Liebe ist fuer alle da

Его изящные бледные ладони затянуты в белые перчатки. Теперь уже белые — императору не пристало носить черный, ведь он как слепящий свет, как непреложный абсолют, как истина в последней инстанции. Так он думает, когда одевается в белое каждое наступившее утро. Но в реальности перчатки нужны, чтобы надежно скрывать последнюю оставшуюся у него слабость. Он всегда мечтал, что станет тем, кем стал, мечтал, как его будут любить и бояться. Каждый день он слушает сбивчивые доклады подчиненных, нетерпеливо постукивая пальцами по подлокотнику. У него нет Силы, но есть злопамятность и жестокость. Ими он и выстлал путь к своей мечте. Он добился своего, страх всегда с ним. Только вот он не чужой, а его собственный. Но он нашел от него лекарство.

***

Всем известно, что случается с женщинами, попавшими в гарем к императору. Никто из них не проживает там и месяца: все недостаточно идеальны, никто из них не знает, что ему нужно. Самых красивых из них разбирают старшие офицеры. Самых провинившихся расстреливают, как чумных животных. Но есть два исключения. Иногда он даже берет их с собой, когда летает по галактике на своем огромном «Превосходстве», как и сейчас. Их нельзя назвать красивыми: одна из них раскосая, мелкоглазая, с маленьким и слишком фигуристым телом, а вторая плоскогрудая, с массивной челюстью и угловатая, как мальчишка. Словом, мусор. Но об этом никто не знает, кроме него, разумеется. Обе вышагивают, замотанные в плотную белую летящую ткань с головы до пят, прямо за спиной императора безо всякого принуждения, в кольце его личной охраны. Даже глаза их никто не видел никогда: бликующая поверхность тонированного стекла намордников не оставляет и шанса. Они обе знают его секрет. Нет, страшным его не назвать. Но раньше его знали только Кайло и отец. И они оба мертвы. Все, кто когда-либо стоял у него на пути, ушли в небытие, но тревога, зародившаяся еще там, в далеком детстве, преследует его тенью темных крыльев за спиной. Все, что он чувствует изо дня в день, — зуд. Он пожирает его изнутри, фантомный и неутолимый. Его ногти всегда коротки и ухожены, чтобы соскабливать как можно меньше тонкой кожи. Но красные борозды покрывают его кисти с того самого момента, как его разлучили с матерью. И он выскабливает кусочки своей кожи из-под ногтей, чтобы провести ими по запястью снова, со свистом выдыхая через сжатые в судороге челюсти и закатывая прикрытые дрожащими веками раскрасневшиеся глаза. Кажется, от этого узел, давящий под солнечным сплетением, чуть ослабевает. Но никогда совсем.

***

А потом, после дня полного непрекращающегося напряжения, он возвращается в каюту, больше напоминающую апартаменты, — ведь раньше её занимал Сноук, а потом и Кайло, — и отпирает дверь при помощи отпечатка ладони. И неизменно натыкается на двух женщин, стоящих на коленях в нескольких шагах от входа. Яркий до рези в глазах свет из коридора офицерского этажа быстро проскальзывает по их спокойным лицам и оголенным грудям, а затем исчезает за захлопнувшимися дверьми. Тусклая красная подсветка льется из ниш в потолке, создавая сюрреалистичное ощущение порнографического голофильма. Он громко выдыхает, разжижая кисель тишины. Коротышка подходит первой. Снова опускаясь перед ним на колени, она снимает с него сапоги, а затем, распрямившись с неожиданной для неё грацией, отстегивает осточертевший ему плащ. Пышная, правильной формы грудь колышется вслед за её движениями, и он зачем-то удерживается от желания сжать и скользнуть ниже, прямо к её мягкому животу. Вторая, более решительная, менее покорная, быстро избавляет его от кителя и накидывает его на свои сильные для женщины плечи: она всегда и везде мерзнет, даже после стольких лет. Она подводит его к его любимому креслу, и не ясно, кто именно ведущий, а кто ведомый. Он благодарен, потому что знает, что она может ощущать его настроение лучше, чем кто-либо другой. Когда-то её стягивали десятки тонких ремешков из кожи исаламири, чтобы спеленать, удержать ураганом рвущуюся из неё мощь и отчаяние — ведь она осталась одна, самая последняя, самая сильная, самая одинокая. А теперь она здесь, и с такого расстояния её веснушки можно разглядеть даже при таком скудном свете. Не удержавшись, он торопит события, легко целуя её тонкие губы. И тут же ощущает, как пухлая ладошка другой мягко скользит вверх по спине, от чего его плечи ощутимо расслабляются. Лучшее всегда достается самому достойному. Опустившись на раскиданные вокруг подушки, каждая из них расстегивает манжеты его белоснежной, флуоресцентно светящейся в полумраке рубашки. Когда первая аккуратно касается его мизинца мягкими теплыми губами маленького рта, дрожь пробегает по его телу, поднимая коротко стриженные волоски на затылке. Она скользит языком по длинной, еще кровоточащей царапине, и саднящая боль смешивается с нежностью этого прикосновения. Второй же никогда не были известны полумеры: она принимает сразу два его пальца, посасывая с пошлым хлюпающим звуком. Прохладные дорожки быстро высыхающей слюны ощущаются кубиками льда под раскрасневшейся кожей. Каждая из них зализывает его маленькие ранения так увлеченно, что порой ему кажется, что это пьянит от удовольствия не его одного. Стон низким звуком клокочет в его гортани. Роуз поднимается и передает другой флакончик бакты со столика рядом, а сама проворно седлает одно его колено. Второе она привычно уступает Рей, растирающей бакту по коже его рук. Он шипит от нестерпимого жжения, но ласковые руки обнимают его, баюкают, горячие тела прижимаются к груди, и он откидывается на подголовник без единой тревожной мысли. Впервые за день Армитаж Хакс чувствует только нежность. Все его мечты сбылись.