — Хороший мальчик. — Она провела грязными пальцами по его идеально уложенным рыжим прядям. — Хороший.

***

В этот раз сообщение от неё пришло так же неожиданно, как и всегда. Комлинк тихо пискнул в кармане шинели, заставив холодок пробежать по позвонкам. Это был тот самый комлинк, особенный, который он завел специально для неё. В этот раз он прождал всего лишь четыре часа. В коротком сообщении с адресом она приказала ему стоять на коленях все время, пока он ждет. Он знал, что она опоздает: она всегда опаздывает. Ноги болели от неудобной позы и холодного деревянного пола, а гражданская одежда была до ужаса нелепой. Когда она избавит его от неё, будет намного лучше. Она вошла, как всегда, решительно, но даже не посмотрела в его сторону: взгляд нужно заслужить. Молча, без дополнительных распоряжений, он подполз к ней, чтобы расшнуровать и снять пыльные ботинки и потереться идеально выбритой щекой о её загорелую тонкую голень. Первое прикосновение она ему всегда разрешала. Скучала? Сначала она звонко отхлестала его по щекам, снимая один предмет его одежды за другим, а потом достала тонкий ремень из шлёвок на поясе и прошлась по бледной заднице. Качели ощущений кружили ему голову. Мягкое прикосновение, почти нежное. Острая горячая боль. И снова. И снова. Она довольно прищуривалась, когда, после удара, он не издавал ни звука, лишь вздрагивая всем телом. А он любовался ей, неотрывно следя за каждым движением своим полупрозрачным зеленоватым взглядом. Он думал о том, что было что-то особенно завораживающее в поблескивающей ниточке слюны, которая тянулась от её нижней губы прямо в его распахнутый рот. Она дарила ему удовольствие и тут же забирала его. Поглаживала раскрасневшуюся головку члена подушечками пальцев — так изящно, так мучительно, а потом била по нему наотмашь, отчего из его разбитых губ вырывался короткий стон: он не смог его удержать, как ни старался. За это она заставила его лечь на спину и села сверху, на нижнюю часть лица, покачивала бедрами, пока он не начинал задыхаться, конвульсивно скручиваясь под ней, как разрубленная надвое каракатица. Ни над одним отчетом или проектом он не старался так сильно, как над её наслаждением. Через несколько часов, должно быть, его язык побывал везде: от кончиков её пальцев на ногах до загривка. Она не давала ему кончить, снова и снова оттягивая разрядку. В какой-то момент он потерял пространство и время, провалившись в абсолютное безвременное ничто, где не было ни его тела, ни его проблем, ни переживаний, только далекий, еле различимый звон. Она управляла им безраздельно, а его топили облегчение и свобода. Когда он пришел в себя, она, как всегда, обнимала его, крепко прижавшись всем своим телом. И гладила по волосам, перебирая пряди, медленными касаниями растирая кожу головы. Так делала мама, когда он был ребенком. Так сделала она тогда. Горячее дыхание сквозь шепот грело его рыжую макушку: — Хороший мальчик. Хороший. Он улыбнулся куда-то в её выступающую ключицу, осторожно скользя рукой вверх по её крепкому бедру. За наказанием всегда следовала награда.